Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Глава сорок вторая
Я сидела в машине с включенным мотором в парковочном гараже фитнес-центра. Сперва я до отказа включила отопление, потом выключила и на полную включила вентиляцию. Перед глазами расплывалось, будто между мной и миром висела завеса воды – наверное, от всех этих усилий. Внутри, под лбом, пульсировала кровь – совсем неплохое ощущение. Я чувствовала эйфорию и думала о слове «ассорти». Стала повторять его, как мантру в ритме пульса: «ассорти». «Ассорти». «Ассорти». «Ассорти».
Достала телефон, вытащила на экран номер отца.
Привет, па, – набрала я. Потом удалила.
Вытащила номер матери. Прикинула три эмодзи: лама, тюльпан, машущая рука. Стерла все.
Вытащила номер домашнего Мириам. И набрала. Глава сорок третья
Трубку сняла Мириам.
– А, это ты, хорошо, – сказала я. – А то еще твои родные подумают, что я тебя преследую. В общем, на самом-то деле я звоню только сказать спасибо за такой чудесный шаббат.
– Это Аяла, – ответил голос с той стороны.
– Упс! – сказала я. – Привет. А Мириам есть?
Я не назвалась, но она, конечно, поняла.
– Секунду.
Она не поздоровалась, не спросила, как жизнь.
Слышен был шорох, когда она положила трубку, потом ее голос позвал:
– Мириам, к телефону!
– Да? – отозвалась в трубку Мириам.
– Привет, это Рэйчел.
– Привет!
Слышно было, что она рада.
– Я только хотела сказать большое спасибо за чудесный уик-энд, – сказала я. – И родителям передай от меня спасибо.
– Передам. Нам всем было очень приятно.
Что говорить дальше, я не знала.
– Ты сегодня работала? – спросила я.
– Да, но только с двух до семи. Утреннюю смену взял на себя один родственник. Дов – он ленивый шлимейл и давно эту смену задолжал.
Мне нравилась ее самоуверенность. Обычно я не люблю людей, которые всегда считают себя правыми, но ее вера в собственный здравый смысл подкупала.
Она не спросила, как у меня день прошел, и это было хорошо, потому что у меня не было охоты это обсуждать. Но в разговоре наступило молчание. Интересно, ей оно так же неловко, как мне? Пожалуй, вряд ли. Скорее всего, Мириам совершенно спокойно относится к незаполненным паузам, мирно живет в пространстве тишины, существует в нем и дает существовать ему. Я пытаюсь притвориться, что меня это тоже устраивает, как будто ничего нет естественнее, как сидеть рядом с телефоном и молчать. Потом я слышу фоном человеческую речь.
– Это твои родные там? Не хочу тебя задерживать.
– Да нет, – говорит она. – На самом деле я в своей комнате, смотрю кино. Кларк Гейбл и Джин Харлоу. Что-то про лодку или в этом роде. Я с середины включила.
– Хороший фильм?
– Нормальный.
– Ага, – отвечаю я.
Я погуглила у себя на телефоне тот кинотеатр, где мы смотрели «Загадку». На этой неделе там «Двенадцать разгневанных мужчин» и «Все о Еве».
– А ты знаешь, что сейчас идет? – спросила я. – «Все о Еве».
Она ничего не сказала.
– Тебе Бетт Дэвис нравится?
– На самом деле нет. Но я пойду, если хочешь.
– А есть еще «Двенадцать разгневанных мужчин».
– Нет, разгневанных мужчин не надо. – Она засмеялась. – «Все о Еве» подойдет.
– Отлично! – обрадовалась я. – Хочешь опять в «Золотого дракона»?
– Естественно. А вообще-то я знаю еще одно заведение, классный кошерный тайский, это недалеко.
– Можем и туда, – сказала я неуверенно.
Мне очень хотелось точно повторить волшебство первого свидания!
– Нет. Раз ты хочешь в «Дракона», то пойдем в «Дракон».
– Окей! Какой вечер тебя устроит?
– Не знаю, решай ты. Ведь ты же на свидание приглашаешь?
Она засмеялась, а у меня ком в горле встал. И мы обе замолчали.
– В четверг? – наконец спросила она. – В шесть вечера?
– Отлично.
Мне придется пропустить «Это шоу – отстой». И наплевать.
Повесив трубку, я задумалась над словом, которое она употребила. Мне хотелось бы, чтобы она говорила всерьез, что мы действительно идем на свидание. Но она, наверное, просто в шутку взяла это слово из старых любовных фильмов. И сделала это без напряжения, легко, потому что никакой любви между нами быть не может. Потому что это дружба. И все. Глава сорок четвертая
Мириам уже сидела у бамбуковой стойки под разноцветными лампочками, потягивая коктейль. Это была не «Чаша скорпиона», а какой-то другой тропический коктейль – в кокосе, с зонтиком и с кучей фруктов.
– Прости, – сказала она, – я бы и тебе что-нибудь заказала, но «Чашу скорпиона» мне сегодня не хотелось, а чего захочешь ты, я не знала. Тут хорош «Май-тай», и «Блю-Гавайи» тоже ничего.
– А ты что пьешь?
– Пина-коладу.
– Похоже на сливки.
– Никаких сливок, только кокосовое молоко. Были бы там сливки, не могли бы ее подавать к мясу.
– Мне тоже такую.
Она не заказала «Чашу скорпиона» – не хочет быть пьяной. Значит, она хочет быть настороже, боясь того, что может случиться, если она даст себе волю. Но погоди, тут же не все так просто. Если бы она всерьез боялась того, что между нами может быть, она бы вообще не пришла. В глубине души, втайне она сама хочет, чтобы что-нибудь случилось. И одновременно – нет. Она как я, которая входит в булочную и пытается не обжираться. Или это я слишком уж углубленно анализирую, а на самом деле вопрос о выпивке никак с ее чувствами ко мне не соотносится.
– Хорошо пахнешь, – говорит она мне.
Я в ответ улыбнулась, и мысли снова понеслись. Это такой легкий комплимент, чтобы поощрить собеседника делать тебе авансы? Я была как кобра, подкрадывающаяся под укрытием каждого ее слова.
«На одну секунду перестань к чертям думать и попытайся приятно провести время», – сказала я себе.
«Ни разу в жизни не проводила я время приятно», – ответила я мне.
И это было правдой: неудачно у меня складываются отношения с древом жизни. Я его не поливала как следует, слишком сильно обрезала. Его надо удобрять как-то, радость найти. И я только начала себя вразумлять, как Мириам сказала:
– Слушай, я не так чтобы суперголодна.
– А, – отозвалась я.
Видимо, вид у меня был сокрушенный.
– Прости, – сказала она виноватым голосом. – Ты закажи, что ты хочешь, и я у тебя немножко возьму.
Это просто ересь! Она меня хочет бросить пробираться ощупью через меню в одиночку? А как же наши игры с палочками для еды? А с соусом? Мне нужна ее уверенность, ее кулинарная мудрость, и еще – ее защита от осуждения официанта. Я не должна заказывать слишком много. Но ведь нельзя же прийти в «Золотой дракон» и не заказать слишком много. Вот тебе и попытка повторить наш прошлый визит. Она выбросила прочь сценарий, а мне не хочется импровизировать.
Тут я заметила, что она накрасилась помадой Ruský Rouge. Она подает мне знак! Или это ничего не значит? У меня сердце стало трепетать, и вообще ничего не было понятно.
– Эта помада тебе к лицу, – сказала я.
– Спасибо. Я сообразила, как ею краситься, и всего с четвертой попытки после трех запоротых.
– Мне нравится, что ты ее выбрала. Мне приятно тебе что-нибудь дарить.
– Почему?
Я не могла заставить себя сказать то, что хотела сказать: «Потому что мне так хорошо, когда я рядом с тобой».
Я ответила:
– Не знаю, просто так получается.
Я решила, что не буду молиться о знаке. Но я и не знала толком, как молиться – еще один недостаток моего образования в еврейской традиции. Я могла вспомнить, как строили миниатюрную сукку из крекеров, глазури и конфет, с кражей половины материалов в ранец, чтобы потом я их съела у себя в комнате дома, под одеялом. Но никак меня не учили по-настоящему обращаться к Богу. Я себе представила запрос в «Гугл»: как заставить голема в тебя влюбиться. Может быть, на самом деле молитва – это и есть запрос к космическому «Гуглу». В этом случае синагогой может быть любой айфон. Поговорить бы тогда с рабби Йехудой по ФейсТайму.
Подошел официант, и я заказала тарелку пу-пу и ту же курятину в кунжуте, надеясь, что Мириам будет со мной есть.
– У тебя был когда-нибудь бойфренд? – спросила Мириам, когда официант отошел.
– Ну конечно! – ответила я, смеясь, будто это было очевидно. А потом до меня дошло. Вопрос был честный, и, с точки зрения Мириам, вполне могло быть, что и не было.
– А, – сказала она.
– А у тебя не было, да? – спросила я. – Кажется, я готова предположить, что угадала.
– Нет, – ответила она. – Конечно, нет.
– А девушка у тебя была?
– В смысле?
– Ну, была у тебя дружба с девушкой?
Она покраснела. Видно было, что она вполне меня поняла.
– У меня были девушки, конечно, с которыми мы дружили. Но никогда ничего такого.
Больше она не сказала ничего. Не сказала «я гетеросексуальна» или «я не лесбиянка». Не сказала, что не было и не будет. Я не решилась допытываться дальше.
Когда принесли тарелку пу-пу, Мириам мне сказала, чтобы я не стеснялась и ела первой, если голодна, а она только немножко поклюет.
Ситуация становилась трагической. Весь же смысл был в том, чтобы делиться!
– Ну, оба яичных рулета я не съем, – сказала я. – Так что можешь сразу взять один.
– Окей.
Она взяла рулет, и когда от него откусила, кажется, ее отпустило слегка. Тогда она положила еще с блюда себе на тарелку.
Мне приятно было смотреть, как она ест, как она слизывает с губы каплю соуса, потом облизывает пальцы. Она ела как женщина, для которой еда не содержит дилеммы, не влечет беспокойства, не связана с трудностями. Я видела, как она успокаивается с каждым куском, и поняла, что не только восторг заставляет ее есть таким образом.
– Так что, у ортодоксов парням и девушкам запрещено прикасаться друг к другу? Даже у современных ортодоксов?
– Именно так, – ответила она.
– И в запретной зоне не только поцелуи, но даже обняться или за руки держаться нельзя?
– С парнями я никогда не держусь за руки.
– А с девушками? Девушкам разрешено друг с другом обниматься?
– Разрешено.
– А держаться за руки?
– Могут, конечно, если хотят.
Она чуть прищурилась и положила палочки на стол.
– Я просто из любопытства, – сказала я. – Ты не против ведь, что я задаю тебе эти вопросы?
– Не против, – ответила она, глядя мне в глаза.
Мне хотелось знать, можно ли девушкам друг с другом целоваться. Но я промолчала, взяла себе курицы. Она мне показалась жесткой, и не знаю уж, как мне ее было глотать. Пришлось жевать и жевать. Жевать, пока жевать не стало невозможным. А тогда еще немного пожевать.
Глава сорок пятая
– Пожалуй, Бетт мне больше нравится, чем Одри, – шепнула я Мириам в полутьме кинозала.
Мы уже пятнадцать минут смотрели «Все о Еве». Мириам посасывала конфетку из пакета, который мы взяли на двоих. Еще у нас был пакет арахисовых «M&M», который мы купили и поставили между собой в держатель на подлокотнике.
– Я тоже так подумала, – прошептала она, гоняя во рту конфету. – Бетт крутая внутри и снаружи, правда ведь? И это хорошо, это класс. А Одри снаружи хрупкая, а внутри ты знаешь, как она тверда. Это как у арахисовых «M&M’S». Она повыше классом будет.
– Но ведь арахисовая «M&M’S» должна таять во рту, а не в руках, или как там?
– И все знают, что на самом деле это не так.
– Ну, ладно.
Мы замолчали, какое-то время молча смотрели кино и жевали конфетки. А потом я шепотом задала еще один вопрос:
– А держаться за руки в кино – это как?
– Чего? – переспросила она тоже шепотом.
– Держаться за руки в кино? Девочкам это можно?
Она замолчала надолго. Я уже думала, что она просто проигнорирует вопрос, и мне стало за него неловко – будто я какую-то черту переступила. Я ведь притворялась невинной и наивной, не знающей, что можно и чего нельзя делать девушкам-ортодоксам. Но в кино держатся за руки только влюбленные, это все знают.
«Эц хаим хи ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар», – подумала я про себя.
На экране черно-белая Энн Бакстер сидела на лестнице с черно-белой Мэрилин Монро, говорила, воркуя, черно-белому Гэри Мерриллу: «Если больше ничего нет, то есть аплодисменты. Я слушала за сценой, как аплодирует публика. Это как… как если бы волны любви перехлестывали через рампу и окатывали тебя».
Мириам неожиданно повернулась ко мне. Я почувствовала это движение, ее дыхание рядом с моим ухом.
– Да, – шепнула она. – Девушкам можно держаться за руки в кино.
Я смотрела прямо перед собой, на экран, и не смела шевельнуться. Попыталась посмотреть на нее уголком глаза, в профиль, и она, кажется, улыбалась. Но я не была уверена, я не знала, что делать. Потянуться к ней, как ко мне парни тянулись – вот так, поднять и вытянуть руку? Или сделать вид, что полезла за конфетой, а потом накрыть ее руку ладонью?
Сосчитав от десяти до одного, я подвинула руку к конфетам, но когда их нащупала, провалила миссию. Вместо того, чтобы обогнуть пакет и направиться к настоящей своей цели, я засуетилась, и моя рука оказалась в пакете. Зачерпнув несколько, я сунула их в рот и вернула руку в базовый лагерь – к себе на колени.
– А зачем? – вдруг шепнула Мириам.
– Что зачем?
– Зачем тебе это надо было знать?
Я посмотрела на ее лицо в свете экрана, на штрихи света и тени, играющие на бледной коже. Она была как луна, проходящая фазы в ускоренной перемотке.
– А! – ответила я. – Потому что я хотела тебя взять за руку.
И вот просто взяла.
Это было невероятно. Этим простым жестом я стала ближе к ней, чем кто бы то ни было. Ее рука в моей – это была интимность глубже, чем половой акт, чем все мои прошлые перформансы ради наслаждения.
Меня подхватила волна бесстрашия, я была выше всего мира, трепет пробирал до костей, электричество пронизывало от волос до кончиков пальцев ног: я держала ее за руку, и она мне это позволила. Ощущение счастья – и порыв ее защитить в этой темноте кинозала. Я застыла совершенно неподвижно. Была так спокойна, так полна ощущения нашей близости, единства, что любое микродвижение любой из нас было громчайшим заявлением на всю вселенную: движение ее пальца, звук, когда она сглотнула слюну. Я могла бы поклясться, что слышала собственный пульс. И фильм шел уже не на экране, а среди нас.
Вдруг она отпустила меня, и моя рука упала на кресло. Изнутри стала подниматься волна разочарования. Когда мы взялись за руки, это было как прибытие домой, как ответ на вопрос, как слово «да». Но она выпустила мою руку – и это, видимо, был другой, более окончательный ответ.
«Ну, да, – подумала я. – Значит, так оно и есть».
Я смотрела, как она шарит рукой в пакете с конфетами. Она для того меня и отпустила, чтобы конфетку взять?
Мириам сунула в рот конец конфетки, сомкнула на нем губы. И снова протянула руку ко мне. Я ей слегка эту руку пожала, и снова по мне пробежали искры, по каждому дюйму кожи, по каждому волоску на голове. Ощущение восторга.
И так мы сидели долго, не шевелясь, и Мириам только иногда отнимала руку – взять новую конфетку. Мы не глядели друг на друга – ни я, ни она. И единственное свидетельство, что мы – разные личности, бывало заметно, когда одна из нас отпускала руку, чтобы взять конфетку или что-то на себе поправить. Первый раз, когда я отпустила ее руку, чтобы потереть лоб, мне было страшно. А что, если пока моя рука будет путешествовать, переменятся правила, и ее рука станет вдруг для меня запретной? Или просто, когда я верну руку на место, руки Мириам там не будет? Я быстро потерла лоб, потом снова схватила ее руку, выдохнув с облегчением, когда нашла ее на месте. И каждый раз, когда наши руки соединялись снова, это был возврат блаженства.
Я надеялась, что у меня не слишком влажные ладони. У нее они вообще не потели. Кожа у нее была мягкая и на ощупь как пудра; она вызывала воспоминание о старинной промокательной бумаге, о фиолетовых пастилках, о лепестках чайной розы. Переплетение складок между большим и указательным пальцем было как трубчатый раскрытый рот каллы. И я очень нежно указательным пальцем провела по губе этого рта. Осторожно и почти не касаясь, будто собирая пыльцу. А потом, будто собрав ее достаточно, очень медленно погрузила пальцы в мякоть, где над складками встречались, круглясь, основания большого и указательного. Медленно-медленно вошла в горло этого цветка, будто желая еще пыльцы добыть изнутри.
И вспомнила, войдя в цветок, что это не цветок вовсе, это рука Мириам. И я не только эту руку глажу, но и двигаюсь внутри нее – ласково, утешительно, но, без сомнения, сексуально.
Я остановилась, пальцы замерли возле этого цветочного входа, сладчайшего отверстия, не проникая, я просто оставила там палец, чтобы она как-то чувствовала эту заполненность. И заметила, что сама шевелю языком взад-вперед возле зубов, как колибри – будто язык хотел быть тем самым пальцем, и чтобы ее рука была еще где-нибудь. Язык уже саднил – наверное, я долго это делала.
В следующий раз, когда она полезла за конфеткой, направление наших рук изменилось. Ее рука уже не была цветочным отверстием, это моя рука открылась как кружок, а ее стала пальцами, тем предметом, который проникает. Неожиданное было ощущение, как похожа была ее рука в моей на член: толстая, твердая, плотная, теплая. И когда член шевельнулся, я подумала на миг, не хочет ли он трахнуть мою руку, но нет – он снова распластался в ладонь, и моя рука ответила тем же, и все пальцы Мириам стали ощупывать мою кожу.
Найдя линию жизни, Мириам чуть почесала ее пальчиком – скорее пощекотала, вверх-вниз, будто бессознательно или случайно. Она это сделала невероятно мягко – как призрак, обитающий в доме, ускользающий, ощущаемый лишь колебанием воздуха. И эта щекотка так меня стимулировала, что я подумала, как бы влага не проступила через одежду, если со мной сейчас это случится прямо на сиденье кинотеатра.
«Эц хаим хи ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар», – подумала я.
И каждое движение ее пальца я ощущала там, внизу, так что когда она дошла до верха линии жизни, она, едва касаясь, гладила мне клитор. А когда опустилась к основанию ладони, то проводила пальцем по внутренним губам, вверх и вниз, почти входя в меня, но никогда не входя совсем. Нет, даже не «почти входя». Даже близко такого не было, даже похоже.
Глава сорок шестая
Когда кино кончилось, Мириам отпустила мою руку. Мы молча сидели в темноте, пока по экрану шли титры, и наконец остались в зале одни. Я была рада, что она молчит, что не встает уходить, и сама я точно не хотела нарушать это молчание. И уходить из темного зала не хотела.
– Вау! – Мириам повернулась ко мне. – Кино лучше, чем мне помнилось.
И она встала, и я тоже встала, и мы вышли в резкий свет вестибюля, в запах попкорна, к людям-не-в-профиль: три девчонки с густо накрашенными глазами хохочут в углу, какой-то человек везет в инвалидной коляске старуху с напомаженными волосами. Я сказала Мириам, что мне нужно в туалет до ухода. Она сказала, что ей не надо, но она меня подождет.
Я пописала, а когда вытиралась, сама поразилась, как у меня скользко во влагалище.
– Прощайте, опивки горечи! – шепнула я, хотя понятия не имела, что это может значить.
Я была в лихорадочном восторге. Лицо в зеркале зарделось, глаза налились кровью. Какая-то краснота взбиралась по шее. Мы всего лишь две девчонки, которые подержались в кино за ручки, жуя конфетки, ничего больше; но желание – оно мне прямо к горлу подступало. Сладкое. Приятное.
Дрожащими руками я открыла кран, плеснула холодной воды в лицо. Это дало минутное облегчение. Но не успела стечь вода, как снова кожа стала гореть.
Мириам в вестибюле ни слова не сказала про то, как мы держались за руки. Мы вышли и медленно пошли по улице. Когда дошли до витрины мебельного, где я красила губы Мириам на нашем прошлом свидании, она остановилась под навесом, чтобы закурить сигарету.
– Знаешь, я поняла, чего не хватает Бетт Дейвис, – сказала она.
Я не хотела больше слышать о Бетт Дейвис.
– Чего?
– Она движется не так. У нее движения стандартные. Если ты видишь тень Одри – если ты вообще видишь, как движется силуэт, – ты сразу можешь сказать, что это она. А с Бетт не так. Она когда двигается, так очень многие могут.
Она энергично выдохнула и протянула сигарету мне. Дым не стал принимать какие-то волшебные формы – по крайней мере, насколько я могла рассмотреть. Просто клубы.
– А целоваться? – вдруг бухнула я.
– В смысле, как они целуются?
– Нет. – Я глубоко затянулась. – Я хотела спросить: девушкам-ортодоксам с другими девушками целоваться можно? Не запрещено?
– Вполне, – ответила она. – В смысле, я со своими подругами в щечку целуюсь. И с Аялой, и с матерью. Так что вполне можно.
– Нет, я про губы. Если девушки целуют друг друга в губы, это можно?
У нее по лицу пробежала тень, и вид стал испуганным.
– Я не знаю, – сказала она.
– Интересно, – произнесла я, докуривая сигарету. – Интересно.
Бросила сигарету на асфальт и растоптала. А потом, без единого даже звука положила руки на плечи Мириам и притянула ее к себе. Она глубоко дышала, глаза у нее расширились, но она не отодвинулась.
Я ее взяла ладонью за затылок и придвинула к себе ее лицо. Поцеловала нежно, сперва верхнюю губу, потом нижнюю. Не стала касаться ее влагой собственных губ, только мягкой наружной поверхностью. Так много я чувствовала в каждой ее губе, что могла бы обитать здесь вечно, снова и снова проходя эту припухлость, этот лук купидона.
Она отодвинулась. Я открыла глаза, но у нее они оставались закрытыми. И тут она поцеловала меня, и меня потрясло, что инициатива принадлежала ей.
Я раздвинула ее губы языком и почувствовала, как она содрогнулась всем телом. Теперь все было ясно. Мы жадно впились друг в друга, раскрыв рты и прижимаясь изо всей силы. И это уже никак нельзя было бы принять ни за какой поцелуй между подругами.
Я хотела отыметь ее прямо тут, не расцепляя губ и языков. Хотела испытать все ее последние содрогания, и она, будто это почувствовав, отодвинулась снова. На этот раз не придвинувшись обратно.
– Нет, – сказала она. – Нам не разрешается целоваться с девушками. Во всяком случае, так.
Она отступила на шаг, достала новую сигарету и закурила. Мы обе молчали.
– Прости, – сказала я.
Она мотнула головой, будто говоря: «Нет-нет, это моя вина», – и помахала рукой в воздухе, вроде как отмахиваясь от извинений, и сигарета нарисовала несколько дымных петель.
Я хотела спросить: но тебе понравилось?
Дрожь ее тела мне сказала об этом уверенно.
И еще я хотела спросить: «Если бы ты не была ортодоксальной, тебе бы хотелось целовать меня еще? О Мириам, может быть, этого уже достаточно – того, что тебе захотелось. Я не знала, хочешь ты меня или нет, и оказалось, что да!»
Но я не сказала ни слова. И без того уже слишком много сказала и сделала. Переступила черту – и не одну. И вид у Мириам был огорченный.
– Мне пора домой, – сказала она. – Уже поздно.
– Окей, – ответила я. – Ты где припарковалась? Давай до машины тебя доведу?
– Не надо, – ответила она вдруг и громко. – Все нормально. И тебе тоже домой пора. Пока, Рэйчел.
– Пока.
И я осталась стоять, а она повернулась и пошла прочь. Глава сорок седьмая
По дороге на работу я сделала крюк и заехала в «Бед баз энд бейонд», чтобы взвеситься на их весах и получить точную оценку того, что со мной происходит – по крайней мере, в цифрах.
В отделе принадлежностей для ванной я выбрала три пары весов – две цифровые и одну аналоговую – и расставила их на полу. Для точности сняла обувь. Какой-то лысый с тележкой, где лежали вантуз и вешалка для футболок, кашлянул и попытался меня объехать. Я полыхнула на него взглядом – «чего надо?» – он попятился и свернул в соседний пролет. Тогда я сделала глубокий вдох и встала на первые весы, хромированные, изящные, из цифровых.
Шкала секунду подумала и сообщила мне новости красными цифрами. Я набрала 13,5 фунта.
Меня прошибло холодным потом. Сошла с весов, снова на них встала. Все те же 13,5 фунта. Цифры были непререкаемые, уверенные, неколебимые.
Подошла к весам номер два – тоже цифровым. Эти были черные, подешевле первых, и мне они сразу понравились больше. Чуть приподняв ногу, я слегка к ним прикоснулась, давая показаниям выйти на ноль. Потом встала на них.
Но тут оказалось еще хуже: я набрала 14 фунтов!
– Что за нах? – спросила я вслух.
Сошла с них, подождала, пока цифры погаснут, и встала снова.
14,5 фунта!
Я встала на аналоговые весы. Колесо завертелось, заколебалось, решая мою судьбу. И сказало, что я потеряла 28 фунтов.
Я стала переходить с весов на весы в каком-то вальсе дисморфобии. 13,5 фунта. 14 фунтов. 13,5 фунта. 13,5 фунта. 14.5 фунта. 13.5 фунта. Какая-то женщина, раздумывающая над зеркальным столиком с фальшивой позолотой, посмотрела на меня странно. У нее в тележке лежал пылесос и сидел младенец. Я подумала про купоны, о которых говорила мать. У них срок истек.
Чего я ожидала от весов? Что они мне скажут, будто вся сожранная еда – пуф! – и исчезла? А ведь наука говорит, что так не бывает. Отныне начнется очень строгий режим: никаких завтраков, два белковых батончика на обед, а насчет ужина посмотрим. Может, опять придется прибегнуть к слабительным – или к диетическому травяному чаю, от которого больше срешь.
Я не знала теперь, как мне смотреть в глаза очередному дню, жить внутри собственного тела, быть сознательным существом. Хотелось только одного: спать, пока этот вес не уйдет. Сейчас пятница, значит, еще один рабочий день, а потом можно попытаться уик-энд проспать, разве что сочетать сон и фитнес в каком-то марше смерти. Заслужила. Я была сама себе противна.
По дороге на работу я давила на газ до упора, свои гнев и разочарование вымещая на машине. В переулках я виляла из стороны в сторону. Ну, врежусь, ну и что? Хотя бы сознание потеряю.
Я зависла в парковочном гараже, гуляя туда и обратно по пролетам, не желая никого в офисе видеть. И замечала время, пока ходила, стараясь потратить десять минут на упражнение. Хотелось, чтобы какой-нибудь грузовик вынырнул громадой из-за угла и стер меня с лица земли, вот прямо здесь, одним ударом, чтобы не пришлось этого чувствовать. И все это из-за набранных 13,5 фунта! Да если бы Мириам не перестала меня целовать, я бы вообще взвешиваться не пошла.
Хорошо, что между нами все кончилось сейчас, а не в каком-то неизвестном будущем, когда я вдруг проснулась бы и увидела, что раздулась как бочка, как надувной шар, вращающийся вокруг Земли, и мой разум тоже где-то там, уже не на этой планете, и не может отличить реальность от нереальности. Я же не хочу до такого доходить? Надо, значит, отрезать ее от себя прямо сейчас – и себя от себя тоже, от ошметков бедер, ляжек, рук и всего остального моего раздувающегося тела. Вытащив телефон, я погуглила «Как убить голема».
«В некоторых легендах у этого создания на лбу вырезано слово „эмет“. Оно означает „истина“. Чтобы убить голема, его создатель стирает в этом слове букву „э“, оставляя „мет“. А слово „мет“ значит „мертв“. Вот так умирает голем».
Странно, что так рядом друг с другом: истина и смерть.
Я вытащила на экран номер доктора Маджуб и написала:
«Мне необходимо вас видеть».
