Текст книги "Вскормленная"
Автор книги: Мелисса Бродер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава четырнадцатая
Случилось огромное чудо: Адив вернулся.
– Шалом! – крикнула я, увидев его за прилавком.
– Шалом, – отозвался он со смущенным видом.
Я уверена, что никогда ни один клиент не был так рад видеть возвращение Адива. Это был мой горящий куст, мой Ной, мой ковчег и мой голубь. Мне снова положено быть капитаном моего пустынного царства: никаких больше избытков – общения или йогурта.
Мне было интересно, каковы его впечатления от Израиля и каковы его взгляды. Но заказ и подача еды казались не слишком подходящим временем для вопроса: «А что ты думаешь про решение „два государства“?»
– Мне чизкейк, – сказала я, опустив все рассуждения по территориальным спорам.
Тут из глубины вынырнула Мириам.
– Привет, Рэйчел! – улыбнулась она и жестом показала Адиву, что меня обслужит сама.
– А, привет, – ответила я.
– Сделай доброе дело, пойди там вафельные рожки распакуй, – попросила она Адива.
Тот послушался. А Мириам взяла стаканчик на 16 унций и потянула рычаг машины.
Йогурт начал восхождение, клубясь и закручиваясь, дошел до края, преодолел его, войдя в рискованную зону над ним. Но преодолел и ее, воспаряя к новым, немыслимым высотам, выходя на уровень, до которого было много миль, когда он начинал. Даже для манеры Мириам это было абсурдно.
– Я тебе хочу добавить бесплатный топинг, – сказала она мне. – Потому что в последний раз йогурт тебе не понравился.
– Ничего страшного, – возразила я. – Топинга мне не надо.
– Да ладно. Должно же быть что-то, что тебе нравится. Как тебе блестки? Я только чуть-чуть припудрю.
– Радужные, – сказала я машинально и тут же подумала: «ой, блин!»
Глядя, как она зачерпывает блестки, я заметила впервые, что ногти у нее красивые: гладкие, овальные, аккуратно подстриженные. Она их не обкусывает, как я, – навязчивая привычка, начавшаяся в детстве, чтобы рот занять. Сейчас я стала красить ногти в красный, чтобы помешать себе, но в результате сгрызаю и лак – сплевывая алые чешуйки. Когда Мириам поставила йогурт передо мной, каждый дюйм этого колоссального пика был покрыт радужными блестками. Это было величавое, цельное сооружение, казалось, что сам йогурт стал радугой: никак было не разделить десерт и топинг. Так красиво это смотрелось, что у меня возникла на миг мысль: может, так должно быть всегда?
Я уставилась на скульптурный шедевр у себя в руке, и мне хотелось его коснуться губами, поцеловать, целоваться взасос, языком и губами изучить, какова эта мелкая текстура. Просто от ощущения в руке этого стакана меня отбросило воспоминанием к блесткам далекого прошлого. Я вспомнила, что эти крошки делаются из мелких кусочков сухой глазури, а ты их растворяешь во рту, рассасываешь, чтобы они снова стали мягкой глазурью, завершив один и великих жизненных циклов трансформации.
– Видишь? – сказала Мириам. – Топинг все любят.
Я улыбнулась ей, ощущая в груди слабость, а потом, будто вынужденная сверхъестественной силой, поднесла эту божественную гору ко рту, лизнула ее, откусила.
– Ммммм! – выговорила я с набитым ртом. – Спасибо!
И закрыла глаза. Крошки так великолепны, они тают на языке, и глотка просит, чтобы они прошли в нее. «Что тут плохого? Ну что тут плохого? – говорит она. – Ну почему так плохо просто проглотить?»
Конечно, я-то знаю, что тут плохого. Крошки обсыпки заряжены сахаром, и никак не узнаешь, сколько их в каждом конкретном глотке. Один кусочек, потом другой, а количество калорий подсчитать невозможно.
Я в панике развернулась и бросилась к двери, надеясь, что смогу удержать смесь во рту, не глотая, пока добегу до ближайшей урны на тротуаре. И добежала, но когда попыталась открыть рот, губы отказались отдавать его содержимое. И я проглотила, что было во рту, почувствовала, как оно идет по пищеводу.
А потом, к собственному ужасу, засунула язык в щель между йогуртом и стаканом, туда, куда закатилась кучка голых блесток. И слизнула их, и не остановилась, но продолжала лизать, туда, где блестки и капельки растаявшего йогурта образовали вязкое соединение. И эти кусочки быстро жевала, глотала, снова и снова, будто так быстрее всего можно от них избавиться.
И пока ела, за собой наблюдала – будто парила где-то наверху, раздвоившись. Одна я – та, которая ест. Другая потрясенно наблюдает, как я продолжаю это все пожирать. «Прекрати!» – кричала та, что наблюдает, но без толку. Йогурт меня поглощает, все пять чувств купаются в его каплях и завитках, будто я вошла в какую-то йогуртную дверь, ни мысли, ни образа ни звука, но только йогурт и эти блестки, и страх или колебание начисто вытеснены ощущением, хрустом, хлюпом, таянием, небесным ощущением вылизывания начисто каждой стороны, твердость и мягкость, сладость и сладость еще большая, призма красоты на Земле и над ней, и я, та я, что на Земле, просто огромный рот с языком, ест, ест ни о чем не думая, только ради чистого, беспримесного удовольствия.
Не знаю, сколько я так стояла перед урной, пожирая, слизывая, глотая. Знаю только, что когда тело и ум наконец у меня соединились, я первое, что заметила – едкий запах мусора на жарком солнце. Сначала был испуг, потом жаркий стыд. Это случилось, я съела все это целиком. Осталась недопитая капля у дна и две блестки в ней, розовая и синяя. Выцарапав их ложечкой, я этот последний кусочек положила в рот.
Что-то меня захватило, завладело мной, какой-то фантом, передавшийся от Мириам ко мне, или демон, незаметно прятавшийся все эти годы, вдруг пробудился. Такой потери контроля над процессом еды у меня с шестнадцати лет не было. Я думала, что этот демон умер.
Хотя нет, не так. Я его всегда в себе ощущала. Он ждал момента, когда сможет открыть мой рот и засосать весь мир моим горлом. Все мои ограничения, усилия по контролю, ежедневное балансирование на грани голода, предпринимались во имя того, чтобы демон не заговорил: и поздно вставать, чтобы задержать прием калорий, и все записывать, и есть лед, и избегать подруг. Но во всей этой суете я забыла, почему вообще этот демон так опасен: когда ему поддашься, это, черт побери, восхитительно.
Возвращаясь в офис, я остановилась в парковочном гараже возле своей машины. Открыла багажник, сердито покопалась в мусорном пакете одежды, куда сунула сделанную на терапии скульптуру. Чертова Маджуб. Я ей покажу «оказать уважение проделанной работе»!
Вытащила два черных платья, грязную черную футболку и пару старых найковских кроссовок. Скульптуры не было. Вытащила черную блузку с дырой на рукаве, бюстгальтер, туфлю-лодочку черной кожи на высоком каблуке, черную юбку. Все, пакет пуст. Может быть, она выпала из пакета и валяется в багажнике просто так?
У меня в багажнике всякого дерьма полно. И эта штука могла куда угодно под ним закатиться! Я стала вытаскивать предметы по одному, раскладывая на полу парковки: темные очки, коробка разломанных чипсов «плантерс», мой диплом из колледжа, упаковка «колы-зиро», запаска, пропавший экземпляр «Фрэн Лебовиц ридер»[11], три пустых банки от колы. А скульптуры нет. Пропала.
Глава пятнадцатая
Нас пригласили на вечеринку для актеров и съемочной команды «Дышащих» – отметить продление на второй сезон. Я таких сборищ боюсь до ужаса. Там повсюду, во всех комнатах, профессионально тощие, тощие-за-деньги, ультра-ультра-тощие. Я знаю, что не могла бы сжать себя до этого следующего уровня худобы, не страдая еще сильнее, чем сейчас. По десятибалльной шкале у меня сейчас примерно семь и пять десятых, и нет желания идти до девяти или десяти. Но когда я вижу этих ультра-ультра-тощих, забываю о страданиях и вижу только, как они, кажется, защищены – коконом из отсутствия плоти – от осуждения, обиды, стыда. Когда я на них гляжу, на ультра-ультра-тощих, приходит мысль: «в домике».
Офер держался так, будто делает мне одолжение, приведя сюда, будто мне в самом деле этот цирк не до лампочки. Когда мы приехали, он переключился на полностью сетевой режим, и я ему стала не нужна. Его можно было отследить по лысине, передвигающейся по комнате: он вынюхивал недовольные таланты, актеров и актрис, чьи менеджеры «мало для них делают» – это такой вечный плач.
А я голодала. И боялась, что в любой момент у меня рука и рот образуют тайный союз, рука куда-нибудь бессознательно потянется и схватит какую-нибудь из разложенных закусок: сосиски в тесте, курица с вафлями, миниатюрные пиццы – всем этим были заминированы все залы. У меня в сумочке лежал протеиновый батончик, готовый защитить меня от голода. Но я не могла прямо так его выхватить в людном помещении, где столько другой еды.
Мне придется съесть батончик в туалете. У меня на самом деле по этому поводу никаких предрассудков нет. Если выбирать, то я предпочту съесть батончик в одиночестве в туалете, чем за коктейлем под внимательными чужими глазами. В конце концов туалет – это место, где ты хозяин.
К несчастью, здесь в туалете оказались две кабинки. И одна из них уже была занята другой женщиной. Я вошла в свою, села и стала ждать, намереваясь дождаться ее ухода – на случай, если буду жевать не слишком тихо. Протеиновый батончик мягкий, он из пшеничного белка, а не хрусткий, как батончик мюсли или что-нибудь того же рода. Но все-таки хотелось уединения.
Эта женщина пописала и вышла, но тут же вошла другая, после нее – третья. Эта звуков издавать не стала. Она просто тихо сидела довольно долго. Я поняла, что она ждет моего ухода, чтобы сделать свое дело. Патовая ситуация, и ни одна из нас не начинала действий.
Я проголодалась, это было сейчас – или никогда, так что мне придется отдать ей победу. Как можно тише я достала батончик из сумки. Обертка громко захрустела, когда я ее снимала. Оставалось надеяться, что моя соседка решит, будто это оболочка тампона.
Очень аккуратно я откусила кусок и начала его тихо жевать. Наполненный слюной рот издавал сочные хлюпающие звуки. Пора было сказать «черт с ним» и сдаться, так что следующий кусок я откусила уже со вкусом, истово стала его жевать.
И вдруг послышалась серия пукающих звуков, потом хлюп в унитаз – сомневаться не приходилось, понос, – и снова пуки. Я подумала, стало ли той женщине стыдно – ведь она знает, что я слышу. Какое захватывающее чувство, что раз в жизни стыдно не мне.
И тут до меня дошел запах, и я не знала, что мне делать. Доесть батончик, обдаваемый запахом чужого поноса? Вернуться на вечеринку с головокружением от низкого сахара крови? Тут еще хлопнулись каловые массы, и есть я дальше не могла. Проглотила, что было во рту, сунула батончик в сумочку и спустила воду, хотя ничего не делала.
Вымыла и высушила руки, достала остаток батончика, развернула и засунула остаток в рот. Распахнула дверь, все еще с полным ртом, как хомяк.
– Рэйчел, привет!
Джейс Эванс. А открыть рот я не могла никак. Уже ощущалась лужица слюны, собравшаяся возле правого угла губ. Помахала Джейсу рукой и хотела пройти мимо, но он меня остановил.
– Слушай, там в туалете есть кто-нибудь? В мужском заперся какой-то тип уже десять минут как, – говорит он. – А мне надо говорить с репортерами, но вот – необходимость.
– Мм-мм, – ответила я, губы сомкнуты и раздуты, будто встали на защиту рта. Показала два пальца – обозначая, что в туалете двое.
– А, окей, – сказал он. – А у тебя все хорошо?
– М-мм, – промычала я снова, пытаясь пропихнуть здоровенный шар батончика глубже в рот. Проглотить его не подавившись – не получится. Он вязкий и тянется, как ириска. Когда он дошел до моляров, я инстинктивно начала жевать.
– Ты всегда ешь в туалете? – спросил Джейс. Глава шестнадцатая
– А где Адив? – спросила я в ответ на приветствие Мириам и ее широкую улыбку.
– Вещи собирает, – был ответ.
– Вот как?
– Возвращается в Израиль, базовое обучение. Собирается служить в АОИ.
– Вот как.
АОИ? Ситуация тревожнее, чем я себе представляла. Может быть, не так уж это неожиданно. Адив мне всегда казался таким, который «выполняет приказ». И умеет принимать команды – по крайней мере с йогуртовой машиной, чего про Мириам не скажешь.
– Послушай, – начала я, пока она еще не наклонилась к машине. – Йогурт я хочу только до краев стакана, не выше.
Сказала твердо и серьезно.
– Окей, – ответила она, пожимая плечами.
И наполнила стакан, превышая край на несколько сантиметров – может быть, нарочно.
– Какой тебе топинг? – спросила она.
Значит, продолжаем ту же игру.
– Никакого топинга не хочу.
– Тебе же понравились блестки в тот раз?
И еще как понравились, это да.
– Они были чудесные. Но я предпочитаю без ничего.
– Может, на этот раз другой топинг?
– Нет, и так хорошо.
– А вот этот? Ну почему ты не хочешь, чтобы я тебе сделала что-нибудь особенное? Если не понравится, дам тебе просто чистый йогурт до краев, точно как ты хочешь.
Это заманивание, запугивание ириской. Хотела я ей сказать, чтобы отстала, что она разрушает в моем мире что-то надежное и восхитительное. Но какая-то другая часть моей личности – та, которая лакала йогурт с блестками, демон моего прежнего неутолимого голода, почувствовал, что ее энтузиазм его освобождает.
Я открыла рот и сказала:
– Окей.
И когда я это сказала, Мириам тоже повторила: «Окей».
И улыбнулась мне широко, засветившись вся как свеча. Я почувствовала, как рассасывается моя тревога. Ушел страх, что она хочет меня разрушить, подозрение, что она хочет отделить меня от меня же, заставить меня себя самое ненавидеть, чтобы я полетела, вертясь, в бесконечность, ничто, пузырь, такой огромный, что меня увидеть можно будет лишь частями, такой неуправляемой, что меня никогда не удастся обнять, просто ошеломительная бездна, просто опустошенная, просто мертвая. Посмотрела на ее улыбку и подумала: любовь.
Она молча переместилась к полке топингов, перелилась в своем длинном синем платье, в том самом, в котором я ее впервые увидела. Я следила взглядом за округлостями ее тела, они перекатывались и перекатывались сверху до самого пола. Интересно, что она собирается делать. Мне было страшно. Сколько раз я мысленно делала себе йогурт, но никогда ведь не думала, что эти фантазии реализуются? Я даже не хотела бы, чтобы они реализовались. Фантазировать, казалось мне, это безопасно, потому что так крепка моя внутренняя стена. Она толстая, и она в моей власти. Но сейчас Мириам бледной рукой сняла металлическую крышку с горячей помадки, как чародейка у тигля, и в тигле не низкокалорийная, а обыкновенная горячая помадка. И Мириам зачерпывала ее разливной ложкой.
И на моих глазах эта ложка оставила на конусе три большие лужи, и йогурт опустился под этим теплым расплавом, а сам расплав стал капать с боков, как-то вулканически. После каждой ложки я думала, что вот сейчас она остановится, но она не останавливалась, а добавила четвертую, потом пятую, и йогурт совсем превратился в Везувий. Мириам на секунду остановилась, потом посыпала все сооружение слоем молотого арахиса.
Я оцепенела. В самых разнузданных мечтах я не воображала себе добавку арахиса к топингу.
Последним штрихом она шлепнула взбитых сливок – всего ложечку, и сбрызнула сверху клубничным сиропом.
Она мне сделала десерт из йогурта. Такой можно было бы увидеть в фонтане газировки в сороковых или в винтажном магазине домашней утвари. Это был бросок в прошлое, еда иной эпохи, прибывшая сквозь время на прилавок «Йо!Гуд». В этом поступке была невинность, совершенно детская. Такое отношение мог встретить ребенок у любящего его взрослого, желающего его наградить просто за то, что он существует.
Когда она протянула мне этот стакан, мы соприкоснулись руками. Пальцы у нее были невероятно мягкие.
– Спасибо, – сказала я.
И не знала, что делать дальше. Да, я разучилась говорить «нет», но и есть я тоже разучилась. Рука стала неметь: йогурт был тяжелый. А придвинуть стакан к себе или отодвинуть от себя я не могла. Прикосновение ее руки как-то меня парализовало.
Может быть, она сотворила чары, которые передаются прикосновением.
«Ложку, – подумала я. – Возьми. Себе. Ложку».
Как со стороны я увидела себя, берущую розовую ложечку из стойки на прилавке. Скованными движениями я ее взяла и погрузила в мороженое. Пробила взбитые сливки и помадку до самого йогурта. Мне хотелось ощутить вкус всего этого сразу: йогурта, помадки, клубничного соуса, взбитых сливок и арахиса.
Я поднесла ложку ко рту, а он уже знал, что делать: открылся. И я вбросила в него содержимое ложки.
Это был аккорд оркестра – столько разных вкусов одновременно. Сперва орешки, смешанные с клубникой, вроде как арахисовая паста на тосте с джемом. Скачком добавилась к орехам помадка, создавая ощущение конфеты. И отдельным раем были взбитые сливки с клубникой, как песочное печенье чистой радости. И все это я ощущала в унисон и при этом по отдельности. Они сосуществовали в гармонии, и каждый ингредиент сохранял собственную индивидуальность.
– Хорошо? – спросила Мириам.
– Ага, – ответила я.
Взяла еще ложечку, просмаковала, проглотила.
– Чудесно, – сказала я. – Ты и вправду умеешь готовить десерты.
– Спасибо, – отозвалась Мириам. – Когда тут работаешь, начинаешь понимать, что с чем по-настоящему хорошо. В следующий раз я тебе свой личный рецепт сделаю. У меня он называется «Мятное объедение».
– Очень красиво звучит, – согласилась я.
Тут она показала себе на рот и сказала со смешком:
– У тебя шоколад на губе.
Я полюбовалась, какие у нее розовые губы – как пастельный несравненный белый шоколад, продаваемый как топинг.
Стерев с губы шоколад и сказав «спасибо», я сообразила, что никакого замешательства не испытала от того, что лицо было грязным. Не вытолкнули меня через портал от удовольствия к стыду. Ощущение было – как у невинной, как у девочки, которая ничего плохого не сделала. Очень я была милой и своей радостью, и тем, что лицо у меня испачкано.
Прощаясь и уходя, я уже знала, что будет дальше. Мне никак и ни за что не подсчитать, сколько было калорий в этом мороженом. Можно было прикинуть приблизительно, но очень трудно определить, где и сколько было клубничного сиропа, шоколадной помадки и арахиса. Даже не трудно, а просто невозможно. Я переступила черту, пусть даже только на сегодня, и возвратиться обратно способа нет.
А если так, то в один этот день я себе позволю есть все, чего мне хочется, все то, чего я себя лишала годами. Все равно этот день пожертвован мороженому, и единственный логичный следующий шаг – это похоронить его под горой еды. Похоже на гильотину, избавляющую от головной боли. Но очень уж я устала от этой головы.
Глава семнадцатая
Прежде всего я бросилась в «Иммэкьюлейт конфекшн» – булочную, мимо которой всегда хожу в офис и обратно, и купила ломоть пирога с шоколадным муссом, политого темным шоколадом, ломоть морковного торта со сливочным сыром, печенье M&M, желтый капкейк с шоколадной глазурью, шоколадное печенье размером с мое лицо и вафельную трубочку с сырной начинкой.
Все это стоило 34 доллара 20 центов, но я так была горда, что вот я, тощая, все вот это заказываю, такое дурацкое чудо природы, что ест, ест и ест, а на фигуре не отражается, – что заплатила с радостью.
Пакеты я отнесла к своей машине, стоящей глубоко в кишках парковки. Села на водительское место и включила отопление на полную. Открыла все пакеты, шевеля пальцами, как пианистка, сунула два пальца в глазурь морковного торта, облизала. Начала смешивать и сочетать, макать и в рот засовывать: печенье M&M в шоколадную глазурь, шоколадные чипсы в крем вафельной трубочки.
– Урррм! – промычала я, запихивая выпечку в рот, ощущая себя беспривязной и первобытной.
Схватила капкейк, ткнулась в него лицом, как в подушку. И тут на меня нахлынула волной тошнота.
И захотелось, чтобы вот на один день у меня в животе не кончалось бы место. Чтобы сохранить память этого дня, укрыв ее в снежном шаре глазури. Потом, когда вернусь к своей нормальной жизни с подсчетом калорий, можно будет в любой момент вспомнить этот разгул и ощутить его величие.
Я решила, что нужно перебить эту сладость чем-то пикантным. Разложив недоеденные печенья и торты по пакетам, я засунула их под пассажирское сиденье.
– До скорого, – сказала я всей моей выпечке, облизав пальцы в последний раз.
Я зашла в «Доктор Буррито». Я видела, как тут люди едят буррито, совершенно не задумываясь, и не могла понять, как это – так спокойно есть то, от чего так жиреют? Сами буррито всегда выглядели восхитительно – как теплые детки, крепко спеленатые одеяльцами. Мне хотелось взять буррито и приложить к щеке или положить на плечо и укачивать.
Заказала я буррито с курицей verde: полоски курятины, мягкие и сочные, разваренные в зеленом соусе с гуакамоле, сметаной, сыром, испанским рисом и черной фасолью. Я еще не была физически готова съесть своего младенца, поэтому решила унести его с собой.
– Ах ты мой симпатичный сверточек фасоли с сыром! Какой же ты милый!
За два квартала до офиса меня поманила из окна сырная пицца.
«Рэйчел, – сказала она мне. – Мы должны быть вместе».
Я вошла и съела здоровенный кусок за столиком у окна. Пусть другие покупатели видят, что я делаю. Я – женщина, которая ест пиццу, но как-то при этом остается стройной. Я – поразительное создание, я – чудо. Соус был чудесный, корочка хрустящей. Но стало трудно глотать. Я была как переполненная свалка. Все, что я поглотила – йогурт, выпечка, пицца, – громоздилось одно на другое, пробиваясь наверх, к глотке.
Вспомнились древние римляне – как они, говорят, доводили себя до рвоты, чтобы освободить место для дальнейшего пира. Я много раз пыталась так очиститься, особенно в молодости, когда позволяла себе излишества, но никогда не получалось. Засовывала пальцы в горло и добивалась слез, слюны, слизи, красного лица, ощущения, что сейчас голова в унитаз свалится. В конце концов, кашлянув несколько раз в воду, может быть, отрыгнув влажно, я сдавалась – внутренности отказывались повиноваться. Уж если пища прошла пищевод, организм ее считал своей добычей и отдавать отказывался.
Со слабительными получалось лучше. Я их принимала перед сном на ночь – те, что с шоколадным вкусом. Память о какао разливалась по языку, и я легко засыпала. А потом, утром, задница будила меня сигналом тревоги. Еще не проснувшись, я бежала в туалет и просыпалась лишь сидя на унитазе, извергая потоки огня. Весь день потом я не годилась к строевой, прыгала с унитаза на унитаз, как всполошившаяся жаба. Слабительные отнимали кучу времени, как вторая работа, и никогда эти усилия себя не оправдывали. Я теряла полфунта веса в виде воды лишь для того, чтобы на следующий день набрать. В конце концов я эти игры с очисткой прекратила – возвращалась к ней только изредка, приемом мочегонных таблеток или одиноким незаметным суппозиторием.
Сейчас меня тошнило. Я выбросила бумажную тарелку и собрала свой буррито. Но не вернулась на работу, а обнаружила, что стою в кондитерском магазине «Яммиз».
Я здесь была однажды и разрешила себе конфет ровно на 180 калорий. А сейчас нырнула внутрь без подсчета: желейные конфеты, карамель в шоколаде «Херши», сладкая кукуруза, десерты laissez-faire! Я бешено любила шоколадные яйца, с ума сходила по мармеладным вишням.
Потом я наклонилась над контейнером с белыми и лиловыми кружочками, мучнистыми, размером с пятицентовик. Эти кружочки появлялись в одном фильме про мальчика, умирающего от тяжелой болезни. Забыла уже, какая это была болезнь, но ясно помню, как мать таскала их в больницу, пытаясь ему скормить.
– Принесла твои любимые конфеточки, – говорила она. Это от меланхолии она пустилась в уменьшительные?
В детстве я видела кучу несмертельных болезней у моих подруг, и видела, как их матери лечили сластями. Я молилась, чтобы от них заразиться тонзиллитом (мороженое), расстройством желудка (имбирное пиво), ветрянкой (ванны из овса), гриппом (куриный бульон с лапшой), воспалением миндалин (леденцы на палочке), зубной болью (фруктовый лед), просто простудой (опять же куриный бульон), острым фарингитом (чистый мед). Но проклятое здоровье не позволяло.
Я изображала в туалете рвотные звуки, дула в бумагу, захлебываясь несуществующей слизью, пережимая себе горло.
– Мед, – говорила я маме. – Мне нужен натуральный мед.
– Не так уж ты больна, – отвечала мама. – А от меда толстеют.
Я как будто всю жизнь провела, сперва стараясь добыть меду, а потом – избегать его. Интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы не определялась этим. Свобода казалась огромной, чудовищной.
Пакет с конфетами и буррито я принесла в офис и положила в ящик стола. Потом задержалась возле стола Аны узнать, заметил ли кто-нибудь, что меня нет.
– Вряд ли, – ответила она. – Офер на каком-то совещании, насчет «добавки в сценарий нетрадиционности».
– Офер – гей?
– Нет, он выступает «с точки зрения союзников».
– Во как.
– Ну, не то чтобы его кто-нибудь хотел в союзники.
Я засмеялась, чувствуя в животе тяжесть еды. Странно было так измениться и при этом знать, что Ана никакой разницы не видит. Подождав, чтобы она отвлеклась на телефонный звонок, я пошла в кухню разогреть буррито в микроволновке. Не хотела, чтобы видели, как я вроде офисного планктона туда лезу провонять все помещение.
Разогрев буррито, я положила его себе на стол и добавила к нему несколько видов сальсы. Кактусы, защищающие меня от взглядов Эндрю-любителя-НОР, стояли на страже, но это было неважно. Я была так апатична и так поглощена мыслями о буррито, все еще сытая остатками своего пира, что могла попросту отламывать кусочки и макать их в сальсу, как нормальный человек. И пусть запомнят меня как воплощение раскованности. Да, я играла спектакль одного актера – о женщине, которая может просто взять и съесть буррито или просто от него отказаться, подумаешь, большое дело, вот просто положить буррито лежать у себя на столе, никакой тебе навязчивости состояния, и страха нет, женщина с нормальным отношением к еде, для которой еда – всего лишь одна из граней богатейшей жизни, а буррито – так, реквизит, пустяк, не заслуживающий серьезного отношения, второй план, да даже третий.
С буррито и конфетками день бежал куда как быстрее. Я представила себе, насколько приятнее была бы моя жизнь на работе, если бы каждый день так. Жизнь далеко не так тускла, когда смотришь на нее поверх ствола буррито. И есть люди, которые всегда так живут?
Дома я продолжала есть весь вечер: сыр «Изи чиз» в банке, «СпагеттиО», половина большого пакета «Кул ранч доритос» – все купленное в «Севен-илевен» – плюс остаток от конфет и выпечки и большой контейнер тайской лапши. Я ела, ела и ела, пока часы не пробили полночь, а потом все оставшееся выбросила. Вытащила мешок с мусором к ящику на улице и все это туда бросила.
А потом легла, ощущая себя дирижаблем, китом, но идеально проведшим день: сытая и спокойная, как будто очень хорошо натрахалась. И осталось только никотиновую жвачку в рот закинуть.
Я улыбнулась, заложила жвачку между зубами и щекой и мягко уплыла в сон.
