355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мэгги Стивотер » Похитители грез (ЛП) » Текст книги (страница 5)
Похитители грез (ЛП)
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 00:11

Текст книги "Похитители грез (ЛП)"


Автор книги: Мэгги Стивотер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

Глава 10

– Я думал, ты пойдешь со мной, – осторожно сказал Гэнси, спустя два часа. Он прижимал телефонную трубку плечом к уху, пока раскатывал массивный рулон на полу Фабрики Монмаут. Многочисленные низкорасположенные лампы по всей комнате светили прожекторами на бумагу. – На вечеринку моей мамы. Ты сможешь потом пройти там интернатуру, если подойдешь.

Адам по другую сторону телефона не сразу ответил. Было трудно сказать, обдумывал ли он или был рассержен таким предложением.

Гэнси продолжал раскручивать рулон. Это были распечатанные в высоком разрешении энергетические линии, которые были замечены случайно заинтересовавшимися спутниками. Чтобы соединить изображения и затем напечатать в цвете, понадобилось целое состояние, но это все стоит того, если он найдет хоть какую-нибудь странность. Если же нет, они смогут использовать эту карту для своих поисков. Кроме того, она была красивой.

Он услышал, как из комнаты Ронана раздался смех Ноа. Тот с Ронаном метали различные объекты из окна второго этажа на парковку внизу. Стоял ужасный грохот.

Голос Ронана повысился. Он рассердился.

– Ноа, не эта.

– Я бы подумал, если бы мог свалить с работы, – ответил Адам. – Наверное, смогу. Считаешь, должен?

Гэнси с облегчением сказал:

– О, да. – Он подтащил свой стул у стола на угол карты с тем, чтобы та не скатывалась обратно в рулон. На другой угол он положил копию «Триады острова Британия» [10]10
  Триамды острова Британия (валл. Trioedd Ynys Prydain (иногда с использованием средневаллийской формы Trioedd Ynys Prydein)) – название цикла трёхстиший, где содержатся сведения о валлийской (и шире – британской) истории и традициях, знание которых было необходимо валлийским поэтам (бардам). Каждая триада имеет своё название и является перечислением трёх персонажей или событий из легендарной или реальной истории. Всего сохранилось 96 триад.


[Закрыть]
.

– Слышно что-нибудь от Блу? – поинтересовался Адам.

– Сегодня вечером? Она же работает, разве нет? – Поворот, поворот, поворот. Он перемещал его ногой пошагово, чтобы удержать ровно. Было на удивление удовлетворительно видеть акры и акры леса, гор и рек, расстилающиеся у него под ногами. Он подумал, что, если бы он был богом, точно так он бы создавал свой новый мир. Разворачивая его, словно ковер.

– Ну да. Просто… она когда-нибудь говорила тебе что-либо обо мне?

– Например?

Долгое молчание.

– О поцелуях, наверное.

Гэнси остановил свою работу. На самом деле, Блу во многом призналась относительно поцелуев. А именно то, что ей твердили всю ее жизнь: она бы убила свою настоящую любовь, если бы поцеловала его. Было странно помнить тот момент. Он помнил, что сомневался в ней. Сейчас бы не стал. Блу была причудливой, но благоразумной, как утконос, или один из тех сандвичей, которые нарезались кружочками для затейливого чаепития.

Она также просила Гэнси не рассказывать Адаму о своей исповеди.

– Поцелуях? – повторил он уклончиво. – Что происходит?

Еще один грохот из комнаты Ронана и последующий за ним дьявольский смех. Гэнси задался вопросом, должен ли он остановить их до того, как это сделают механизмы со стробоскопами.

– Не знаю. Она не хочет, – сказал Адам. – Я не виню её. Наверное. Я сам не знаю, что делаю.

– А ты спрашивал ее, почему она не хочет? – поинтересовался Гэнси, хотя он не желал слышать ответ. Он резко устал от разговора.

– Она сказала, что была слишком молода.

– Возможно, так и есть.

Гэнси понятия не имел, сколько Блу лет. Он знал, что она только что закончила одиннадцатый класс. Может, ей было шестнадцать. Может, восемнадцать. Может, она двадцатиоднолетняя, просто невысокая и хорошо сохранилась.

– Не знаю, Гэнси. Это звучит правдоподобно? Ты встречался больше, чем я.

– Сейчас я ни с кем не встречаюсь.

– За исключением Глендовера.

Гэнси тут спорить не собирался.

– Слушай, Адам, я не думаю, что дело в тебе. Думаю, ты ей очень нравишься.

Ясно, что Адаму не понравился этот ответ, потому что он ничего не сказал. Это дало Гэнси достаточно времени, чтобы вспомнить момент, когда он впервые подошел к ней в Нино от имени Адама. Насколько жутко это было. С тех пор он насчитал с десяток различных способов, которыми мог бы все сделать лучше.

Что было глупо. Ведь все сработало, правда? Сейчас она с Адамом. Будь или не будь Гэнси первоклассной задницей в момент, когда они встретились, это бы ничего не изменило.

– Ни за что, чувак! – закричал Ноа, но как будто он не это имел в виду. Его слова большей частью были смехом. – Ни за что…

Гэнси пнул рулон с изображением достаточно сильно, чтобы тот криво покачнулся у края и сдвинулся за круг света. Встав, парень прошел к окнам на восточной стене фабрики. Облокотившись локтем на раму, он прижался лбом к стеклу, глядя на раскинувшуюся большую и черную Генриетту внизу.

Однажды ему снилось, что он нашел Глендовера. Это был не сам момент обнаружения, а день после. Он не забыл ощущение мечты. Это была не радость, а, вместо нее, отсутствие боли. Он не мог забыть эту легкость. Свободу.

– Я не хочу сделать все скверным, – наконец, сказал Адам.

– А все скверно?

– Нет. Наверное, нет. Но каким-то образом всегда становится так.

Гэнси наблюдал тонкий свет фар автомобилей, когда они покидали Генриетту, напоминая ему о его миниатюрной версии города. Ранний, незаконный фейерверк запускали на видном месте.

– Ну, она на самом деле не похожа на девчонок. То есть, конечно, она девушка. Но не такая, с которыми я встречался. Это Блу. Ты можешь просто ее спросить. Мы видим ее каждый день. Хочешь, я поговорю с ней?

Это было то, что он, безусловно, чувствуя сто процентную уверенность в желудке, был не заинтересован выполнять.

– Я реально плох в разговорах, Гэнси, – убедительно сказал Адам. – А ты действительно в этом хорош. Может… может быть, если бы это просто произошло естественно?

Плечи Гэнси опустились, его дыхание затуманило стекло и исчезло.

– Конечно.

– Спасибо. – Адам замолчал. – Я просто хочу, чтобы хоть что-то было просто.

«Как и я, Адам, как и я».

Дверь в спальню Ронана распахнулась. Повиснув на дверной раме Ронан высунулся, чтобы посмотреть за Гэнси. Когда он так делал, то был похож одновременно на опасного Ронана, которым он являлся, и на веселого Ронана, которым он был, когда его впервые встретил Гэнси.

– Ноа здесь?

– Подожди, – сказал Гэнси Адаму. А затем Ронану: – Почему бы он здесь был?

– Нет причин. Просто нет причин. – Ронан со стуком захлопнул дверь.

Гэнси обратился к Адаму:

– Извини. У тебя все еще есть костюм для вечеринки?

Ответ Адама потонул в звуке открывающейся двери второго этажа. В ней появился Ноа. Уязвленным тоном он сказал:

– Он выбросил меня в окно!

Голос Ронана пропел из-за закрытой двери:

– Ты уже мертв!

– Что там происходит? – поинтересовался Адам.

Гэнси смотрел на Ноа. Тот не выглядел потрепанным.

– Понятия не имею. Ты должен приехать.

– Не сегодня, – ответил Адам.

«Я теряю его, – подумал Гэнси. – Я теряю его в Энергетическом пузыре». Он считал, что, оставаясь дальше от леса, он удерживал старого Адама – откладывал последствия того, что случилось ночью, когда все пошло неправильно. Но, может быть, это просто не имеет значения. Энергетический пузырь забрал бы его в любом случае.

Гэнси произнес:

– Ну, просто убедись, что у тебя есть красный галстук.

Глава 11

В эту ночь Ронану снились деревья. Это был массивный старый лес, дубы и белые клены, пробивающиеся через холодную горную почву. Листья неслись по ветру. Ронан чувствовал размер горы под ногами. Ее возраст. Далеко внизу билось сердце, обернутое всем миром, оно билось медленнее, сильнее и более непоколебимо, чем собственное сердце Ронана.

Он бывал здесь раньше, множество раз. Он вырос с этим повторяющимся лесным сном. Корни леса переплелись с его венами.

Воздух двигался вокруг него в лесу, и он слышал свое имя.

«Ронан Линч Ронан Линч Ронан Линч»

Здесь не было никого, кроме Ронана, деревьев и вещей, о которых грезили деревья.

Он танцевал на лезвии ножа между бодрствованием и сном. Когда он грезил так, как сейчас, он был королем. Мир был его, чтобы согнуться. Его, чтобы гореть.

«Ронан Личн, Грейворен, tu es Грейворен».

Голос лился отовсюду и неоткуда. От слова «Грейворен» его кожу покалывало.

– Девочка? – произнес он.

И там была она, осторожно выглядывала из-за дерева. Когда Ронан впервые грезил о ней, у нее были длинные медовые волосы, но спустя несколько лет они изменились до короткой эльфоподобной стрижки, в основном спрятанной под белой шапочкой. Он взрослел, она – нет. По каким-то причинам она напоминала Ронану старую черно-белую фотографию рабочих в Нью-Йорк Сити. У нее был такой же несчастный и обреченный вид. Ее присутствие делало для него легче процесс извлечения предметов из сна.

Он потянулся рукой к ней, но она вышла немедленно. Она в страхе оглядывалась вокруг. Ронан не мог ее обвинить. В его голове были ужасные вещи.

– Давай.

Он еще не знал, что хотел взять из этого сна, но знал, что был настолько живой тут, что это будет легко. Но Девочка-Сиротка осталась вне досягаемости, его пальцы вцепились в кору.

– Ronan, manus vestras! – сказала она. «Ронан, твои руки!»

Его кожа дрожала и покрывалась мурашками, и он понял, что мурашки были от ос, тех самых, которые много лет назад убили Гэнси. На этот раз их было не много, всего несколько сотен. Иногда ему снились машины, полные ос, дома, кишащие ими, миры, заполненные осами. Иногда эти осы во сне убивали и Ронана тоже.

Но не сегодня. Не тогда, когда он был самой ядовитой штукой посреди этих деревьев. Не тогда, когда его сон являлся глиной в его руках.

Он думал: «Это не осы».

И они осами не были. Когда он поднял руки, его пальцы были покрыты божьими коровками, такими же яркими, как капли крови. Они кружили в воздухе с резким летним ароматом. Каждое крылышко было гудящим голосом, говорящим на простом языке.

Трусливая Девочка-Сиротка показалась только после того, как они улетели. Она и Ронан двигались из одной части леса в другую. Она напевала припев популярной песни снова и снова, а деревья над головой бормотали:

– Ронан Линч, loquere pro nobis.

«Говори за нас».

Внезапно он уткнулся в полосатую скалу, столь же высокую, как и он. Колючий кустарник и ягоды росли у ее основания. Это было знакомо, будто скала была слишком твердой, чтобы быть сном, и Ронан почувствовал пульсацию неуверенности. Были ли он сейчас во сне или в воспоминании? Такое реально происходило?

– Ты спишь, – напомнила ему девочка по-английски. Он уцепился за ее слова, снова король. Встав лицом к лицу со скалой, он знал, что должен сделать, что уже делал. Он знал, что будет больно.

Девочка отвернулась, когда Ронан схватил колючий кустарник и ягоды. Каждый шип кустарника кололся, как жало осы, угрожая разбудить его. Он рвал куст, пока его пальцы не стали темными от сока и крови, темными, как чернила на его спине. Он медленно прочел слова на скале:

«Arbores loqui latine». Деревья говорят на латыни.

– Ты делал это раньше, – сказала девочка.

Время было кругом, колеей, поношенной лентой, с которой Ронан не уставал играть.

Голоса ему шептали:

– Gratias tibi ago. – «Спасибо».

Девочка добавила:

– Не забудь про очки!

Ронан проследил за ее взглядом. Между цветами, поломанными лозами и опавшими листьями блестел белый предмет. Когда он его очистил, на него смотрели солнечные очки Кавински. Он пробежался большим пальцем по гладкой поверхности пластика, затуманив тонированные линзы дыханием. Он проделывал это, пока не смог почувствовать даже выгравированный круг на тонком шурупе ушной душки. От сна к воспоминаниям и к реальности.

Он поднял глаза на девочку. Та выглядела напуганной. Она всегда в эти дни выглядела напуганной. Мир – пугающее место.

Она сказала:

– Забери меня с собой.

Он проснулся.

Этой ночь Серому Человеку снилось, что его закололи.

Сначала он чувствовал каждую отдельную рану. Особенно ту первую. Он был неполоман и целен, а затем эта целостность была украдена тем вором, ножом. Так что проникновение было худшим. На полдюйма выше его левой ключицы, его придавило к земле и наполовину лишило дыхания.

Затем снова, но ближе к закруглению плеча, блеснув у ключицы. А потом на два дюйма ниже пупка. Слово «желудок» было и глаголом, и существительным. Еще один удар ножом и еще один. Скользко.

И тут Серый Человека стал нападающим. Рукоять ножа была ребристой и постоянной в его руке. Он бы закалывал этот кусок мяса всю жизнь. Он был рожден, когда это началось, и он умрет, когда закончит. Эта рана удерживала в нем жизнь: момент, когда лезвие отделяет новый дюйм кожи. Сопротивление, а затем ничего. Поймать и отпустить.

А потом Серый Человек стал ножом. Он был лезвием в воздухе, вдохнув, а затем он был оружием внутри, задержав дыхание. Он был ненасытен, жаден и никогда не удовлетворен. Голод был особью, и он был лучшим в своем роде.

Серый Человек открыл глаза.

И посмотрел на часы.

Затем перевернулся и продолжил спать.

В эту ночь Адам не видел снов. Ворочаясь на матраце, он закрывал лицо по-летнему горячей рукой. Иногда, если он закрывал рот и нос, с этой стороны удушья сон бы его победил.

Но одновременно и сожаление, и воспоминания о кратком видении держали дремоту в страхе. Неправильность и безжизненность женщины все еще висели в воздухе в комнате. Или, может быть, внутри него. «Что я сделал?»

Он достаточно бодрствовал, чтобы думать о доме – это не дом, он никогда не был домом, те люди не существовали, а если и существовали, они были для тебя ничем – и думать о лице Блу, когда он потерял самообладание. Он достаточно бодрствовал, чтобы точно вспомнить запах леса, когда он приносил себя в жертву. Он достаточно бодрствовал, чтобы задаться вопросом: может, он принимал неверные решения всю свою жизнь. Или он сам был неверным решением, даже до того, как родился.

Он желал, чтобы лето кончилось. По крайней мере, когда он был в Аглионбае, он мог перевернуть свои бумаги и увидеть оценки, конкретное доказательство его успеха в чем-то.

Он достаточно бодрствовал, чтобы размышлять о приглашении Гэнси. Там могла быть интернатура. Адам знал, это была любезность. Это было неправильно? Он говорил «нет» так долго, что не знал, когда сказать «да».

И, возможно, крошечная, осторожная часть его ума сказала, что, наверное, это будет зря. Когда они почуют запах генриеттовской грязи у него под ногтями.

Он ненавидел тот осторожный способ, которым Гэнси спросил его об этом. На цыпочках, прям как Адам научился ходить вокруг своего отца. Ему требовалась кнопка перезагрузки. Просто нажать на нее на Адаме Перрише и начать все заново.

Он не спал, а когда уснул, он не видел снов.

Глава 12

Следующим утром Блу внимательно просматривала задание по летнему чтению, когда её тетя Джими пронесла через её спальню тарелку, полную тлеющей растительности. Джими, мать Орлы, была такой же высокой, как Орла, но в несколько раз шире. К тому же, она обладала той же грацией, что и Орла, а это означало, что её бедра стукнулись о каждый предмет мебели в комнате Блу. Каждый раз, когда это происходило, она вскрикивала что-то вроде: «Мама дорогая!» и «Стоять-не падать». И это звучало хуже, чем настоящие ругательства.

Блу оторвала свой затуманенный взор от страницы, её ноздри страдали от дыма.

– Что ты делаешь?

– Окуриваю, – ответила Джими. Она держала тарелку перед холстом с деревьями, который Блу повесила на стену, и дула на пучок трав, направляя дым на художество.

– Та ужасная женщина оставила столько негативной энергии.

Той ужасной женщиной была Нив, приходившаяся Блу теткой наполовину, которая пропала в начале этого года после использования ритуала черной магии на их мансарде. И окуривание было обычной практикой, при которой использовался дым симпатических трав, чтобы очиститься от отрицательной энергии. Сама же Блу всегда считала, что наверняка есть лучшие способы с толком распорядиться травами, чем придавать их огню.

Теперь Джими махнула лавандой и шалфеем Блу в лицо.

– Священный дым, очисти душу этой юной женщины передо мной и дай ей немного здравого смысла.

– Эй! – возмутилась Блу, поднимаясь. – Думаю, я очень разумна, восемьдесят семь благодарностей! Там же нет полыни, да? Потому что у меня дела! – Джими утверждала, что полынь совершенствовала её ясновидение. Она, казалось, не возражала против временного, изменяющего сознание эффекта. Мрачно, подобно Орле, она произнесла:

– Нет, твоя мать не позволила бы.

Блу мысленно поблагодарила свою мать. Предполагалось, что должны были подойти Гэнси с Адамом, и последние, чего ей хотелось, это нести ответственность за то, что она окажется под легким кайфом. «Хотя, – подумала она, почувствовав себя чуть более, чем неуютно, – возможно, Адаму пойдет на пользу, если его чуть-чуть отпустит». Она гадала, собирается ли он перед ней извиняться.

– В таком случае, – сказала она, – не окуришь ли ты мой шкаф тоже?

Джими нахмурилась:

– Нив и там побывала?

– С Нив, – сказала Блу, – никогда не знаешь наверняка.

– Я произнесу там дополнительную коротенькую молитву.

Коротенькая молитва растянулась чуть дольше, чем ожидала Блу, и спустя несколько минут она спасалась от дыма бегством. В коридоре она обнаружила, что Джими уже распахнула двери мансарды, приготовив для окуривания прежние покои Нив. Было похоже на приглашение.

Бросив взгляд на коридор, она ступила на лестницу и поднялась. Воздух немедленно потеплел и начал вонять. Пространство все еще пронизывал отвратительный запах асафетида, одного из ингредиентов духов Нив, а летняя духота мансарды ничуть его не улучшала.

Оказавшись на самом верху лестницы, она засомневалась. Большинство вещей Нив были все еще наверху, но они были сложены и убраны в коробки, ожидая последующего выноса на застеленном матраце. Все маски и символы были сняты с наклонных незавершенных стен, а свечи аккуратно упакованы конусом вниз в пластиковый контейнер. Но зеркала Нив остались не потревоженными – два зеркала в человеческий рост, направленные друг на друга. А между ними, на полу, был помещен черный шар. Магический шар Нив для предсказаний.

Основание было отполировано воспоминанием о недавно бывшей там жидкости, даже несмотря на то, что Нив уже как почти месяц не жила в этой комнате. Блу не знала, кто мог еще пользоваться шаром. Она знала, что Мора, Персефона и Кайла в основном не одобряли ритуалы. Воплощение было технически простым: гадающий смотрел в зеркало или темный шар, заполненный жидкостью, вытянув свое сознание в пространство вне себя, и видел будущее или другое место в отражении.

На практике, как рассказывала Мора Блу, он был непредсказуем и опасен.

«Душа, – говорила она, – уязвима вне сознания».

В последний раз, когда Блу видела этот шар, Нив разглядывала в нем некое место, спрятанное на энергетической линии. Возможно, где-нибудь в Энергетическом пузыре.

И вот, в удушающей жаре мансарды Блу вздрогнула. Было легко забыть тот ужас, который сопровождал их поиск Энергетического пузыря. Но сияющий круг у основания магического шара все вернул в одну секунду.

«Кто же тебя использует?» – гадала Блу. И, разумеется, это была только первая половина вопроса.

Второй половиной было: «И что ты сейчас ищешь?»

Ронан Линч верил в небеса и в ад. Однажды он видел дьявола. Это было тихое позднее утро в Барнс, когда солнце сожгло туман, потом холод, а затем подпалило до тех пор, пока все не замерцало от жары. На этих защищенных полях никогда не бывало жарко, но в это утро воздух заставлял потеть. Ронан раньше никогда не видел, чтобы крупный рогатый скот задыхался. Все коровы напрягались и высовывали свои языки, вспененные из-за жары. Его мать послала Ронана отвести их в тень сарая.

Ронан направлялся к раскаленным металлическим воротам и, когда подошел, то мельком заметил своего отца, уже в сарае. В четырех ярдах от него стоял красный человек. Он был не по-настоящему красным, а обгоревше-оранжевым, словно огненный муравей. И он был не совсем человеком из-за рогов и копыт. Ронан помнил чуждое создание, насколько реальным оно было. Никакой костюм в мире не смог бы этого передать, ни один рисунок в комиксе. Они все забыли, что дьявол был животным. Глядя на красного человека, Ронан был поражен изяществом тела, количеством удивительных составных частей, двигающихся плавно, гармонично, в отличие от его собственных.

Найл Линч держал оружие в руке (у Линчей было множество оружия всех размеров), и как раз в тот момент, когда Ронан открыл ворота, его отец выстрелил этому нечто тринадцать раз в голову. Тряхнув рогами, невредимый дьявол блеснул своими гениталиями перед Найлом Линчем, прежде чем исчезнуть. Этот образ так и не покинул Ронана.

Поэтому Ронан превратился в противоположность евангелиста. Правда клокотала и росла внутри, и в нем было заложено, что не с кем этим поделиться. Никому не хотелось видеть ад, пока они бы пред ним не предстали. Никто не должен жить с дьяволом. Сколько проповедей, держащихся на вере, было разрушено после того, как вам больше они не требовались, чтобы верить.

Так вот, было воскресенье, а каждое воскресенье он отправлялся в церковь Святой Агнесс. Гэнси с ним не было – он принадлежал некой религии, которая требовала посещение церкви только на Рождество – но Ноа пошел с ним. Ноа не был католиком при жизни, но в последнее время решил обрести свою веру. Никто в церкви его не заметил, и, скорее всего, Бог его тоже не замечал, но Ронан, как человек, которого Господь игнорировал, не возражал против компании.

Сегодня Ронан мрачно ступил через огромные старые двери и зачерпнул немного святой воды из фонтана, пока члены хора, сощурив глаза, следили за ним. Он осмотрел скамьи в поисках Деклана. Дьявол приводил того в церковь каждое воскресенье, но именно Мэттью привел его на скамью рядом с Декланом.

Его старший брат сидел на последней скамье с закрытыми глазами, облокотившись затылком в дерево. Как всегда он оделся для церкви: рубашка с воротником, белая, словно невинность, узел на галстуке крепкий и освященный, брюки покорно отутюжены. Однако на этой неделе у Деклана были зомби-синяки под обоими глазами, ужасно красные, зашитые порезы на скуле и бесспорно сломанный нос.

Настроение Ронана улучшилось. Он брызнул святой водой Деклану в лицо со своих все еще влажных пальцев.

– Что за чертовщина с тобой случилась?

Две женщины через три скамьи впереди шептались между собой. Орган журчал на заднем плане.

Деклан не открывал глаза.

– Кража со взломом. – Он пробормотал это с настолько минимальным усилием, насколько только может человек, открыв рот так широко, чтобы было достаточно для вылетевших слов.

Ронан и Ноа обменялись взглядами.

– Ох, да ладно, – сказал Ронан. Для начала, это была Генриетта. И под конец, это была Генриетта. Никого не обворовывают ночью, а если и обворовывают, то их не избивают. А если кого и избивают, то только не братьев Линч. Был кое-то похуже Ронана в Генриетте, и этот похуже был слишком занят, гоняясь по округе на маленькой белой Митсубиши, чтобы грабить Линчей. – Что они украли?

– Мой компьютер. И немного денег.

– И твое лицо.

Деклан просто вздохнул, медленно и осторожно. Ноа присел на самый край церковной скамьи, Ронан проскользнул рядом с ним. Когда он опустился на подставку для коленопреклонения, он почувствовал резкий запах больничного антисептика от своего брата. На мгновение дезориентированный, он задержал дыхание. Он встал на колени и положил голову на руки. Перед глазами стояло изображение кровавой монтировки рядом с головой отца. «Я пришел недостаточно быстро, прости, прости. Почему из всего, что я могу, я не могу изменить…» Пока шепот вокруг них ослабевал, он сосредоточился на лице старшего брата и безуспешно попытался представить человека, который мог бы избить Деклана. Единственным, кто когда-либо преуспевал в избиении одного из братьев Линч, был другой из братьев Линч.

После того, как он исчерпал эту мысль, Ронан поддался короткой привилегии ненавидеть себя, как он обычно и делал в церкви. Было что-то удовлетворительное в признании этой ненависти, что-то успокаивающее в этом маленьком подарке, который он позволял себе каждое воскресенье.

Через минуту подставка для коленопреклонения прогнулась, и к нему присоединился Мэттью. Даже без этого движения Ронан бы узнал о его присутствии при помощи большой дозы одеколона, которая, как всегда казалось Мэттью, требовалась в церкви.

– Привет, дружок, – прошептал младший. Он был единственным человеком, которому могло сойти с рук назвать Ронана «дружком». Мэттью Линч был парнем-медведем, квадратным, массивным и серьезным. Его голова была покрыта мягкими, золотистыми кудрями, в отличие от других членов их семьи. В его случае, идеальные зубы Линчей были обрамлены простой улыбкой с ямочками. Он пользовался двумя видами улыбки: та, которой предшествовал застенчивый наклон подбородка, ямочки, а потом – БАМ – улыбка. И другая, которая дразнила перед БАМ заразительным смехом. Женщины всех возрастов называли его восхитительным. Мужчины всех возрастов называли его приятелем. Мэттью не удавалось гораздо больше вещей, чем его братьям, но, в отличие от Деклана или Ронана, он всегда старался изо всех сил.

У Ронана была тысяча ночных кошмаром о том, как с Мэттью что-то случается.

Мэттью подсознательно оставил достаточно места для Ноа, но не удостоил того приветствием. Ронан когда-то спросил Ноа, выбрал ли тот быть невидимым, и Ноа загадочно ответил с болью в голосе:

– Почему тебе надо постоянно твердить об этом?

– Ты видел лицо Деклана? – прошептал Мэттью Ронану. Грустно играл орган.

Деклан сдерживал голос достаточно тихим для церкви.

– Вообще-то я здесь.

– Кража со взломом, – сказал Ронан. Серьезно? Такая же правда, как та болезнь, которая, как думал Деклан, могла его убить.

– Иногда, когда я звоню, – пробормотал Деклан все еще тем странным низким голосом из-за попытки не двигать ртом в процессе, – мне действительно нужно, чтобы вы приехали.

– Мы беседуем? – спросил Ронан. – Это именно то, что сейчас происходит?

Ноа усмехнулся. Он не выглядел слишком набожным.

– Кстати, Джозеф Кавински – не тот, с кем я бы хотел, чтобы вы тусовались, – добавил Деклан. – Не фыркай. Я серьезно.

Ронан же вложил в свой взгляд все презрение, на которое был способен. Через Ноа потянулась дама, чтобы нежно погладить голову Мэттью, прежде чем продолжить идти по проходу. Её, похоже, не волновало, что ему пятнадцать, что было в порядке вещей, потому что его это тоже не волновало. Ронан же с Декланом наблюдали за этим взаимодействием с благостным выражением лиц родителей, которые наблюдают за своим одаренным чадом за работой.

Деклан повторил:

– Ну, он действительно опасен.

Иногда казалось, что Деклан думал, будто то, что он на год старше, давало ему особые знания о темной стороне Генриетты. А в виду он имел вопрос: знал ли Ронан, что Кавински был наркоманом.

Ноа прошептал ему на ухо:

– А крэк [11]11
  крэк – дешёвая, общедоступная смесь кокаина с примесями, пригодная для курения;


[Закрыть]
– то же самое, что и скорость [12]12
  скорость – амфетаминная смесь.


[Закрыть]
?

Ронан не ответил. Он не думал, что это была очень соответствующая для церкви беседа.

– Я знаю, ты думаешь, ты никчемный, – сказал Деклан. – Но ты и приблизительно не такая задница, каким себе представляешь.

– Ох, иди к черту, – выплюнул Ронан, прямо когда мальчики, прислуживающие у алтаря, открыли задние двери.

– Парни, – умолял Мэттью. – Будьте благочестивы.

И Деклан, и Ронан замолчали. Они молчали на протяжении всего церковного гимна в начале, который Мэттью весело пел, все чтения, во время которых Мэттью любезно улыбался, и проповедь, которую Мэттью спокойно проспал. Они молчали на протяжении всей литургии, пока Ноа сидел на скамье, Деклан ковылял по проходу и ослабил узел на галстуке, а Ронан закрыл глаза и обращался к Богу: «Пожалуйста, Господи, что я? Скажи мне, что я?» Мэттью покачал головой в сторону вина. И, наконец, молчали на протяжении заключительного гимна, когда священник и служители алтаря выходили из церкви.

Они обнаружили подругу Деклана, Эшли, ожидающую на тротуаре прямо снаружи главного входа. Она была одета в то, что только что было на обложке журналов «People» или «Cosmopolitan», а ее волосы окрашены во все оттенки светлого. У нее в каждой мочке ушей висели по три маленьких золотых сережки. Казалось, она не обращала внимания на измены Деклана, и Ронан ее ненавидел. Если по справедливости, то она тоже ненавидела Ронана.

Ронан выдал ей улыбку.

– Боишься, что загоришься, если войдешь?

– Я отказываюсь участвовать в церемонии, которая не допускает равных духовных привилегий женщинам, – сказала она. Она не встречалась глазами с Ронаном, пока это говорила, хотя она вовсе не смотрела и на Ноа, а тот странно хихикал.

– Вы оба покупаете свои убеждения по одному каталогу? – спросил Ронан.

– Ронан… – начал Деклан.

Ронан подбросил в воздух ключи от машины.

– Я просто уже уходил. – Он позволил Мэттью исполнить братское рукопожатие, которое они придумали четыре года назад, а затем посоветовал Деклану: – Держись подальше от краж со взломами.

В уличных гонках для Ронана Линча все было не так просто, как можно было бы ожидать. Большинство людей повиновались ограничению скорости. Для яростного, агрессивного поведения на дороге большинство водителей были слишком здравомыслящими в плане безопасности, слишком стеснительными, слишком принципиальными или слишком не поддающимися на провокации. Даже те, кто, возможно, раздумывал о гонках в течение нескольких минут на светофоре, как правило, понимали, что их автомобили не предназначены для этого. Гонки на дороге не валялись. Они должны быть выращены.

Вот как Ронан Линч нашел неприятности.

Для начала яркий, цветной автомобиль. Ронан проводил часы своей жизни, будучи единственным черным автомобилем в короткой прямолинейной игре до блеска наполированных автомобилей. Он искал хэтчбеки, купе. И почти никогда кабриолеты. Никто не хочет раскиданные в беспорядке волосы. Это было в списке желаний любого стритрейсера: запчасти на любой вид автомобиля, большая выхлопная труба, сдирающий асфальт обвес, объемный воздухозаборник на капоте, подкопченные фары, пламя, нарисованное на крыльях. На любом автомобиле, у которого имелись крылья. Чем больше они походил на ручки для поднятия машины, тем лучше. Силуэт бритой головы или на бок сдвинутой кепки был обещающим знаком, как локоть, нависший над дверцей. Сильно загорелая рука, подпирающая зеркало, была лучше. Стучащие басы были призывом к битве. Номера считались блатными, если они не говорили ничего типа HOTGURL или LVBUNY. Наклейки на бамперы были фигней, не считая радио колледжа. О, а лошадиные силы не значили ничего. Половину времени лучшие спортивные автомобили управлялись банкирами средних лет, боящимися всего, что находилось под капотом. Ронан обычно тоже сторонился автомобилей с несколькими пассажирскими местами, полагая, что соло-водитель наиболее вероятно разгонит машину до скорости света. Но теперь он знал, что правильные пассажиры могли бы подзадорить обыкновенного, «беззубого» водителя. Ронан ничего не любил больше, чем худого загорелого ребенка, наполовину высунувшегося из шумной большей частью мертвой красной Хонды, полной его друзей.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю