Текст книги "Великолепные руины"

Автор книги: Меган Ченс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Глава двадцать третья

Ограничения все-таки сняли, потому что Сан-Франциско наводнили люди. Не те, кто здесь жил или имел свое дело. А туристы из непострадавших районов города, Окленда и других краев. Разруха влекла их, как разлагающийся труп мух. Они сновали повсюду; нанимали гидов, чтобы те прожужжали им уши подробностями – чем страшнее, тем лучше. Они покупали на память осколки и головешки. В таком цирке слухи множились как грибы после дождя, и иногда их порождал один случайный вопрос или предположение. Так что услышав о том, что в Ноб-Хилле организовали лагерь для пострадавших, я засомневалась – правда ли это? Я продолжала пребывать в неведении о судьбе родственников. Но если они уцелели, а в Ноб-Хилле открыли лагерь, они должны были находиться именно там. Дом Салливанов был «витриной» их благополучия. Они никогда бы его не бросили. Даже в руинах.

И чтобы узнать правду, я отправилась на поиски газеты. Они до сих пор раздавались бесплатно. Увидев – впервые после катастрофы – свежий экземпляр «Вестника», я возликовала. Я не знала, была ли в этом номере колонка светской жизни, но очень надеялась, что увижу ее. Пробежав глазами рекламу не пострадавших от пожаров магазинов на Филлморе и объявления тех, кто временно переехал в новые помещения, я увидела заветную колонку. И вместе с радостью испытала страх: «А вдруг ее автором окажется не Лароса?»

Богатые такие же, как мы!

Недавняя катастрофа уравняла представителей всех классов и сословий. Богатые стали бедными и бродят по лагерю в Ноб-Хилле в грязных сапогах и вонючей одежде под стать нищим на городских улицах. И большинство из них одеты по моде самого популярного на сегодняшний день дизайнера – «Красного Креста».

Миссис Джеймс Шелдон носит широкие рабочие штаны и фланелевую рубашку, а мисс Бесси Осмосс топает по грязи на банкет в бесплатной столовой ради деликатесного супа из консервов. А ее путь украшают носки и прочие предметы гардероба, которые считается неприличным упоминать в светском обществе, развешанные после стирки сохнуть на веревках, натянутых от одного палаточного шеста до другого. После ужина сливки Сан-Франциско теперь не посещают танцы, а сидят вокруг костров под стать своим досточтимым прадедам, что добывали в земле состояния и строили на них дома, от которых теперь остались только груды обломков. Земля дала, земля забрала…

Пока одни надрываются в поте лица, расчищая город, другие занимаются любовью. Городские власти удивляются возросшему количеству заявок на получение брачных свидетельств, и невозможно завернуть за угол и не наткнуться на очередное объявление о помолвке. Несчастье и разруха – лучшие афродизиаки! Некоторым так не терпится связать себя узами, что они не желают дожидаться открытия церквей (потому что опасаются, что на их восстановление уйдет больше девяти месяцев).

Автором, безусловно, был Альфонс Бандерснитч. Хотя я поняла бы это и без подписи. Я узнала стиль Данте Ларосы, его сарказм. Он был жив! И только теперь, убедившись в этом, я осознала, как боялась обратного. Я вспомнила, как он сидел рядом со мной в первый раз в «Коппас», курил сигарету, а его темные глаза, казалось, просвечивали меня насквозь, как рентген: «Вы не трусиха, мисс Кимбл». Я вспомнила нашу встречу и разговор на балу у Андерсонов: «Я нахожу вас загадочной… В вашей истории мне многое остается непонятным, если только…» Лароса не закончил эту фразу. Я так и не узнала, что он имел в виду. А теперь мне подумалось: «Неужели он подозревал, что в игре Салливанов я – не участница, а жертва?»

«Возможно, тебе просто хочется так думать. Будь умной», – напомнил мне голос разума. Я ведь так наверняка и не знала – друг ли мне Данте Лароса?

И сначала я должна была посетить лагерь в Ноб-Хилле.

Идти туда мне было опасно. Я это понимала. Голди узнала бы меня в любом наряде. Но Шин была с Салливанами, когда я видела ее в последний раз. Может, она все еще оставалась с ними? Так что наведаться в лагерь мне следовало.

По правде говоря, Шин была не только поводом, но и оправданием для моего похода в лагерь. Мне очень хотелось посмотреть на людей, которые меня уничтожили. Мне хотелось насладиться их страданиями. Да, мне нужна была Шин. Но каковы были шансы на то, что она все еще у них работала? После такого?

«Да! Сначала, визит в Ноб-Хилл, а потом… Данте Лароса, независимо от того, найду ли я Шин или нет». Наконец-то мои планы пришли в движение. Возбуждение, предвкушение и страх ускоряли мои шаги, пока я шла в свой старый район. Ветер дул мне в лицо, туман застил видимость; сквозь его пелену то тут, то там проступали опаленные деревья и заросли кустарников, каким-то чудом избежавшие огня. Но уже заметны были признаки возвращения к жизни – бесплатные столовые, пункты оказания помощи пострадавшим, примитивные хибары, наспех строившиеся повсюду, где было место. На многих деревянных вывесках огонь выел отдельные буквы: «Горчий кофе», «Чай и сэнвичи», «Кондиерская». Но никого это не волновало. А на одной вывеске я прочитала «Кафе Брауна: выпейте чашку кофе и отдохните. У нас одна беда на всех». Отряды рабочих трудились не покладая рук. Солдаты выкрикивали приказы, а изнуренные и с виду голодные лошади тащили телеги, доверху груженные строительными материалами, вещами и продуктами.

Самый прямой путь в Ноб-Хилл лежал через Чайнатаун. До сих пор ходить туда строго воспрещалось. И то, что я там увидела, привело меня в глубочайшее изумление. Район выглядел так, словно туда и не заглядывали рабочие отряды. Улицы были настолько завалены обломками, что мне пришлось сильно петлять, обходя их. В рытвинах и ямах стояла вода, загрязненная илом и пеплом. А еще запах – не типичная для Чайнатауна ароматная смесь благовоний, сандалового дерева и рыбы. Нет! Мне в ноздри снова ударил запах смерти и тлена: под завалами все еще находились тела.

И китайцев было на удивление мало. То ли им еще не разрешили возвратиться в город, то ли они сами решили не возвращаться. Но люди, попадавшиеся мне на пути, выглядели чужаками в этом районе. Женщины в юбках и блузках (некоторые даже в своих лучших воскресных нарядах), в шляпах и накидках. Мужчины в костюмах. Меня окружали белые мужчины и женщины, на вид под стать тем, кого я встречала на светских раутах. Мне было небезопасно находиться в таком обществе. И что это общество делало в Чайнатауне? Сначала я подумала, что они искали тела погибших. Но потом сообразила: они мародерствовали! Эти люди с лопатами и граблями в руках атаковали завалы. И они были слишком сосредоточены на откапывании ценностей, слишком заняты, чтобы обращать на меня внимание. Во всех кварталах я наблюдала одинаковую картину: все яростно орудовали лопатами под охраной вооруженных телохранителей, и то тут, то там раздавались одни и те же крики: «Давай здесь попробуем! Тут еще никто не рыл!»

Несколько китайцев, блуждавших по улицам, выглядели потрясенными и беспомощными. Некоторые, оцепенев, наблюдали за тем, как разграбляли их дома и лавки. Белые люди уносили мешки и корзины с расплавленной бронзой и фарфором, и их никто не останавливал. Хотя еще несколько дней назад таких мародеров пристреливали. Мой взгляд упал на молодую женщину в юбке, заляпанной сажей и золой. Со скребком в правой руке она энергично отбрасывала в сторону обломки и осколки левой рукой.

– Глянь, Эльзи, глянь! – подняла кладоискательница обожженную тарелку.

Эльзи, стоявшая над ней, на самой вершине «кургана», взвизгнула от восхищения:

– О, повезло тебе!

– Я смогу получить за это три доллара, как ты думаешь?

– Думаю, сможешь. Именно обожженные вещи сейчас в цене.

Позади меня кто-то крикнул:

– Смотрите! Зловонные катакомбы Порока!

Обернувшись на полные ужаса охи и вздохи, я увидела группу людей, петлявших между руинами. Экскурсию проводил молодой человек с запачканным лицом; он драматично жестикулировал и говорил достаточно громко, чтобы заглушить лопаты и скребки мародеров:

– Туннели проходили здесь. Вы можете их увидеть, если подойдете ближе. Осторожней, мисс! Не подходите слишком близко! Я не могу вам гарантировать безопасность. Неизвестно, что там внутри еще осталось. Но раньше тут был потайной вход в Адскую бездну. Подземный город разветвлялся на множество кварталов. Мы до сих пор не знаем их площадь и глубину залегания. Некоторые считают, что город уходил пол землю аж на три этажа. А сейчас, если вы пойдете за мной, я покажу вам печально известный опиумный притон Чайнатауна.

Голос гида заглох – он увел группу по заваленному обломками и мусором проходу, прежде, наверное, бывшему улицей. Теперь понять, что там было раньше, не представлялось возможным.

Я поспешила дальше. Мне трудно было не думать о своем последнем визите в Чайнатаун – об игорном доме, опиумном притоне. И я не раз, вглядываясь в руины, пыталась определить: где же было это место? Далеко ли я ушла от ресторана «Коппас»? Похоже, от него меня отделяла половина Чайнатауна. Там еще был магазинчик на углу, с шелковыми тканями и вышитыми тапочками на витрине, а по соседству с ним в лавке висели большие белые гирлянды из неизвестных мне овощей, а в корзинах лежали длинные стручки фасоли и какие-то пряные коренья.

Ничего от этого, скорее всего, не осталось. Ничего от прежнего Чайнатауна. И это ввергло меня в меланхолию. «Интересно, что будет делать Голди за отсутствием своего снабженца опиумом?» – подумала я. Но имело ли это теперь значение? Что изменилось за то время, что я провела в Блессингтоне? Секреты лишь тогда важны, когда способны отравить человеку жизнь.

«Господи, пожалуйста, не лишай их значимости!»

Я дошла до Ноб-Хилла. Он изменился до неузнаваемости. Единственными все еще стоявшими зданиями были особняк Джеймса Флуда и отель «Фермонт». Песчаник Флуда выгорел, остался лишь каркас с пустыми глазницами под окна. Отель, который еще не был закончен, когда меня отправили в Блессингтон, угрожающе высился неподалеку: колонны без облицовки, окна без стекол. Единственными явными следами пожара были черные опалины на фасаде, зафиксировавшие путь пламени. Огонь превратил мрамор в известняк и переплавил сталь и чугун в причудливые формы. Ручейки жидкого стекла и свинца подъемных противовесов стекали по подоконнику и собирались в озерцах в дырах. Гранитные блоки превратились в бесформенные валуны с крошившимися наружными краями. Единственным ярким пятном в черно-бело-серой дымке был зеленый попугай, угнездившийся на том, что осталось от каменных ворот, и неустанно верещавший хриплым, нервным голосом. Все, что сохранилось, было опалено, покороблено, треснуто. И повсюду среди руин торчали округлые пики армейских палаток, ничем не отличавшихся от палаток любого другого лагеря для пострадавших в городе. Женщины и дети толпились около походных кухонь. Строй деревянных уборных, даже отдаленно не походивших на купальни с фаянсовыми раковинами и стульчаками под мрамор, тянулся на открытом пустыре, уничижительно изобличая всех, кому приспичило их посетить. А на бельевых веревках, натянутых между уборными, сиротливо болталось то, что «считалось неприличным упоминать в светском обществе». В центре лагеря кто-то установил флагшток, и над всей этой сценой с удовлетворением реял американский флаг. «Земля дала, земля забрала». Я подавила усмешку.

Постояв и понаблюдав на окраине, я осторожно пошла дальше. Держа руки в карманах и стараясь не привлекать к себе внимание. Но вроде бы никто не бросал на меня повторный взгляд. Когда мне казалось, что я увидела кого-то знакомого, я быстро уходила в другую сторону, а перед чьей-то спиной замедляла шаг. Никого похожего на дядю или кузину я не приметила. Лагерь оказался больше, чем я себе представляла. И более людным. Похоже, единственным способом разыскать родственников был обход всей его территории. Но я была не настолько глупа. Если Шин и находилась в лагере, то задача найти ее усложнилась.

Пронзительный гудок автомобиля за моей спиной заставил меня вздрогнуть и отскочить в сторону. Машина судорожно затряслась на колдобинах изуродованной мостовой. Она явно пожаловала в лагерь по важному делу. Все автомобили в городе были арендованы или реквизированы властями и ополчением. И в этом тоже сидели солдаты. А еще – человек, которого я сразу же узнала. Я видела его всего раз, в отеле «Пэлэс», но о нем так часто упоминали, и этот образ так часто всплывал в моей памяти, что забыть я его не могла. Эйб Руф!

Автомобиль остановился на краю дороги. Эйб Руф вышел, пересек улицу и поприветствовал мужчину, вынырнувшего из прохода между палатками.

Дядя!

Эти волосы, отливавшие на солнце красным золотом… Только теперь они были растрепаны, а не уложены маслом. И этот обтрепанный френч… Вид у дяди Джонни был такой необычный, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы убедить себя: да, это действительно он! Я поспешила спрятаться за обезглавленным львом, охранявшим разбитую лестницу. Но уже через миг выглянула из-за укрытия и стала наблюдать.

Дядя жестом подозвал кого-то позади себя, и… с наглым бесстыдством, на глазах у всех, к ним присоединилась миссис Деннехи в однотонной юбке и блузке, с алмазами на шее и тем самым алмазом на пальце, отбрасывавшим блики на боковину стоявшей рядом палатки. Она взяла дядю под руку – так же собственнически, как и в тот день, когда они прогуливались на Юнион-сквер, а моя тетя – полубезумная, отравленная опиумной настойкой – страдала в своей темной комнате. И теперь эти трое улыбались и смеялись – беззаботные, не изменившиеся из-за постигшей город беды, равнодушные. И во мне снова вскипели обида, негодование и злость. Они обдали меня таким жаром, что меня бросило в пот.

Они проговорили еще несколько минут, а потом Эйб Руф вернулся к машине, и солдаты увезли его прочь. Дядя с миссис Деннехи скрылись из виду. Сидя у безголового льва, я попыталась взять себя в руки.

Теперь я знала, что дядя жив. И его любовница тоже. А раз мой дядя уцелел, значит, у меня оставалась возможность обелить свое имя и вернуть свои деньги. А еще – наказать человека, который на самом деле был повинен в смерти тети. Я сжала золотую пуговицу в кармане. Она действительно приносила мне удачу. Но что с Голди?

Уйти восвояси я теперь не могла. Оставаясь в укрытии, я наблюдала за людьми, передвигавшимися по периметру лагеря. В приюте я привыкла ждать. Вот и теперь – я выжидала. Солнце село, загорелись керосиновые лампы и фонари; женщины обступили походные кухни. Когда темнота развеяла мои опасения оказаться замеченной, я поднялась по лестнице. Моя смелость была вознаграждена: глазам открылся полный обзор на одну кухню и столпившихся у плиты женщин. Всполох русых волос с золотистым отливом показался мне знакомым и вызвал массу эмоций, которых я не ожидала. Гнев? Да. Но еще и смущавшую, сбивавшую с толку боль. Почему я все еще чувствовала ее – после стольких мучительных месяцев? После всего, что кузина мне сделала? Думать о том, что я когда-то ей доверяла и хотела быть ей подругой…

На Голди были широкие штаны с блузкой. Подняв плескающееся ведро, она поставила его у полога палатки и кого-то кликнула. И в том, как она это сделала, в ее осанке, в ее повелительном тоне было нечто, из-за чего я сразу поняла, кого сейчас увижу. И не ошиблась. Вышедшая из палатки Шин взяла ведро и унесла его внутрь.

Шин! Слава Тебе, Господи!

Шин! Живая и продолжающая служить у Салливанов…

Я на это надеялась. Но теперь задумалась: а что бы это значило? Других слуг я не приметила. Ни Ау, ни Ника, ни Пити. Как могла Шин – после всего, что случилось, после помощи мне – оставаться у Салливанов? «Но раз так, захочет ли она помочь мне снова? И как мне с ней встретиться?»

От раздумий меня отвлекла тень, приблизившаяся к Голди. А когда свет фонаря облек ее в плоть, я обомлела: Эллис Фарж!

Я, конечно, его не забыла. Как и его роли в моем принудительном заточении в приюте для сумасшедших. Но я считала Эллиса всего лишь одной из пешек в игре Голди. И не ожидала увидеть вновь. Правда, еще больше, чем самого Эллиса, я оплакивала посуленную им возможность, обернувшуюся ложью, и свою наивность, заставившую меня поверить в то, что для женщины такое реально. «Интересно, что он сделал с моими эскизами? Наверное, сжег…» С какой же готовностью я поверила Эллису, когда он сказал, что у меня талант! Теперь при мысли об этом я ощутила унижение. Мне невыносимо было вспоминать его фальшивое восхищение, его лесть, перед которой я не устояла, тот вечер в ресторане… Господи! Тот вечер, когда я нарисовала на стене комнату и показала всем глубину своего дилетантства. Хорошо, что Эллис размазал мой рисунок… Надеюсь, Коппа его стер, если ресторан уцелел…

Да, я считала Эллиса пешкой в свите Голди. И не ожидала увидеть его в лагере, рядом с ней. Мне припомнилось, что кузина вроде бы говорила о привязанности между ними. Но насколько это было правдой? И что за привязанность их объединяла?

На моих глазах Эллис и Голди перекинулись парой слов, после чего Эллис опять куда-то ушел, и я выбросила его из головы. Меня занимало другое: как встретиться с Шин?

Ноб-Хилл походил на лагерь рудокопов из рассказа Марка Твена. Блестящие палатки, тихие разговоры, костры… Осторожно я направилась к уборным. Исходивший от них запах не шел ни в какое сравнение с вонью в приюте, и мне было проще там ждать – рано или поздно китаянка должна была воспользоваться одной из кабинок. Все, что мне было нужно, – это держаться чуть в стороне. Тени от временных построек были густыми, и я встала там, откуда уборные просматривались лучше всего. В лагере становилось все тише и тише. А мое беспокойство нарастало. Возвращаться в город так поздно было опасно. Мне необходимо было найти место для ночлега и уповать на то, что меня не схватят. Но разговор с Шин стоил этого.

С приходом ночи резко похолодало, я плотнее закуталась в пальто. Шин не появлялась. Наверное, пользовалась ведром. «Пожалуй, пора поискать в руинах место, годное для ночлега». Только я так подумала, как к уборным знакомой мне торопливой поступью устремилась тень. Я выждала немного и, убедившись, что не ошиблась, шагнула вперед. Шин, охнув, воззрилась на меня как на привидение. В ее глазах я увидела сначала замешательство, потом узнавание, а затем… страх.

– Нет, – прошептала китаянка. – Вы не должны здесь находиться.

– Мне надо с тобой поговорить.

Помотав головой, Шин повторила:

– Вы не должны здесь находиться.

– Только на пару слов…

– Вы должны уехать!

Тетины слова… Их эхо потрясло меня и обратило мое отчаяние в гнев.

– Не могу! Ты что, не понимаешь? Я устала от предостережений и требований. Я сильно рисковала, чтобы найти тебя, Шин. Я хочу узнать правду. И думаю, она тебе известна. Я заслужила ее узнать. Пожалуйста! Мне нужна твоя помощь.

Я явно удивила китаянку. Она украдкой огляделась по сторонам:

– Я не могу отлучаться надолго. Это вызовет у них подозрения. Мы можем увидеться завтра?

Я не смогла скрыть облегчения:

– Где скажешь. И когда пожелаешь.

– Утром. Я встану в очередь за помощью. А простоять в ней можно очень долго.

Я поняла: Салливаны не хватятся Шин, если будут знать, зачем она ушла.

– Где?

– В «Фермонте», – Шин положила руку на дверцу кабинки, мне показалась, что она блеснула в темноте. Но не успела я сделать и двух шагов, как китаянка предостерегла: – Вас не должны увидеть. Они не могут позволить вам умереть, но и в живых вас видеть не желают.

– Что? – нахмурилась я.

– Завтра утром, – сказала Шин. – Будьте осторожны, мисс Мэй.

Теперь мне предстояло найти место, где я могла прождать до утра. «Если мы встречаемся в «Фермонте», то почему не там?» В темноте отель нависал над лагерем зловещей тенью. Как только солдат повернулся ко мне спиной, я залезла в окно нижнего этажа и прошмыгнула в вестибюль «Фермонта». Там пахло штукатуркой, деревом и дымом; пламя и упавшие камни заметно состарили новую отделку. Спрятавшись подальше и ощущая странное успокоение, я заснула.

А когда наступило утро, дневной свет подчеркнул всю полноту разрушений. Балки и рейки попадали, штукатурка осыпалась со стен и потолков; поломанные подмостки строительных лесов болтались как попало. Коридор показался мне чересчур узким и замкнутым; я вспомнила, как меня чуть не погребла собственная кровать, и в панике выскочила в более широкий вестибюль. Мраморные колонны создавали иллюзию обширного пространства, и я даже представила себе, каким роскошным должен был стать вестибюль после восстановительного ремонта. Он не сильно пострадал от землетрясения, но темнота мешала сориентироваться. «Где же Шин хотела со мной встретиться?» – задумалась я и, поразмыслив, решила, что вестибюль – самое очевидное место.

Сев на незаконченную лестницу и стараясь не обращать внимания на урчание в животе, я стала разглядывать кирпичную стену. Довольно скоро я увидела знакомые волосы. Темные и блестящие. И вместо приветствия Шин снова сказала:

– Вы не должны здесь находиться.

– Мне нужно было тебя разыскать. Ты уже мне раз помогла…

– Вы не понимаете. Это невозможно.

– Ты же знаешь, что не я убила тетю. Ты знаешь, что они украли мои деньги. Ты пыталась меня предупредить, но я ничего не слушала. Но теперь мне нужна твоя помощь. Я хочу вернуть свои деньги. И очистить свое имя.

– Как?

– Мы пойдем в полицию. И ты расскажешь там все, что знаешь.

Шин рассмеялась:

– Вы думаете, в полиции меня послушают?

– А почему нет? Ты знаешь, что я была на кухне, когда тетя умерла. Ты – моя единственная свидетельница.

– Это все равно что вы признаете себя виновной.

Упорство Шин меня смутило:

– Не понимаю…

– Взгляните на меня, – резко, нетерпеливо махнула рукой Шин. – Посмотрите, кто я, мисс Мэй. Никто не поверит китаянке. Вы сами в очередной раз отдадите себя в руки вашего дяди. Вы этого хотите? Лучше быть мертвой.

Я вспомнила, что Голди говорила о лживых китайцах и о полиции, не доверяющей им. Я тогда не усомнилась в словах кузины, а теперь подивилась самой себе: как легко я приняла тот факт, что целый народ способен быть лживым. А Шин была права – с моей стороны было слишком наивно полагать, будто она может меня спасти. Я убедилась только в том, что Шин – моя союзница. Хотя прежде сомневалась, потому что она была китаянкой. А теперь я испытывала отчаяние, поняв – зря я надеялась, что Шин поможет мне обелить свое замаранное имя.

– Но ты же знаешь, что я не убивала тетю, – все-таки продолжала настаивать я и, вытащив из кармана пуговицу, показала ее китаянке. – Я нашла ее в руке Флоренс. Это пуговица от дядиного жилета.

Шин бросила на нее беглый взгляд:

– Да. Они боролись. Я слышала.

– Слышала? Тогда мы обязаны пойти в полицию…

– Полиция вам не поможет! Он знает полисменов! Как вы не поймете? – воскликнула Шин. – Мне не жить, если мы обратимся в полицию. А вас… Он не может позволить вам умереть, но он опять вас где-нибудь запрет. На этот раз – навсегда!

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь: «он не может позволить вам умереть»? Вчера вечером ты тоже это сказала.

– Приют сгорел вместе со всеми бумагами. Записей о том, кто там содержался, а кто нет, больше нет.

Но я все равно не поняла, какое отношение это имело ко мне. Почему было важно, что бумаг не сохранилось? Салливаны же знали, что я была в приюте.

– Ты говоришь загадками.

– Ваши деньги! В случае вашей смерти их придется вернуть.

– Кому?

– Тому, кто вам их дал, – пожала плечами Шин.

Я начала соображать:

– Ты хочешь сказать – если я умру, мое наследство должно вернуться в семью моего отца?

– Да.

Я попыталась осмыслить услышанное – я не знала, как это назвать.

– Сейчас никто не может сказать, мертвы вы или живы, так что… – запнулась на полуслове Шин.

Так что мир теней был тем самым местом, где мне следовало оставаться, если я хотела чувствовать себя в безопасности. Но я ведь желала не безопасности, а справедливости. Я хотела вернуть себе то, что по праву было моим. Я жаждала возмездия.

– Почему ты остаешься у Салливанов? – спросила я Шин. – Ты же знаешь, что они собой представляют. Тебе известно, что они сделали. Почему ты продолжаешь у них работать?

Китаянка молча отвернулась.

Я посмотрела на нее пристальным, изучающим взглядом – так, как смотрела на Косту и О’Рурк, так, как изучала миссис Донаган. Всем поступкам была причина. Все чего-то хотели.

– Это ведь не потому, что тебе настолько нравится эта работа, что ты не хочешь ее менять? Будь так, ты не стала бы рисковать, помогая мне. – Шин ничего не ответила. –  А где все остальные слуги? – поинтересовалась я. – Мистер Ау? Ник? Повариха?

Шин пожала плечами:

– Когда началось землетрясение, они все разбежались. И не вернулись.

– Но ты вернулась! – В этом был ключ к разгадке. – Ты не питаешь любви к Голди. Если ты оставалась в их доме ради ухода за тетей, так ее уже нет в живых. Возможностей у тебя много. Всем требуются служанки. Ты легко нашла бы работу в другом доме. Все остальные слуги сбежали. Ты единственная осталась. Почему?

Шин медленно обратила на меня взгляд; в нем промелькнули эмоции, считать которые я не смогла.

– Потому что ты вынуждена у них оставаться. – Едва озвучив свою догадку, я поняла, что не ошиблась. Каким-то образом дядя удерживал Шин в своем доме, как в заточении. Каким именно, я не знала. Да это и не имело значения. Если бы мне удалось его уничтожить, Шин обрела бы свободу. Китаянка уже раз была мне союзницей. Мне захотелось, чтобы она снова ею стала. И я сказала, просто и прямо:

– Помоги мне, и мы вместе уничтожим дядю. Ты будешь свободна. Разве ты этого не хочешь? – С коротким смешком Шин помотала головой. –  Но почему? Что ты мне не договариваешь?

Не знаю, что она услышала в моем голосе. Не знаю, почему она на меня так посмотрела.

Мрачно, серьезно, испытующе…

– По всем законам, я должна была умереть. Но я сбежала из приюта, уцелела во время землетрясения и не погибла в огне. Обещаю: я тебе помогу!

– Возможно, – медленно произнесла Шин. – Возможно, вы и сможете это сделать.

– Смогу. Ты просто скажи, что мне надо сделать.

Но того, что сказала Шин, я не ожидала. Как и дрожи, что пробежала по моему телу после ее слов:

– Мы должны встретиться с Чайной Джоем.