Текст книги "Великолепные руины"

Автор книги: Меган Ченс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

– Как бы там ни было, – продолжил Олрикс, – наследство дочери Чарльза полагалось под одним условием: она не должна была предпринимать попыток связаться с семейством Ван Беркилей. Но Питер написал, что до него дошли слухи о ее – то есть вашем – отъезде в Сан-Франциско. И Ван Беркили забеспокоились, не погибли ли вы во время землетрясения. И… – махнул рукой Стивен в сторону письма в моей руке, как будто не желал договаривать остальное.

Опустив глаза на письмо, я без труда нашла то, что он не пожелал озвучивать:

«Это довольно существенная сумма денег, и если наследница мертва, нам не хотелось бы, чтобы эти деньги пропали; ее наследство должно вернуться к нам, как то оговорено в соглашении».

Все как сказала мне Шин. Скаредность Ван Беркилей меня рассмешила, но я решила быть благодушной и назвала это «практичностью».

Олрикс состроил гримасу:

– Питер – хороший человек. За других членов его семьи я поручиться не могу. Знаю только, что они пережили несколько скандалов за последние годы. Так что…

– Вы согласились меня разыскать?

– Да. Это было трудно, учитывая обстоятельства. Мистеру Эмерсону мало что удалось узнать. Вы просто исчезли. Я отправился поговорить к вашему дяде. Я был в курсе о его нечистоплотных делишках и пошел на такой шаг крайне неохотно. Но другого выбора у меня на тот момент не имелось. Меня шокировало его безучастие к вашей судьбе. Салливан заявил, что вашего имени нет ни в одном списке погибших, и объявлять вас мертвой без расследования недопустимо…

– Потому что окажись я мертва, ему пришлось бы вернуть мои деньги, – вставила я.

– … а когда я спросил его о деньгах, он сказал, что это не мое дело, обвинил меня в домогательстве к Голди и пообещал, что я сильно пожалею, если не оставлю их в покое. У меня зародились подозрения, но я решил действовать осторожно, пока не обсужу все с Питером. Видите ли, Мэй, я слишком мало знал о том, что случилось. Столько городских архивов и документов сгорело в пожаре. А еще эта история… ну…

– С Блессингтоном, – договорила я.

– Да, – кивнул Олрикс

Наблюдать за игрой эмоций на его лице было очень занимательно. Стивен Олрикс ничего не утаивал; он наверняка оказался для Голди легкой добычей, и я порадовалась, что ему удалось от нее избавиться.

– Вы желали убедиться, что я – не сумасшедшая.

– Дядя объявил себя вашим опекуном.

– Прошу прощения, Олрикс, – вмешался Данте, – но почему мисс Кимбл должна вам доверять? Тем более что вы представляете семейство, которое не желает ни видеть и ни слышать ее? Почему вы принимаете в этой истории столь деятельное участие?

Глубоко вздохнув, Олрикс присел на край стола:

– Я же вам сказал: Питер Ван Беркиль – мой друг.

– Есть еще какая-то причина, – заметил Данте.

– Скажем так: мне жаль любого, кто попадает в сети к Салливанам.

– Хотя сами едва не связали себя с ними родственными узами.

Стивен Олрикс покраснел и отвел взгляд:

– Да. Это было временное помешательство. Мисс Салливан очень красива. И умеет очаровывать.

– По словам кузины, именно вы научили ее играть, – сообщила я Олриксу. – И бросили ее, когда она пристрастилась к азартным играм.

Мои слова явно обескуражили Олрикса:

– Она так сказала?

– Да, а еще она сказала, что вы при малейшей возможности старались опозорить и унизить ее.

– А-а-а… Мне жаль, что она так думает.

– Какой ей смысл на вас клеветать?

Красивые дуги темных бровей Олрикса (замечательный контраст с золотистыми бровями кузины – они смотрелись бы идеальной парой!) сошлись в раздумье у переносицы:

– Мне потребовалось время, чтобы понять: лично я вашей кузине интересен не был. Ей хотелось лишь одного – продвинуться вверх по социальной лестнице. А еще ей нужны были деньги. Я не учил ее играть. Поверьте мне, Мэй! Она уже была в этом профи, когда мы познакомились. Я узнал, что она ходила в притон Чайны Джоя. Хотя понятия не имею, как она на него вышла. Только Чайна Джой – не из тех людей, с кем можно играть. Вам это известно.

Я подумала о папках с долговыми расписками. Об отрубленном пальце Шин. Вспомнила зловещую улыбку: «Если нет… ваша кузина узнает, что случается, когда мне не платят». И попыталась подавить нежданные эмоции. Голди заслужила свою участь. То, что она этого не понимала, не должно было меня волновать.

А Олрикс продолжил:

– Как бы там ни было, Голди задалась целью женить меня на себе и действовала безжалостно.

– Как безжалостно?

Олрикс снова покраснел. А я, вспомнив обольстительные улыбки кузины, которыми она обезоруживала и вводила в заблуждение меня саму, сразу сдала позиции:

– Ладно, не утруждайтесь с объяснением. Я догадываюсь.

Олрикс прокашлялся:

– Да, так вот… Когда я все это понял, то подивился собственной глупости. И да, признаюсь вам, одно время я действительно приумножал сплетни, ходившие о ней. Видите ли, я был очень зол.

– Вы до сих пор на нее злитесь? Поэтому вы помогаете мне сейчас?

– А если и так, то что?

– Голди манипулировала мной, чтобы заставить общество поверить в мое сумасшествие, – скривилась я, вспомнив то отчаяние, которое испытала, осознав, как Салливаны обращали все мои слова или поступки против меня. – Я думала, что никогда не смогу никого уверить в обратном. И вот теперь вы… и, может, мне не нужно объяснять, как легко она выставляла меня сначала глупой, а потом сумасшедшей.

– Вы правы, вам не нужно ничего объяснять, – сказал Олрикс с улыбкой, которая нас с Данте побудила ему посочувствовать.

– Дядя объявил себя моим опекуном в тот момент, когда пришло наследство. Он убил тетю Флоренс, когда та пыталась меня предупредить, а потом обвинил в убийстве меня. У меня есть свидетельница, способная это доказать. И теперь я хочу вернуть свое состояние, мистер Олрикс. И обелить свое имя. А еще я желаю наказать Салливанов за то, что они со мной сделали. Вы поможете?

Олрикс явно удивился тому, что я об этом спрашивала:

– Конечно, помогу. Вы – Ван Беркиль. Вы принадлежите нашему кругу. Мы своих защищаем.

Так в тот вечер я поняла истинный смысл матушкиных слов: «Никогда не давай им повода думать, будто ты не из их круга». Мама имела в виду не только этикет и манеры, но и нечто более аморфное – самоощущение, осознание принадлежности к сословию общества, частью которого я теперь стала. Благодаря правильному имени: «Ты – Ван Беркиль».

Но мне снова стало почему-то не по себе. Я вспомнила слова кузины, сказанные мне больше года назад. Слова, оказавшееся вовсе не заверением, а чем-то совершенно другим: «Ты теперь – часть нашей семьи».

$

Мы с Данте присели на крыльце. Краска маленького домика вздулась от огненного жара, и я рассматривала причудливые волдыри, пока Данте что-то лихорадочно записывал в свой блокнот. Солнце салилось, дым его сигареты окрасился в золотисто-серый цвет, а вечерний ветерок теребил пряди, выбившиеся из моей косы, и холодил кожу, вызывая дрожь. Вид перед глазами не отличался красотой, как и солнечный закат. От запустения исходила враждебность, и пахло оно дымом и сточными водами. «И все же я запомню этот день на всю оставшуюся жизнь», – подумала я. День, в который я обрела место в обществе и свою судьбу.

Наверное, мир в моих глазах должен был расцветиться всеми оттенками радуги. От радости. Но все вокруг казалось прежним. Да и радости особой я не испытывала. У меня был отец – он умер. У меня появилась семья – но она не желала со мной знаться. Я унаследовала состояние – но у меня этих денег пока еще не было. Ничего не изменилось, но в то же время все переменилось. И правда заключалась в том, что предвкушение новой жизни, еще утром волновавшее мне сердце, уже ускользало от меня; уносимое ветром к морю, оно бесследно растворялось в тумане. Мне отчаянно захотелось сцепить руки в замок и удержать этот момент, вдыхая противный дым сигареты Данте и слушая, как его карандаш неутомимо скребет по бумаге.

Завтра мне предстояло стать гостьей Стивена Олрикса и его матери. Они предложили мне пожить у них, пока я не улажу все свои дела. Они уговаривали меня остаться в их доме и в эту ночь, но я отказалась, сославшись на необходимость собрать вещи. Хотя все мое имущество состояло из одежды, надетой на мне, скрюченного металлического прута в кармане да альбомов с эскизами. Стивен – да-да, теперь уже Стивен – пообещал связаться с моей родней в Нью-Йорке и выправить все нужные бумаги. После этого мы условились пойти в банк. «И у меня будут свои деньги! Я смогу быть такой, какой захочу. Я больше не буду бедной родственницей. Я больше не буду ни от кого зависеть!»

Пришла пора зажить той жизнью, которую пророчила мне матушка.

Данте оторвался от своей писанины. Прядка волос упала ему на лицо, и он откинул ее назад:

– Воображаю, как ты рада выбраться из этой лачуги.

– Я уже привыкла к ней.

Данте рассмеялся:

– Несколько дней со служанкой и личной поварихой – и ты не будешь скучать по этому времени.

Подперев рукой подбородок, я устремила взгляд на горизонт. Клубившийся туман делал линию цвета расплывчатой.

– Ты знаешь, что это неправда.

– Уже скоро я буду наблюдать за тобой на балах и прочих светских раутах, а ты не будешь даже замечать меня.

– Этого не произойдет. Я теперь знаю, кто ты. И тебе от меня не скрыться.

Данте тоже вперил взгляд в туманную мглу:

– У тебя появятся новые друзья. И тебе будет недосуг думать обо мне.

– Я уже жила такой жизнью, ты же знаешь. Сомневаюсь, что теперь я найду ее более увлекательной.

– Дело в том, что ты чувствовала: тебе не место среди «Выскочек». И ты была права. А теперь ты на самом верху социальной лестницы. Возможно, ты будешь ощущать себя в новом кругу совершенно иначе.

– Возможно. Но ты уже не сможешь наблюдать за мной. После этого, – постучала я пальцем по его блокноту, – тебе уже не быть автором светской хроники. Олдер поручит тебе другую работу, и ты не будешь ходить на балы.

– Наконец-то… давно пора…

Но почему-то никто из нас этому не радовался. Вместе с туманом на нас обоих накатила меланхолия, тоска по чему-то, что еще не ушло, но уже уходило. Я предполагала, что Данте чувствовал то же, что я. И убедилась в этом, когда он бросил карандаш на ступеньку, откуда тот скатился в грязь, и сомкнул руки за головой. Я положила голову ему на плечо. И так мы просидели очень долго – наблюдая за тем, как туман и темнота поглощали холм и лагерные костры. А потом холод загнал нас в дом.

Мы больше ни о чем не говорили. Но даже занимаясь любовью, я ощущала напряженность, которой прежде не было, и странную двусмысленность нашего положения. Заглянуть в будущее было невозможно. Мы обрели друг в друге убежище во время катастрофы, вместе мы получили то, чего хотел каждый из нас. Но как было совместить наши желания и стоило ли нам пытаться это сделать? Мир был слишком новый, хотя еще не оформившийся и не осознанный нами. Мы почти не знали его, и вопрос, витавший в мыслях у обоих из нас, оставался неозвученным (чтобы мы не спешили давать обещания). «А что теперь?» Что теперь?

Мне следовало быть в доме Олриксов к полудню. Но когда я проснулась на следующее утро, Данте нигде не было. Он обещал меня проводить, но часы шли, а Данте не появлялся. И мне стало ясно: придется ехать одной.

Карандашей в доме Данте было с избытком. И на клочке «Вестника» я написала: «Уехала к Стивену. Спасибо за все. Скоро увидимся!» Записка получилась слишком короткой, слишком малословной. Но что еще написать, что еще сказать Данте – я не знала. Я оставила записку там, где он должен был ее увидеть. И убедила себя: я не прощаюсь. У нас оставались общие планы. И Данте еще предстояло написать статью о Салливанах, которая – как мы надеялись – должна была их сокрушить раз и навсегда. А мне еще предстояло нанести визит в банк и уладить дела с Чайной Джоем и Шин. «Мы скоро, очень скоро увидимся с Данте!» – постаралась успокоить я себя. Но лучше мне от этого не стало. И дверь за собою я закрыла с огромной тяжестью на сердце…

Альбомы с эскизами были тяжелыми. И до дома Олриксов я добралась уставшей, взмокшей от пота и раздосадованной на Данте за его исчезновение. Стивена дома не было. Но его мать, Роза, встретила меня как давно потерянную дочь. Она напомнила мне матушку. В ней не имелось манерности, ее улыбки не казались притворными, а объятия – нарочито широкими. Она держалась просто, но с поистине королевским достоинством. Роза Олрикс действительно принадлежала к иному кругу – более изысканному, более утонченному, ничем не походившему на общество, в котором я оказалась по воле Голди и дяди. И довольно скоро миссис Олрикс дала мне понять, что ее мир никогда не примет Салливанов.

На второй день моего пребывания в доме Олриксов Роза разыскала меня в библиотеке, по которой я бесцельно кружила:

– Вам послание, моя дорогая.

Увидев почерк Данте, я чуть не бросилась к входной двери, но миссис Олрикс меня удержала:

– Его принес посыльный.

Данте прислал мне свежий номер «Вестника» с припиской:

«Здесь последняя статья о Чайнатауне. Я сам схожу к Чайне Джою и закончу там все дела. Тебе не стоит снова пачкать свои прелестные ножки в грязи Чайнатауна. Статью о Салливанах скоро напечатают. Я тебе обещаю… Думаю, ты больше не захочешь напиваться в ресторане «Коппас» в обществе дегенеративных репортеров. Желаю тебе счастья – ты заслужила всего самого лучшего. Данте».

Больше ни о чем в записке не говорилось. Я почувствовала искренность Данте и его любовь, но… Но что? Меня охватило разочарование. Я желала большего, но чего именно – понять не могла. Статья была великолепной: глубокой, обстоятельной, подкрепленной фактами и написанной ясным, понятным всем языком. Альфонс Бандерснитч был хорош, но истинным талантом Данте оказались репортерские расследования. И было очевидно, что они ему нравились. Все обернулось к лучшему!

Второй раз в жизни я получила то, что хотела, о чем мечтала. И все-таки… я не испытывала удовлетворения.

Миссис Олрикс была ко мне очень добра. И Стивен тоже. Но меня снедали нетерпение, напряжение и беспокойство. Одиночество, от которого, как мне казалось, я уже избавилась, вернулось и буквально поработило меня. Я не привыкла ничего не делать. Перемена образа жизни – от борьбы за выживание в разрушенном городе до обитания в роскоши почти не тронутого разрушениями особняка – вызывала у меня дискомфорт. Я все ждала, что мне надо будет за что-то переживать, беспокоиться, что-то делать. Мне думала о Голди и Эллисе и надеялась, что Джой вернул Шин обещанную свободу. Мне очень хотелось узнать, чем закончилась история с объявлением, которое Данте поместил от моего имени в «Вестнике». Потому что ничего об этом не слышала. «Наверное, никто не откликнулся на это объявление», – предположила я и велела себе не отчаиваться. Почему я ожидала чего-то иного? Но картина библиотеки, отделанной по моему эскизу, и табличка с именем Эллиса то и дело возникали у меня перед глазами. Я отправила Данте послание с надеждой на хорошие новости. Но ответа не получила. Ни слова! «Неужели я снова повела себя как доверчивая дурочка? И Данте меня использовал? – терзалась я неприятными вопросами. Но мне в это не верилось. – Он просто побоялся мне сказать, что идея с объявлением, которой он был так воодушевлен, провалилась», – объяснила я себе молчание Ларосы.

Что мне было делать? Только ждать. До приезда в Сан-Франциско мне никогда не доводилось сидеть сложа руки. Я работала и помогала матушке. Часы и дни пролетали незаметно. А теперь… теперь даже рисование не помогало ускорить ход времени. Более того! Карандаш в моей руке стал рисовать совсем другой мир, другие комнаты – не роскошные и богато декорированные, а навеянные серыми от пепла улицами, затянутыми дымом и туманом закатами и кухней, в которой я пила вино с человеком, оказавшимся не таким, каким я его себе представляла.

И мне хотелось чего-то большего. Хотелось настолько сильно, что это меня удивляло.

$

Мы со Стивеном вошли в дом. И нас сразу провели в большой кабинет, превращенный в банковский офис. Крупные банки открылись вскоре после пожара – в тех зданиях и помещениях, которые возможно было быстро переоборудовать. Хотя их стальные хранилища оставались еще слишком горячими, чтобы их открывать, а реестры и книги учета сгорели. Каким бы большим ни был Сан-Франциско, но большинство банкиров знали своих клиентов и при содействии Монетного двора старались возродить и наладить жизнь в городе.

– Мистер Джонсон – человек покладистый и уступчивый, – заверил меня Стивен. – Или станет таковым, когда увидит бумаги с требованием возвратить ваш капитал.

Джонсон оказался высоким и плотным мужчиной, но довольно грациозным для своей комплекции. Его темные волосы уже подернула проседь, а изящные очки в тонкой оправе скрывали лишь малую толику чересчур широкого лица. Спокойным пожатием руки Стивена и внимательным взглядом на меня (который не показался мне недобрым) он пригласил нас присесть.

– Вы, стало быть, мисс Кимбл? – спросил банкир, кода мы со Стивеном заняли остевые кресла. – Та самая молодая женщина, из-за которой весь этот сыр-бор?

– Довольно важный для меня сыр-бор, – заметила я.

– Ваша правда. – Сев за стол, Джонсон взял бумаги, которые Стивен отослал ему накануне. – Какой любопытный оборот. Но уверяю вас, мисс Кимбл, все бумаги были в полном порядке. Опекунство…

– Уже отменено как полученное мошенническим путем, – вмешался Стивен.

– Я уверен, что мистер Салливан желал только самого хорошего для своей племянницы. Я рад, что вы полностью восстановились после болезни и в состоянии контролировать свой счет, мисс Кимбл. Это очень большая сумма денег.

– Вы видели бумаги от посланцев моего отца, мистер Джонсон?

– О, да. Чарльз Ван Беркиль. Очень впечатляюще. Полагаю, вы намерены вести счет у нас? Наш банк обслуживает самые именитые семейства Сан-Франциско.

– Все зависит от того, насколько вы заинтересованы в нашем сотрудничестве, – сказала я. – На лице мистера Джонсона отобразилось удивление. –  Вы понимаете, – твердым тоном проговорила я, – что с этого момента снятие любой суммы с этого счета должно производиться только с моего одобрения?

– Конечно, – пододвинул ко мне бумаги банкир. – Это чеки, которые выписывал мистер Салливан, и суммы, которые он одобрял к оплате. Полагаю, вы их подтвердите?

– Нет.

Мистер Джонсон задрал очки на лоб, как будто это помогало ему лучше слышать:

– Нет?

– Нет, – повторила я. – Я не собираюсь платить за Салливанов.

– Но, мисс Кимбл! Тут есть несколько крупных счетов…

– Меня это не касается. Сказать по правде, я пока не решила, подавать ли мне иск к дяде за растрату части моего состояния или нет. И буду вам крайне признательна, если вы посвятите меня в историю транзакций.

Мистер Джонсон покосился на Стивена, тот, улыбнувшись, слабо кивнул.

– Возможно, вы не понимаете, что Салливаны весьма ограничены в собственных средствах, – сказал банкир. – Я полагал, что вы – как племянница мистера Салливана – продолжите поддерживать эту семью.

– Вы полагали неверно. Я не желаю иметь с этим семейством никаких дел. Могу ли я рассчитывать на то, что вы примите мои условия, мистер Джонсон? Или мне лучше обратиться в другой банк?

Джонсон был потрясен:

– Нет-нет-нет, конечно же нет! Ван-Беркиль! Абсолютно немыслимо.

– Вы длительное время общались с моим дядей.

– Да, все так… Но если это вас смущает, я предложу мистеру Салливану подыскать другой банк для ведения своих дел.

– Отличная идея, мистер Джонсон! Благодарю вас за подобное предложение. Мне оно нравится. Не скрою, мне будет гораздо спокойнее, если дядя окажется как можно дальше от моих денег.

– Считайте, дело сделано, – поспешно написал что-то на листке бумаги мистер Джонсон. – Завтра утром я проинформирую о нашем решении мистера Салливана.

– Я предпочла бы, чтобы вы это сделали до конца сегодняшнего дня, – сказала я.

– Совершенно с вами согласен, – вздернул голову банкир. – До конца сегодняшнего дня.

– Очень хорошо, мистер Джонсон, – улыбнулась я. – Счет останется в вашем банке. И к вашему сведению – на тот случай, если кто-то будет спрашивать. Я не только не желаю иметь общих дел с Салливанами, я не намерена вести дела ни с кем, кто так или иначе с ними связан. Это понятно?

Мистер Джонсон выпрямился, и я увидела на его лице уважение, которого не заметила при входе в кабинет.

– Совершенно понятно, мисс Кимбл. Совершенно понятно.

– А теперь, – удовлетворенно промолвила я, – я хотела бы снять небольшую сумму…

Глава тридцатая

Скандальные новости о Салливанах: долги, воровство и убийство. Джонатан Салливан обвиняется в убийстве жены.

Наследница Салливана хорошо известна в опиумных притонах и игорных домах Чайнатауна.

Взяточничество, коррупция и мошенничество.

Громкие заголовки были у всех на устах. Как и имя репортера, написавшего историю, – Данте Лароса.

Все экземпляры «Вестника» раскупили так быстро, что пришлось печатать дополнительный тираж.

Неделю все только об этом и говорили. А потом… Да! Главной свидетельницей по делу об убийстве Флоренс Салливан была китайская служанка, и по городу поползли слухи, что Флоренс Салливан страдала зависимостью от опиума. Скорее всего, она сама упала с лестницы! Что до Голди Салливан… Бедняжка! Но она была не первой женщиной в светском обществе, которая увлеклась азартными играми или опиумом. Ее долг, конечно, был очень большим, что невероятно прискорбно. Но она ведь задолжала деньги не респектабельному заимодавцу, а какому-то китайцу. А китайцы по-своему вели такие дела, и эта проблема была только их проблемой.

И разве у кого-либо повернулся бы язык обвинить Эллиса Фаржа в том, что его дела пошли из ряда вон плохо? Совсем не удивительно, что он не мог работать и подумывал об многомесячном отдыхе в сельской местности. А слухи о том, что он украл идеи интерьерного убранства у другого архитектора… Да разве он кому-нибудь нанес этим ущерб? Его клиенты были довольны, а имя того, другого архитектора никто и вспомнить даже не мог.

А обвинения Джонатана Салливана в сговоре с целью выдворить китайцев из Чайнатауна и прикупить там землицы себе… Одно дело, когда об этом болтали лишь местные китайцы. И совсем другое – когда Китай пригрозил приостановить торговлю, а белые владельцы земельных участков в Чайнатауне заявили, что не желают терять своих прибыльных китайских арендаторов. Угроза вывода китайцами своих денег из бизнеса Сан-Франциско довершила дело… Эту битву китайцы выиграли, и все вернулось на круги своя. Пришло время двигаться дальше и восстановливать Сан-Франциско. Заявления о том, что здание мэрии не устояло перед землетрясением по вине фирмы «Салливан Билдинг», нажившейся обманом на его строительстве, были, разумеется, сильно преувеличены! К чему поднимать такую шумиху, когда никто при обрушении не погиб? Все успели спастись, и не так много людей получили серьезные травмы и увечья. А все эти версии насчет попечительского совета, Руфа и мэра, якобы связанных с преступным миром города, – только домыслы… Для общества Сан-Франциско самыми важными оказались мечты и фантазии о будущем отстроенного города. А разве могут пойти на пользу городу обвинения в коррупции, аресты и судебные процессы? Конечно, нет! Коррупция властей никого не волновала.

И разве не знаменательно было, что в Сан-Франциско осталась жить сама Ван Беркиль? Разве это не служило доказательством, что у города не было оснований подчиняться Нью-Йорку? Здесь, в Сан-Франциско собрались высшие эшелоны общества! А что до проблем, с которыми Мэй Кимбл столкнулась в первый год своего пребывания в городе, и всей этой чепухи насчет ее сумасшествия и украденного наследства – так она просто приехала в трудное для ее семьи время! И с родственниками возникло ужасное недопонимание. Хорошо, что стороны согласились не раздувать скандал.

Главное – Сан-Франциско!

Через две недели после публикации статьи я получила почтовую открытку. На фотографии на улице, обрамленной пальмами, стояла улыбающаяся девушка. И хотя фигура была незрело вытянутой, но волосы у нее были длинные и черные, а под подписью к картинке – «Палм-драйв, Вест-Адамс-стрит, Лос-Анджелес, Калифорния» – были нарисованы два китайских иероглифа. Я, конечно, не смогла их прочитать, но смысл послания поняла: Шин обрела свободу.

Благотворительный вечер, посвященный восстановлению Сан-Франциско, стал поистине событием года. Он состоялся под огромным цирковым шатром, установленным среди руин Маркет-стрит (с «замечательным» видом на разрушенную мэрию). Деньги от проданных билетов должны были пойти в фонд восстановления города или на счета миллионеров, занимавшихся этими вопросами. Но для меня визит туда стал первым официальным появлением в обществе в статусе Ван Беркиль. Негласном, естественно. На этом настоял моя родня в Нью-Йорке, очень вежливо попросившая меня в письме соблюдать условия матушкиного соглашения и ни при каких обстоятельствах не использовать имя Ван Беркиль. И пообещавшая в противном случае преследовать меня по закону. (Вот такими сутягами оказались мои нью-йоркские родственники!). Но для жителей Сан-Франциско было не важно, как я себя именую. Они упорно называли меня «Мэй Кимбл, наша собственная Ван Беркиль». Несмотря на уверения в том, что их не волнует мнение ньюйоркцев, как и претензии Нью-Йорка на превосходство над всеми остальными городами, появление в обществе члена одного из «тех самых» четырехсот нью-йоркских семейств (неважно, что незаконнорожденного) стало для них источником гордости и воодушевления.

Лицемерие было вопиющим, меня оно раздражало. Год назад эти люди готовы были предать меня забвению. И именно об этом я размышляла, одеваясь к вечеру и удивляясь самой себе: «Почему меня волнует, что они думают?» Для выхода я купила одно из готовых платьев, только что поступивших в универмаг, временно открытый на новом месте. А миссис Олрикс была так добра, что отвела меня к своей портнихе, которая подогнала наряд по моей фигуре. Платье было бледно-бронзового цвета, с более темной вышивкой по всему лифу и оборками на бедрах – самое красивое из всех, что у меня когда-либо имелись. Я чувствовала себя в нем королевой. И это было хорошо, потому что я знала, кто был приглашен на вечер. Все высшее общество – ведь вечер был организован для сбора денег.

И именно на этом вечере мне предстояло встретиться с Салливанами – впервые с того момента, как они выдворили меня из своего дома.

– Похоже, вы нервничаете, – сказал Стивен, помогая мне и своей матери выйти из автомобиля. – Вы не должны волноваться. Помните, кто вы!

Опять слова матушки! Какими бы странными они ни звучали из ее уст, но… я все-таки оказалась на еще одном балу в еще одной попытке покорить высшее общество! Я хорошо запомнила свой первый вечер в Сан-Франциско, и это воспоминание сейчас вернулось: сотни мерцающих свечей, блики на теле вакханки в центре бального зала, шампанское и… мой уход из зала в лабиринт секретов и лжи.

Довольно этого! Довольно!

Шатер был украшен очень пышно. Миссис Олрикс и миссис Хоффман входили в организационный комитет, и я слышала, как миссис Олрикс сетовала на недостаток средств на украшения. Но обе устроительницы постарались на славу. Импровизированный бальный зал был декорирован золотыми флажками, трансформирующимися в искрящийся лес оголенных ветвей, свисавших с керосиновых ламп, подвешенных к полотняному потолку. А нитки бисера, похожего на жемчуг, чудесно имитировали дождик.

В дальнем конце играл маленький оркестр. Нед Гринуэй, с которым я прежде не встречалась, но все-таки узнала по описанию Данте, стоял, посмеиваясь, с молодой дамой около фонтана с шампанским в руках, которое он же и обеспечил. Торговец шампанским тоже мог сослужить пользу обществу. А я лишь подивилась, насколько Гринуэй оказался похожим на нарисованного моим воображением социального репортера. Кроме шампанского, гостей угощали устрицами и паштетом. Как удалось организаторам их достать, для меня осталось загадкой. Но аппетита у меня не было в любом случае. И на этом вечере, как и на всех других светских мероприятиях, меня принялась изводить скука. А мысль о том, что так пройдет вся моя жизнь, и вовсе привела меня в удрученное состояние. Я не хотела так жить! Мне надо было чем-то заниматься. И я снова подумала об объявлении, данном Данте от моего имени в газете. Я так ничего и не слышала о нем…

«Ладно! Подумаю об этом потом», – решила я. А пока мне следовало сделать еще одну вещь. Я обвела взглядом зал в поисках знакомых лиц. Сколько чужих глаз было обращено на меня! И как тихо звучали голоса – на этот раз без насмешек или пренебрежения, а с восхищением. Признаюсь, мне пришлась по нраву сила имени Ван Беркиль, шепотом произносимого то тут, то там. Я могла назвать этих людей ханжами и плюнуть им в лица, а они все равно улыбались бы мне и спрашивали, не принести ли мне лимонад.

Несмотря на то, что с Голди я не раз выходила в свет, многих людей здесь я не знала. Это был совершенно иной круг. Я изо всех сил старалась держать осанку и сохранять на губах улыбку. Стивен принес мне шампанское и отошел поболтать с другом. Я увидела Томаса О’Кифа, стоявшего с Линетт Уолл возле оркестра. Оба пялились на меня, словно не верили собственным глазам, а я вспомнила наши пьяные посиделки в «Клифф-Хаусе». Как давно это было! Нервы снова начали шалить. Я отпила шампанское – оно показалось мне кислым на вкус.

– Мисс Кимбл, – раздался за моим плечом знакомый голос.

И я чуть не расплакалась от облегчения.

– Я уже и не чаяла, что ты придешь, – обернулась я с улыбкой к Данте.

– Но ты же прислала мне пригласительный билет. Разве я мог устоять?

– Я подумала, ты мог устать от балов.

Данте обхватил горло пальцами:

– Так и есть. Но ты попросила так мило.

Я даже не попыталась скрыть удовольствия от его слов:

– Ну, вот и ладно. А то я тут никого не знаю.

– Конечно, знаешь, – наклонившись, зашептал мне на ухо Данте, обдавая его теплым дыханием: – Вон Эйнджел Мартин – в персиковом атласе; платье старое, но кто посмеет обвинить ее за то, что у нее больше ничего не осталось? А там – миссис Лессистер. Нет, не эта, а вон та, у фонтана, где флажки вот-вот упадут. Тоже в старом наряде. Она надевала это платье на рождественский бал в прошлом году. Похоже, это показательно. Здесь все в старье. Кроме тебя. И платье тебе к лицу. Но опять… «Сити оф Парис».

– Да, сглупила я! Надо было послать телеграмму мистеру Уорту в Париж.

Данте отпил глоток своего шампанского:

– Он бы вылез из кожи вон, чтобы тебе угодить.

– Я рада, что ты пришел.

Взгляд Данте стал таким теплым, что мне захотелось затащить его в какое-нибудь укромное местечко.

– Ты же готовишься бросить вызов в лицо врагу. Я не мог пропустить такое шоу.