Текст книги "Великолепные руины"

Автор книги: Меган Ченс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Глава двадцать вторая

– Встать!

Я вздрогнула и пробудилась от крика и колющего удара в плечо.

Молодой и злой солдат, позади которого стоял еще один (судя по виду, очень уставший) солдат, снова ткнул меня штыком своей винтовки:

– Я сказал, встать!

Плохо соображая, я уставилась на него. «Почему не колокольный звон, а солдат? Ах да! Я же сбежала из Блессингтона!» Но где же я находилась? В какой-то нише в грязном углу, пахшем скисшим пивом.

Я медленно поднялась. Солдат указал винтовкой на разбитое окно:

– Все салуны закрыты. Ликер запрещен. Мародеры и грабители расстреливаются на месте.

– Но я ничего не украла, – запротестовала я. – Я не знала, что это салун.

– А почему окно разбито?

– Землетрясение? Не знаю… Я просто спала…

Солдат отступил назад, направил винтовку на мою грудь и приказал:

– Выверните карманы.

Поборов желание нащупать золотую пуговицу, я повторила:

– Я просто спала…

– Стоять! Никакого мародерства! – разнесся по улице громкий окрик.

Солдат, тренировавший на мне свое оружие, подпрыгнул. А другой обернулся.

– Я сказал «Стоять!» – снова огласил улицу крик.

А затем тишину разорвал выстрел.

Я взвизгнула, но тут же поняла, что не ранена – выстрел предназначался не мне и сделан был не из винтовки, нацеленной мне в грудь. Солдаты подбежали к своему товарищу, а человек, обвиненный им в мародерстве, теперь лежал – скрюченный, лишенный жизни – на мостовой. Люди побежали, снова прозвучали выстрелы. Всех, включая солдат, охватила паника.

Я тоже побежала. За спиной услышала окрик и приготовилась к выстрелу, которого не последовало. Однако расслабилась я, лишь забежав за угол. Но и тогда я не сбавила темп; ступни болели, сердце колотилось как бешеное.

Несчастный город лежал в руинах. Люди группами стояли посреди улиц, сидели вокруг печек, извлеченных из домов или наскоро сооруженных из кирпича и металла. В желтовато-серой пелене дыма трудно было разглядеть что-то дальше четверти квартала. А пожары все еще свирепствовали. «Надо разыскать Шин! Надо разыскать Данте Ларосу!» Но только как это было сделать в таком хаосе? Мне нужно было найти какое-то укромное местечко, чтобы сесть там, все обдумать и спланировать дальнейшие действия.

Взрывы динамита сотрясали воздух, им вторил треск обрушавшихся стен. Увидев очередь за едой, я сразу же встала в ее конец, будучи теперь уже слишком голодной, чтобы опасаться встречи с кем-либо из знакомых. Да и вряд ли бы меня кто-то узнал – грязная, покрытая пылью и сажей, я была неотличима от остальных. Неузнаваема! Простояв два часа, подкрепившись горячим кофе и утолив жажду водой, которую разносил по очереди хмурый мужчина, я все-таки получила заветную коробку и поспешила уединиться, чтобы съесть то, что в ней лежало. Выбрав место за кучей обломков, я присела на кирпич около упавшей дымовой трубы. День выдался не по сезону жарким. Хотя, возможно, это был жар неуемного пламени. Сажа, пепел и грязь свербели в носу, шерстяное пальто показалось мне теперь слишком теплым, но я не стала его снимать. Пальто обеспечивало защиту от горячих углей и раздуваемых ветром искр. Рядом со мной, на бордюре разбитого тротуара, сидел мужчина и… читал газету, как будто это было совершенно нормально посреди разрухи и хаоса. Я разглядела заголовок: «Землетрясение и пожары: Сан-Франциско в руинах».

Мне едва ли требовалась газета, чтобы в этом удостовериться. Но мне стало интересно, где этот мужчина раздобыл газету и где я могла найти ее для себя. Я изголодалась по новостям, по тому, что могло бы мне подсказать, как дальше действовать. Мужчина снова сложил газету и встал. Но заметил, что я за ним наблюдала. И не успела я отвести взгляд, как он подошел и протянул мне газету:

– Я закончил читать.

Я с радостью ее взяла. Оказалось, что газета была выпущена совместными усилиями «Экземайнера», «Колла» и «Хроникл».

Но «Вестник» в ее выпуске не участвовал. Почему? Что с ним случилось? Где был Данте?

Не осталось надежды на спасение зданий.

Весь город в огне.

Не менее 500 человек погибли.

Кто погиб? Кого из этих пятисот несчастных я знала?

Я так озадачилась своими вопросами, что заметила остановившегося передо мной человека лишь тогда, когда его тень упала на газетную страницу. Он был такой же грязный и запачканный сажей, как и я. В крысино-сером свитере и штанах с обвисшими коленками.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я.

– Я у тебя ее заберу, – вместо ответного приветствия заявил он.

– Но я ее еще читаю…

– Не газету, а ее, – указал мужчина на коробку с едой, которую мне выдали в очереди за хлебом.

Поначалу я растерялась.

– Очередь вон там. Эти коробки раздают бесплатно. Вам нужно лишь немного подождать.

– Зачем мне ждать, если я могу взять твою? Давай ее сюда, – щелкнул пальцами мужчина.

Я не знала, как объяснить ему толковее. И все же попробовала:

– Нет-нет, правда! Вам не нужно ее красть. Эти коробки раздают всем подряд…

Нож в руке грабителя сверкнул прежде, чем я моргнула.

– Отдай ее мне!

Мне следовало отдать ему коробку. Я могла постоять в очереди еще раз. Потратила бы, конечно, время. Ну, а что еще мне оставалось делать? А если бы раздающий меня узнал, я бы все ему объяснила. «Просто отдай ее этому человеку», – посоветовал мне голос разума.

Но я была слишком уставшей, раздраженной и голодной. Меня чуть не погребла под собой моя же кровать. Я сбежала из приюта и от пожара. И внезапно во мне забурлила злость. Свирепая, яростная, неукротимая злость из-за того, что кто-то снова пытался меня использовать.

И не раздумывая и даже не сознавая, что я делаю, я ударила грабителя ногой по колену. Удивленно вскрикнув, он наклонился. А я, изловчившись, заехала ему ногой еще раз – в промежность. Взвыв, грабитель скрючился от боли. Нож выпал из его руки на землю. И я отбросила его в сторону, к близлежащей куче булыжника.

– Иди и постой в очереди, как все! – рявкнула я и, подхватив газету и коробку, пошла прочь.

Наверное, я обошлась с этим человеком ужасно из-за коробки с сухим пайком и нескольких ломтиков хлеба. Мне было не по себе. Но еще больше меня напугала собственная реакция – безудержная ярость, завладевшая мной. А еще, пожалуй, я повела себе глупо. Ведь грабитель мог, в свою очередь, напасть на меня….

Я запихала в рот горсть сухих хлопьев. К черту условности, когда мир перевернулся!

Прищурившись, я попыталась разглядеть хоть что-нибудь за призрачными мачтами телефонных столбов или расплывчатыми, угрожающе нависавшими тенями обрушавшихся зданий. Но так ничего и не увидела.

Понять, где еще горело, было невозможно. «Уцелел ли Ноб-Хилл? Неужели мои родственнички даже в такой час сидят в своем саду среди дядиных ангелов, пьют шампанское и наблюдают за тем, как город пожирает огонь? Заменили ли они на мои деньги позолоченное зеркало? И не разбилось ли оно на мелкие кусочки?» Безответные вопросы вереницей пронеслись у меня в голове. Не зная, пощадило ли землетрясение Салливанов и их особняк, остались ли в живых знакомые мне люди, и как мне быть, если они погибли, я на миг пришла в замешательство. «Думай!»

Все люди вокруг меня были чем-то заняты; женщины разговаривали, куда-то бегали, суетились; мужчины неутомимо разгребали завалы. А те, что просто шли куда-то, выглядели смущенными и растерянными – будто не знали, что им делать. Дым, взрывы, разрушения – все это было ненормально, но трагедия еще не подошла к концу, и заглядывать в будущее не имело смысла. Потому что никто не знал, каким оно будет. Мы все пребывали в подвешенном состоянии – были возбужденными, раздраженными и изможденными. В любом нашем взгляде, слове или жесте сквозили неуверенность и страх.

Я шла, как шли другие люди – не выбирая ни пути, ни направления. Лишь бы подальше от агрессивной огненной стихии. Ночью я так и не заснула – все глядела в бронзово-черное небо, ограниченное серо-зеленой каймой. В какой-то момент тучи над моей головой разомкнулись и я увидела звезды, мерцавшие оранжевым блеском на зеленовато-черном фоне. Это было так красиво и ужасно одновременно, что у меня на миг перехватило дыхание. Странно, но у разрушения оказалось свое великолепие. Оно задело что-то во мне – что-то скрытое, долго спящее, бездействовавшее. Но я была настолько изнурена, что все во мне взывало: не обращай на это внимания, отдохни! У меня даже не получилось вспомнить, когда я в последний раз это делала. Да и делала ли… Казалось, только в другом времени или вообще во сне, пробудить меня от которого на рассвете должны были колокола Блессингтона…

Трое суток прошли в ночной полудреме и пробуждении с солнцем, едва видимым в дымной пелене, которая из розоватой становилась устрашающе пурпурно-красной, а потом бледнела до сероватой желтизны. Изредка пробивавшееся сквозь нее солнце вырисовывалось ярко-красным диском.

Чайнатаун горел. Норт-Бич. Воздух сотрясали взрывы. Когда в дыму появлялись бреши, а в них показывались здания, их окна, подсвеченные изнутри пламенем, корчились под стать злобным и хитрым «мордашкам» светильников Джека, пока их не сжирал неумолимый огонь. Я сидела с остальными на склоне Телеграф-Хилл, среди лачуг и домишек, построенных друг над другом. Местные жители держали наготове бочонки с вином, чтобы вылить их при надобности на свои крыши и загасить опасные угли. И смачивали в вине коврики, чтобы защитить ими стены. Беженцы сооружали себе укрытия из одеял и навесы из дорожных сундуков, чемоданов и всего, что попадалось под руку. То и дело поднимавшийся ветер развеивал перья, обрывки бумаги, мусор, пепел, тлеющие угли и горящие головешки, которые люди затаптывали ногами, если они падали наземь. И время от времени раздавался этот неистовый засасывающий вой, с которым обычно носится буря. Воздух был раскаленным, спертым и тяжелым, но не неподвижным. Порывы ветра иногда достигали такой силы, что валили людей с ног. Мои легкие горели, глаза щипало до слез.

Языкам пламени требовались часы, чтобы выжечь. Вот уже совсем ничего не стало видно, кроме перекатывавшихся туч и красного зева наступавшего огня. Жар от углей усилился. «Как будто сидишь на Везувии, – подумалось мне. – Жар, ветер и ядовитый дым…»

Мы уже взирали на разрушение так, словно это было некое развлечение. Кто-то даже запел арию – печальную, полную скорби, и люди затихли, вслушиваясь. Сказали бы мне в тот момент, что я наблюдала конец света, я бы поверила.

А потом вдруг пошел дождь.

Очередное утро явило нам такую картину разрушений, что ее трудно было не только принять, но и осознать. Внизу простиралась опустошенная земля, почерневшие улицы, на которых сажа и пепел превратились в топкую грязь. Везде господствовали серость и холод, кроме тех мест, где все еще тлевшие угли отбрасывали на руины зловещие блики. И везде пахло дымом, дождем и сточными водами. Терпкая тлетворная смесь.

Но, по крайней мере, все закончилось. Пожары прекратились. Я промокла насквозь и дрожала всем телом, пока добиралась до ближайшей благотворительной столовой, организованной посередине улицы. Там я получила горячий кофе и кашу. А женщина-раздатчица посмотрела на меня с таким сочувствием, что мне захотелось плакать.

– Вы одна, голубушка? – Я кивнула. –  Вам есть, где остановиться?

– Пока негде, – помотала я головой.

– Сейчас уже повсюду открыли лагери для оказания помощи пострадавшим. Вам дадут там одежду и все необходимое. Перебинтуют ступни. Вы поищете, ладно?

Я пообещала и отошла с кашей к наспех сколоченному столу, за которым люди ели стоя и быстро, чтобы освободить места другим. Я старалась не поднимать головы. Все закончилось. Да! А это значило, что в скором времени на смену хаоса должен был прийти порядок, а с ним и проверка имен и личностей представителями власти. «Жизнь в городе продолжится, люди начнут возвращаться туда, где жили. А где будет мое место в этой новой жизни?» – задалась я вопросом.

Мне не следовало спешить со своими планами. У меня были лишь запятнанное кровью шерстяное пальто, ночная сорочка, пуговица и ботинки со стоптанными подошвами. Мне следовало поступить так, как посоветовала женщина в благотворительной столовой. Разыскать лагерь. Обрести убежище, получить какую-то одежду, еду. Возможно, Блессингтон тоже сгорел дотла, и огонь уничтожил в нем все трупы или тела тех, которые оказались погребенными под обломками. Представив, как кричали эти несчастные, охваченные пламенем, я содрогнулась. «Но если Блессингтон сгорел, меня тоже могут счесть погибшей и никто не станет меня искать. Мне надо сменить имя, покинуть этот город, стать кем-то еще и начать жизнь заново!» Это было здравое решение.

Но позволить Салливанам избегнуть наказания, очернить мое имя убийством и сумасшествием, тратить мои деньги и обманывать меня, как когда-то тетя обманула мою матушку, продав семейный дом и распустив слухи, понудившие отца ее бросить… Нет!!! Я не могла этого допустить. Я не могла этого допустить и жить с этим всю оставшуюся жизнь. Матушка верила в благородство и честность отца и перед смертью надеялась, что тетя раскаялась и поможет мне. Возможно, тетя Флоренс действительно раскаялась и пыталась мне помочь. Мне хотелось в это верить. Но я не собиралась страдать и нищенствовать всю жизнь, как мама. И уповала на торжество справедливости. Салливаны пытались меня уничтожить. Но я все еще была жива. Невзирая на ложные обвинения и Блессингтон, несмотря на землетрясение и пожары. И в этом я видела знак. Знак того, что мир желал мне помочь воздать своим обидчикам по справедливости.

И лучшим планом для этого был тот, что я придумала в Блессингтоне. Но где теперь были Лароса и Шин? От здания «Вестника» на Кирни-стрит остались обломки. Мой изначальный план заключался в том, чтобы найти первой Шин. Ведь именно она знала, что на самом деле случилось той ночью, и именно она могла обелить мое имя. Из газеты я узнала, что большинство китайцев находились в лагере для пострадавших в Хантерс-Пойнте. Шансы найти там Шин были такими же, как и в любом другом лагере. Но Хантерс-Пойнт находился слишком далеко; велосипеда у меня не было, канатная дорога не работала, да и слишком много военных кордонов пришлось бы преодолевать. И все же я должна была каким-то образом туда попасть.

Пока руины не остыли, жителям запретили возвращаться в город без специального пропуска. Даже за тем, чтобы осмотреть состояние дома. Улицы наводняли военные, полисмены и истощенные пожарники, спавшие прямо под моросившим дождем. Город стал чужим. Нигде не слышалось ни лязга фуникулера, ни криков разносчиков газет, ни призывов лоточников, ни гудков торопящихся автомобилей, ни медленного дребезжания карет и телег. Вместо них воздух оглашал треск обломков, булыжников и мусора, отбрасываемых в стороны или закидываемых в телеги. Из города исчезли даже птицы, за исключением ворон, прыгавших по развалинам рядом с крысами, да канареек, попугаев и какаду, которые вылетели из клеток, спасаясь от пожара, а теперь в замешательстве порхали вокруг телефонных столбов или сидели, нахохлившись, на болтавшихся проводах.

Все салуны были закрыты. Продажу ликеров запретили. Повсюду развесили плакаты с заявлениями мэра Шмитца, обещавшего не допустить голод и просившего горожан исполнять все нововведенные правила и требования. В домах воспрещалось топить печи и разжигать камины. Запасы воды оскудели, поэтому ее настоятельно рекомендовалось кипятить и использовать исключительно для приготовления пищи и питья. Мародерам пригрозили расстрелом на месте; та же участь ждала всякого, кого застигнут входящим в покинутое здание.

Город стал таким же опасным, как приют. Люди бродили по развалинам, выискивая ценные вещи. Я спала, зажимая золотую пуговицу в руке. Как бы много ни было в городе солдат, они не могли находиться повсюду, и ночью ничто не мешало обитателям Пиратского берега заниматься своим обычным промыслом. Никто не мог иметь гарантии того, что ему удастся избежать нападения. Я нашла среди обломков скрученную железку, в которую превратился кинжал, и носила ее в кармане пальто, как оружие для защиты. Следующее, что мне нужно было сделать, – это обзавестись разной одеждой. Многие жители Сан-Франциско покинули дома в чем были, в чем их застигло землетрясение. И когда в лагере для пострадавших начали раздавать одежду и обувь, я была не единственной в очереди. Когда подошел мой черед, женщина-раздатчица оглядела меня и вытащила из быстро уменьшавшейся кучи вещей юбку:

– Вы такая высокая. Эта будет вам коротковата, но…

– А можно еще эти? – спросила я, указав на мужские брюки.

Женщина не стала возражать. Выбора великого не было, а мужской одежды было больше, чем женской. Она дала мне брюки, юбку, пару сапог и толстые носки. И еще женскую комбинацию. Я была этому несказанно рада, тем более что все вещи идеально подходили для маскировки и оказались гораздо удобнее, чем те, что я носила прежде.

Я выбросила почти развалившиеся ботинки со стоптанными подошвами. И переложила пуговицу от дядиного жилета – мой талисман – в карман брюк. Пальто я оставила, а ночную сорочку и нижнее белье отдала мужчине, стоявшему у костра, разведенного в треснутой почерневшей мусорной урне, и попросила их сжечь. Я обратилась именно к этому человеку, потому что интуитивно поняла: он не станет спрашивать, почему я избавляюсь от такой дорогой, хорошей одежды. И он действительно не спросил. А я поспешила отойти подальше до того, как он мог уловить вонь от моих сжигаемых вещей.

В мужской одежде я чувствовала себя безопаснее, хотя никто не принимал меня за мужчину, даже с первого взгляда. Наверное, моя походка и лицо были слишком женственными. А мне хотелось походить на мужчину. Потому что тогда я смогла бы вступить в отряд по расчистке улиц и получить пропуск. Без пропуска передвигаться по городу было невозможно.

Днем я разведала места дислокации солдат. Когда на город опустились сумерки с их дымчато-зеленоватым светом, продолжила свой путь. Прятаться за развалинами было легко, отсутствие уличного освещения только играло мне на руку. Ночью мне удалось пройти еще дальше; избегая солдат и полисменов, я старалась идти уверенным шагом, хотя чувствовала себя совсем неуверенно – ведь я сознавала, сколько злоумышленников могло скрываться в тенях, и как женщина была уязвима. А еще в темноте меня легче было принять за мужчину. Я держала руку на скрученной железке, но большинство людей лишь скользили по мне взглядом безо всякого интереса; в мерцании костров в урнах и самодельных уличных печек для готовки пищи их лица казались призрачными, и я почти воспринимала их таковыми.

Я привыкла к удушливому, дымному, тошнотворному запаху города – запаху, который раньше ему присущ не был. Привыкла к телам, выложенным на опознание во временных моргах, устроенных в пустых помещениях. В некоторых местах звуки лопат, копавших могилы, слышались постоянно, и их невозможно было отличить от звуков орудий, которыми спасатели и их добровольные помощники раскапывали завалы, зачастую с человеческими останками.

Завернув за угол, я увидела застывшую в ожидании лошадь, а рядом – мужчину, стоявшего на коленях возле тела женщины, лежавшего на улице. «Еще один мусорщик!» Слишком обычными теперь стали подобные сцены, чтобы выражать негодование. Но лошадь… Н ней можно было гораздо быстрее добраться до лагеря в Хантерс-Пойнте и, при удаче, до Шин. «Лошадь!»

Прежняя Мэй никогда бы не сподвиглась на такое. Но я уже не была прежней Мэй, и меня больше не заботило ничего. Кроме того, в чем я испытывала потребность. В тот момент у меня была потребность в лошади. Женщина на земле лежала мертвая, ей ничем нельзя было помочь. Может быть, несчастную прикончил этот мужчина, что сноровисто обыскивал ее карманы, снимал кольца с пальцев и стягивал с запястий браслеты. Когда он потянулся к броши на ее шляпе, я вытащила из кармана железный прут: «Только бы он не заметил, что именно у меня в руке!» Прокашлявшись, я понизила голос и как можно тверже произнесла:

– Мародерство противозаконно. Может, вы ее еще и убили?

Мужчина, вздрогнув, резко развернулся ко мне лицом:

– Ты кто?

От волнения во рту у меня пересохло, зато голос прозвучал грубее:

– Отойдите от нее. И убирайтесь прочь. Лошадь я забираю, но звать патрульных не буду. – Мужчина вскочил на ноги. –  Они пристрелят вас без вопросов. И тогда вам эти кольца будут не нужны, – я помахала перед мародером железкой в надежде, что он не уличит меня в блефе. Потому что звать солдат или полицию я не стала бы даже для того, чтобы спасти свою жизнь. Меня не должны были найти. –  Я скажу им, что это вы ее убили. Убирайтесь, пока не поздно!

И мародер убежал. Кольца и браслеты явно стоили дороже его лошади. Я подошла к женщине. Она действительно была мертва. Но на нее мог наткнуться кто-нибудь еще, а мне совсем не хотелось иметь дело с представителями власти.

Лошадь была истощенной от голода и слишком слабой, чтобы брыкаться или пытаться меня сбросить. И слава Богу! Потому что мой опыт общения с этими животными ограничивался соседской ломовой кобылой, с которой я играла в детстве. Экспроприированная лошадь оказалась еще и послушной. Ей хватило легкого толчка, чтобы она потащилась вниз по улице. Лошадь брела медленно, но обещала довезти меня до китайского лагеря до утра, и мои больные ступни были очень признательны за передышку. Но не проехала я на ее спине и четверти часа, как кто-то выкрикнул:

– Стой!

Проблема с верховой ездой заключалась в том, что наездник не мог схорониться в тени или зарыться в землю как крыса.

Из дверного проема вышел ополченец:

– Эй, вы! Где вы взяли лошадь?

– Это моя кобыла, – ответила я.

– Она нужна нам для расчистки территории, – заявил мне ополченец. – Я реквизирую ее у вас от имени армии Соединенных Штатов.

От отчаяния я вмиг поглупела. Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась что сказать. Я подумала пришпорить кобылу, чтобы она побежала. Но уверенности в то, что она побежит, у меня не было. А солдат поднял ружье и положил палец на спусковой крючок – словно допускал, что я могла сбежать. Поэтому я все-таки спешилась и отдала ему поводья.

– Подождите минутку. – Отступив назад, солдат что-то схватил и бросил мне. Я неуклюже поймала какой-то предмет. Им оказалась жестяная банка, но в темноте я не могла разглядеть ее содержимое.

– А теперь возвращайтесь туда, откуда явились, – приказал солдат. – А то я арестую вас за отсутствие пропуска.

Сунув банку в карман, я пошла. Отыскав кучу кирпичей, к которой можно было прислониться, я решила прикорнуть. Мой план добраться до лагеря оказался неосуществим – ни этой ночью, ни в ближайшем будущем. Это было слишком трудно. «Придется с этим подождать», – подумала я. От разочарования мне захотелось плакать. Но что толку было лить крокодиловы слезы?

А, проснувшись, я обнаружила, что солдат дал мне банку табака, который теперь ценился на вес золота.

Я обменяла немного табака у какого-то итальянца на две банки персиков, буханку хлеба, бутылку вина и колбасу. Вино я отдала врачу, который снял швы и перебинтовал мои ступни. Персики сменяла у одной женщины на кофе и одеяло. Половину буханки и колбасы я съела, а за вторую половину выручила пару банок томатов, которые тоже обменяла. Простая правда жизни: кому-то всегда хочется то, что есть у тебя. И так я выживала, пока в городе не сняли ограничения, – пять долгих дней.