Текст книги "Великолепные руины"

Автор книги: Меган Ченс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава восемнадцатая

Я без возражений делала все, что мне говорили. Дни сменяли друг друга. Проклятый свет горел всю ночь, но сон не хотел приходить ко мне быстро, и я радовалась хлоралу, хотя днем не принимала его из боязни. Я видела, в каких лунатиков превращались пациентки в наркотическом опьянении. И что они делали с другими женщинами. Они вцеплялись им в волосы и били их в чудовищной игре «Кто ударит женщину настолько больно, что заставит ее закричать». Нянечки не вмешивались, притворяясь слепыми, но подмечая все. И когда они выходили из своего «оцепенения», их руки бывали очень тяжелыми, а в их распоряжении оказывались самые разные орудия расправы. Длинные ногти, кожаные ремни, оплеухи, пинки. Углы металлических кроватей были острыми. И мы все ходили с синяками.

Нянечки дежурили в разных палатах посменно, так что мы их всех знали, и знали, кто из них добрее. Гоулд, Финдли. Иногда О’Рурк. Но когда Коста была рядом, ни на кого из них рассчитывать не приходилось. После сестры-хозяйки, миссис Донаган, Коста была второй по старшинству. Ее яд отравлял всех нянечек в большей или меньшей мере, но их отношение к пациенткам обуславливалось более базовым инстинктом. В их глазах мы были выжившими из ума недочеловеками. А тех, кто выбивался из «стада», кто не мог себя вообще контролировать, они считали попросту зверями. Если няни и обладали когда-то способностью к сочувствию, то ее напрочь вытравила уверенность в нашей греховности и порочности.

Всего десять дней назад я жила в роскоши. Мои простыни были мягкими и благоухающими. Моя одежда – красивой и модной, идеально скроенной и безукоризненно пошитой. Еда – самого высочайшего качества. Но все это оказалось ложью. Все это оплачивалось в предвкушении моего наследства, которое теперь, вне всякого сомнения, оказалось в руках моих родственников. И я не раз задавалась вопросами: они уже заменили проданные вещи – зеркало в коридоре, ангела со свитой маленьких фавнов? Потратили ли мои деньги на меблировку пустых комнат? Я старалась гнать подобные мысли. От них мне становилось только хуже.

Я привыкла жить по расписанию, диктуемому невыносимыми приютскими колоколами. И при каждой встрече с доктором Скоупсом или доктором Мэдиссоном старалась вести себя как совершенно здоровый психически человек. Но напряжение сказывалось на моем поведении, и я понимала: оба доктора тоже это видели. Решить проблему не удавалось. Я старалась быть вежливой и приятной, не заводить волынку о вероломстве своих родственников. Потому что каждый раз, когда я это делала, доктора лишь вздыхали и бурчали: «Ты должна выбросить подобные мысли из головы». Каждый раз я думала, что правда должна что-то значить. И каждый раз приходила в еще большее отчаяние. И оно грозило меня удушить, когда они звали нянечку, чтобы отвести меня обратно в зловонную палату.

А потом, как-то утром за завтраком, когда я, поеживаясь, разглядывала самую серую овсянку из всех каш, что мы ели до этого, и пыталась понять, как ей удалось придать такой гадкий цвет, ко мне подошла миссис Донаган – сестра-хозяйка, которую я не видела со дня прибытия в приют.

– Для вас сегодня хороший день, мисс Кимбл, – сказала она. – Вас переводят.

– Куда? – поинтересовалась я.

– В вашу постоянную палату. Пойдемте со мной.

Я думала, что спальня – моя постоянная палата. А представить место еще хуже было трудно. И я не стала возражать, а последовала за миссис Донаган по лестнице на третий этаж – в другую большую палату, но лишь с шестью кроватями. Столик нянечки у входа был свободен. В комнате также пахло немытыми телами, включая мое. (Я не мылась с того дня, как меня окатили водой из шланга.) Но не так сильно, как в других палатах. Шторы на окнах были раздвинуты, и на ветхом, исцарапанном полу плясали блики солнечного света, высвечивая пыль и беспризорные волосы. Из окон так же открывался вид на кирпичную стену. Но здесь по ее верху тянулись чугунная ограда с черными стрелами, направленными в серое небо. Камин ограждала заслонка из детально проработанных анютиных глазок. Разноцветных! Я чуть не пожрала ее глазами.

В палате никого не было.

– А где остальные? – спросила я.

– Вот эта постель будет вашей, – миссис Донаган подвела меня к кровати у дальней стены.

Я осторожно осмотрелась по сторонам. В отличие от других палат эта была наименее обезличенной. Над одной из кроватей висел коллаж из визитных карточек, над другой – вязаное сердечко, украшенное сухоцветами. И подле каждой лежал лоскутный коврик. На столиках лежали стопки книг и журналов.

– Здесь немного иной распорядок дня, – отчеканила миссис Донаган. – Доктор Мэддисон полагает, что работа пойдет вам на пользу.

– Работа, – эхом повторила я, не поверив ушам.

– Это большая честь, голубушка. Значит, что доктор верит в то, что вы – хорошая девочка.

«А что бы меня ждало, не окажись я такой?» – промелькнуло в моей голове.

– Я хорошая и послушная…

– Тогда пошли со мной, – улыбнулась миссис Донаган.

Я спустилась следом за ней по лестнице в прачечную, которую видела по прибытии. Когда миссис Донаган открыла дверь, из нее вырвались клубы удушливого карболового пара. Внутри пыхтели большие металлические чаны и прессы для отжимания белья, а потные женщины мешали, доставали и гладили постиранные вещи.

«Я – хорошая девочка», – сказала себе я и продолжала это повторять, пока миссис Донаган представляла меня главной прачке. А потом велела мне остаться в этом жарком влажном помещении, где мои глаза заслезились, лицо раскраснелось, как у всех остальных женщин, а нос защипал едкий запах мыла.

– Ты выглядишь достаточно сильной, а думать тут не требуется, – сказала мне главная прачка.

Она выдала мне фартук в полный рост и косынку – убрать волосы. И поручила отжимать простыни и наволочки, нижнее белье, юбки и ночные сорочки и развешивать их сохнуть. Работа действительно оказалась бездумной. И хотя мои плечи и спина вскоре заболели, это было лучше тоскливого бытия в страхе и бессмысленных размышлениях, которое я влачила в спальной палате.

У дальней стены лежали горы грязных вонючих вещей. Их не сортировали, а кидали в чаны скопом, вместе с теми, что были пропитаны мочой, рвотными массами и фекалиями. В одном из чанов я увидела свое платье, нижнее белье и носки. Потом вещи полоскались, после этого раскладывались на отжимных валиках в металлических корзинах на колесиках, в которых и поступали ко мне.

Но здесь не нужно было наблюдать за злобными женщинами и ожидать от них ударов и оплеух безо всякой причины, кроме той, что твой вид вызывал у них желание тебя ударить. Я даже позабыла о том, что работавшие рядом женщины тоже были сумасшедшими, пока одна из них, стоявшая у кипящего чана, не опустила в горячую воду свою оголенную руку. Ее вопли от боли и ужаса заставили всех нас онеметь. Но уже через минуту две нянечки выволокли ее за дверь, а главная прачка прокричала:

– Больше не на что глазеть! За работу!

Это оказалось заразным. Вскоре потеряла сознание другая женщина, отжимавшая белье. А еще одна за гладильной доской начала бормотать, и ее перевели на другое место – складывать одежду, подальше от жара и опасности. Я начала побаиваться, что сумасшествие разносится по помещению паром и если я буду дышать слишком глубоко, оно одолеет и меня. Я пыталась высмеять себя за подобные мысли. Но это оказалось трудно, и вскоре я осознала, что дышу поверхностно.

Лучшим в этой работе была ее монотонность. Привыкнув к ней, я по прошествии нескольких дней позволила своему разуму отвлекаться и вспоминать сияющее лицо Голди, ее доверительное отношение ко мне и заботу обо мне. А еще расположение, которое проявлял ко мне дядя. Я так хотела быть частью их семьи, что даже теперь не могла решить, что было правдой, а что – ложью, призванной затмить мне глаза и заманить в ловушку. Я пыталась вспомнить каждый момент, оценить их искренность и понять: являлся ли Блессингтон моим уделом или был момент, когда я могла что-нибудь сказать или сделать, чтобы его миновать?

Этот вопрос не давал мне покоя. Могла ли я что-нибудь сделать?

Мою новую палату отличал от прежней один важный аспект: здесь все женщины уже научились полному и безоговорочному повиновению. Каждый день я ходила в прачечную и работала там до изнеможения. А потом возвращалась в палату с воспаленными глазами и трясущимися руками. Окно было моим спасением. Из него я наблюдала за работой садовников и женщинами, прогуливавшимися по полоске лужайки. Иногда этих женщина сопровождали нянечки, иногда они гуляли одни. И мне невольно закрадывался в голову вопрос: «Почему им это разрешали, а нам нет?»

– Кто они такие? – спросила я, не вытерпев, женщину с соседней кровати, Элизабет Кеннеди.

Миссис Кеннеди поместили в приют Блессингтон двое ее сыновей после того, как ее дочь погибла под колесами автомобиля. По крайней мере, так она рассказала мне. Каждый день миссис Кеннеди часами простаивала на коленях, бормоча молитвы.

– Они из Первой палаты, – ответила она мне. – Делают что хотят.

– Как им это удается?

– Они хорошие, – пожала плечами миссис Кеннеди.

Насколько хорошей должна быть женщина, чтобы получить такую свободу? Мне потребовалось время, чтобы осмыслить иерархию Блессингтона и понять: здесь, как и в обществе, кое-что не договаривалось, и не только благодаря хорошему поведению женщины попадали в Первую палату. Их не только отпускали на прогулки, но еще и кормили в столовой лучше. Давали молоко. А еще омлет со сливками и сухариками, и от его запаха у меня по губам текли слюнки. Еще я иногда замечала в их тарелках не только тушеную капусту, которой потчевали нас, но и морковь, и другие овощи. Может, все решали деньги? И за их содержание в приюте родственники платили больше?

Но ответов на эти вопросы никто из соседок по моей палате не знал. А нянечек или докторов лучше было не спрашивать. Я ведь решила быть хорошей, а быть хорошей значило не задавать вопросы людям, наделенным в этом приюте полномочиями. Быть хорошей означало не выглядеть недовольной.

Впрочем, это было не так-то легко. Моим величайшим врагом была скука. А способа ее избежать не было. Рисовать я не могла. Пользоваться карандашами запрещалось – вдруг я бы выколола себе или еще кому-нибудь глаз? И мне ничего другого не оставалось, как терзать себя раздумьями и копаться в прошлом. Пока… пока я не начала сходить с ума по-настоящему.

Я отжимала наволочки и нижнее белье, а сама в клубах пара видела лицо тети и воображала, что бы я сделала, если бы вырвалась на свободу. Как бы отомстила. Я мечтала сжечь дотла дом в Ноб-Хилле, услышать треск разбивающихся гербов с купидонами. Я обезглавливала в своем воображении фарфоровых ангелов и сбрасывала их обезглавленные тела с мраморной лестницы на гальку подъездной дороги. Иногда я засыпала, представляя, как Салливаны прозябали в нищете на улице, выпрашивая милостыню, а я гордо проходила мимо, притворяясь, что их не знаю. А порой мне виделся дядя за тюремной решеткой. Но, конечно, я ничего не говорила докторам о своих фантазиях.

Я перестала вести счет дням. Легче было не знать, сколько времени прошло, и не думать, сколько денег из моего состояния растрачивали с каждым часом Салливаны. Легче было смириться и ждать. «Если я буду достаточно хорошей и достаточно благоразумной, – решила я, – они увидят, что я – не сумасшедшая, и у них не останется иного выбора, как меня выпустить». Но вся ирония моего положения заключалась в том, что единственным способом доказать свою неуместность в приюте было делать все, чтобы соответствовать его правилам и требованиям. Я так и делала. И каждый день, видя одобряющие улыбки и слыша возгласы «До чего же хорошая девочка наша мисс Кимбл!», я сознавала, что все больше приближаюсь к цели. Скоро! Это должно было случиться скоро.

Печальные рождественские декорации из тонких веточек омелы и пышных сосновых лап сменили на День св. Валентина сердечки на мятых шнурках, а их в свою очередь – пасхальные цыплята и косоглазые кролики из комиксов. И лишь тогда я осознала до конца, насколько далеко простиралось вероломство Салливанов.

Во время одного из ежедневных осмотров доктор Мэдиссон, прослушав мои легкие и сердце с помощью стетоскопа, с улыбкой отступил на шаг назад.

– Очень хорошо, мисс Кимбл. Должен сказать, я впечатлен вашим хорошим поведением в Блессингтоне. Отзывы всех нянечек о вас просто прекрасные.

Я сделала глубокий вдох – не желая насторожить его своим пылом.

– Я чувствую себя гораздо лучше.

Доктор с отеческой гордостью похлопал меня по плечу:

– Здешняя атмосфера определенно идет вам на пользу. Вы расцветаете, как мы и надеялись.

– Вы думаете, что мне можно будет скоро отправиться домой? – поинтересовалась я и порадовалась тому, что доктор отнял от моей груди стетоскоп, иначе он услышал бы, как бешено заколотилось мое сердце.

– Разве вам здесь не нравится?

– Нравится. Только… пациенты ведь обычно возвращаются домой по излечении…

– А вы, значит, думаете, что излечились? Так?

– А разве нет? – лучезарно улыбнулась я доктору.

– Прогресс у вас, безусловно, налицо. Но о полном выздоровлении говорить преждевременно. Вы можете одеться, мисс Кимбл.

Я соскочила с диагностического стола:

– А когда, по-вашему мнению, я поправлюсь? Как долго мне еще предстоит здесь лечиться? Раз прогресс у меня налицо?

Доктор раздвинул шторы. В комнату пролился холодный солнечный свет.

– Как долго? – прокашлялся доктор Мэдиссон. – Ну… это трудно сказать. Разум работает и восстанавливается в своем собственном темпе, мисс Кимбл. Полагаю, все будет зависеть от вашего опекуна.

– Моего опекуна? Какого опекуна? Я совершеннолетняя. Мне не нужен опекун.

– Увы, судья посчитал иначе. И назначил таковым вашего дядю.

«Моего дядю!»

– Когда?

– Не надо так расстраиваться, мисс Кимбл…

Я постаралась успокоиться.

– Я не расстроена, доктор. Я просто желаю знать точно, когда дядя назначил себя моим опекуном.

– Ну… я думаю, это произошло, когда вас поместили в наш приют, мисс Кимбл.

Мне потребовалось время, чтобы это осознать. «Когда меня поместили в приют…» Мое наследство стало доступно, тетя – моя единственная защитница – была убита, а дядя обрел власть надо мной и моими деньгами. «Скоро… бумаги…»

Внезапно я поняла то, что, наверное, уже сознавала где-то глубоко внутри и поняла бы раньше, если бы позволяла себе об этом думать. Дядя все спланировал очень тщательно. И моя правда была бессильна против Салливанов. У них была своя правда, а я была дурочкой, не разгадавшей их замыслов.

И теперь уже было не важно, насколько хорошо я себя вела в приюте или насколько сумасшедшей казалась. Мне не суждено было выйти из Блессингтона.

Глава девятнадцатая

Для меня оставался только единственный путь к спасению – быть умной и хитрой. Мне нельзя было впадать в отчаяние. И как в те первые недели после смерти матушки, до получения письма от тети, полагаться я могла лишь на себя. Но ситуации все же различались. Теперь у меня имелось состояние, Да, имелось, если его еще не растратили. У меня были средства. И на этот раз я не была убитой горем, напуганной девочкой, не знавшей, что делать и куда податься. Я пребывала в ярости.

Однажды утром меня разбудила странная суета. Служанок – а многие из них были из пациенток, чересчур слабоумных для того, чтобы радеть о выполнении хозяйственных работ, и обычно передвигались с вялым спокойствием и немым изумлением коров, – подгоняли работать быстрее возбужденные нянечки. Смирительные рубашки и ремни, всегда разбросанные по палатам, были аккуратно развешаны; деревянные клинья для разжимания стиснутых челюстей и проталкивания в рот пациенткам лекарств разложены по полочкам; шкафы убраны, полы отдраены. Сквозь открытые окна в приют проникал прохладный влажный бриз, изгоняя из палат спертый, смрадный воздух, который я перестала замечать уже в ту пору, когда он еще не исчез.

– Что происходит? – поинтересовалась я у няни Финдли.

– Лучше тебе, Кимбл, не распускать язык, – присоветовала она.

Зазвонили колокола; нас привели в столовую на обед. Войдя в нее, я удивилась при виде мужчины в черном костюме и двух женщин с блокнотами; они стояли у стены, наблюдая и делая записи. Доктор Мэдиссон тоже находился там. И вид у него невероятно серьезный.

– Комиссия, – прошептала белокурая Сара Гримм, еще одна моя соседка по палате, угодившая в Блессингтон за попытку убить брата; она сказала мне, что ей велели это сделать голоса, но в Блессингтоне они были очень тихими, и Сара боялась, как бы эти голоса не приказали кому-то другому убить теперь ее саму.

«Да это дар свыше!» – подумала я и полюбопытствовала у Сары, откуда комиссия.

– Из Комитета по делам душевнобольных. Они обязаны проверить здесь все досконально. Если им что-то не понравится, нас закроют.

Все прочитали молитвы (обычно их пропускали). И все явно желали показать себя с лучшей стороны. Когда одна из женщин запела похабную песенку, нянечка ласково погладила ее по спине и тихо вывела из столовой, а не залепила ей подзатыльник. Обычно мясо было из самых дешевых обрезков, овощи – из тех, что не продались на рынке, бульон – одна вода. Но в тот день суп нам подали густой и наваристый, а масло – не прогорклое. Но все мое внимание заняла комиссия. Что это значило? Я не знала, что существовали инстанции, в которые я могла обратиться. И не подозревала, что за этим ужасным приютом надзирает не только доктор Мэдиссон. И мне было в радость узнать, что он тоже был поднадзорным. Приезд комиссии показался мне шансом!

Впервые за все время моего пребывания в приюте мы ели не спеша. А не заглатывали пищу под нетерпеливые окрики. Потом нам подали сигнал подниматься из-за столов, и в столовую впорхнули служанки – убрать грязную посуду. Стол за столом мы вставали перед комиссией, после чего нас разводили по палатам или рабочим местам, где с нами обращались как с людьми, пока члены комиссии осматривали приют.

И все это время я раздумывала о том, как привлечь их внимание. Но нянечки присматривали за нами в оба. И шанса мне так и не представилось. А потом комиссия уехала. Она явно удовлетворилась осмотром, и деньги, способные сделать Блессингтон более приятным местом, пошли на иные цели.

Пока нас вели вверх по лестнице в палату, я размышляла над тем, как можно было воспользоваться новой информацией. От этих мыслей меня отвлекла суматоха на следующем этаже. Топот ног, быстро бегущих по коридору. Завидев нас, няня Гоулд выкрикнула:

– Финдли! Иди сюда! Ты нам нужна!

Финдли бросилась к ней, в спешке позабыв отдать нам приказ. Несколько женщин метнулись следом за ней. Мне тоже захотелось узнать, что произошло, и я побежала за ними.

Моим глазам открылась ужасная сцена: Джоси с разметавшимися по лицу волосами снова душила! На этот раз О’Рурк! Та вцепилась Джоси в волосы, но я-то помнила силу этой женщины; мое горло даже сдавило в ответ! Вены на лице О’Рурк вздулись, глаза выпучились из орбит. Гоулд схватилась в борьбе с Джоси, но оттащить ее от О’Рурк не смогла. Та лишь беззвучно молотила кулаками спину Джоси. Остальные пациентки наблюдали за ними в ужасе.

А я… Не то чтобы мне нравилась О’Рурк. В известной степени она была худшей из нянечек, потому что ты никогда не знала, с какой именно О’Рурк придется иметь дело. Но наблюдать за ее муками оказалось невыносимо. Гоулд снова попыталась разжать пальцы Джоси. О’Рурк уже стала пунцов-красной.

Пациентки, включая тех, кто прибежал вместе со мной, начали улюлюкать.

– А ну, вы все! Заткнитесь! – закричала Финдли. – Всем выйти на лестницу и построиться в цепочку!

Но одна женщина завторила ей эхом:

– Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь…

А остальные подхватили, тихо, но зловеще скандируя:

– Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь…

Этого я выдержать не смогла. И пошла обратно. Но не успела я дойти до лестницы, как одна из дверей приоткрылась, и в коридор вышел доктор Скоупс. Поправив пиджак, он провел затем рукой по волосам, приглаживая растрепавшуюся прическу.

– Доктор! – бросилась к нему я. – Она убьет ее! Нянечку! Поторопитесь!

Доктор нахмурился и побежал. И в этот момент я успела заглянуть в еще не закрывшуюся дверь. За ней оказалась отдельная комната. С кроватью. А на кровати скалывала шпильками свои длинные темные волосы нянечка Коста.

Когда О’Рурк появилась в палате на следующее утро, ее шею украшало ожерелье из синяков. Глаза были красными, в черных кругах. Выглядела нянечка ужасно, говорила сипло и еле слышно и явно пребывала в бескрайне плохом настроении. Я стояла у окна, в стороне от нее. Но когда Коста подошла к ней со словами утешения, она держалась настолько угодливо, что не оставила у меня сомнений: ее грызла вина. Я снова увидела помятую постель, доктора Скоупса, поправлявшего пиджак, няню Косту со шпильками в зубах. И представила их вдвоем, пока греховные руки Джоси сжимали горло О’Рурк.

Миссис Кеннеди уже стояла на коленях, вознося Господу обещания за допуск ее дочери в рай:

– Я буду совершать только благие дела. Я обращу к Тебе глаза сыновей. Я склоню всех женщин здесь к служению Тебе. Я воздвигну церковь, Боже. И буду приносить Тебе любые жертвы, которые Ты потребуешь…

Миссис Кеннеди икнула – испугавшись то ли собственных слов, то ли Божьего ужаса от ее предложения. Но, скорее всего, подействовала каскара, которую ей давали ежедневно. Потому что, наикавшись, она начала пукать, а потом, схватившись за живот, согнулась, и по комнате разнесся отвратительный запах.

– О господи, да она обкакалась, – простонала Сара, зарываясь лицом в подушку.

А миссис Кеннеди упала на пол, корчась и воя. Ее ночная сорочка пропиталась жидкой, смердящей кашицей. Коста вместе с О’Рурк бросились к ней, а я отвернулась. Такое случалось не редко, и не с одной миссис Кеннеди. И я, закрыв глаза, попыталась в очередной раз примириться с вонью, которой всей нашей палате суждено было дышать всю ночь.

О’Рурк повела миссис Кеннеди в туалет. А в палату зашла – «почистить пол» – одна из слабоумных служанок. В руках у нее были тряпка да ведро с уже темной водой. Пятнадцать минуть служанка ритмичными круговыми движениями вытирала пол, но в итоге лишь размазала грязь.

Ядовитый смрад усилился. Приложив лицо к стеклу, я испытала неодолимое желание глотнуть сквозь него свежий воздух.

– Отойди от окна, Кимбл, – велела Коста, сидевшая у двери и лениво пролистывавшая журнал.

– Мне нечем дышать, – пожаловалась я.

– Всем остальным дышится замечательно. Ложись в кровать.

Я огляделась. «Все остальные» старательно избегали смотреть на меня. Я должна была сделать то, что велела мне Коста. И никто не сомневался, что я так сделаю. А я не смогла. Возможно, сказалось разочарование тем, что мне не удалось пообщаться с комиссией. Возможно – жестокость, которую я наблюдала изо дня в день. А возможно, что-то совершенно другое. Я сознавала только одно: Косту я ненавидела! И я устала притворяться глупой. Устала быть используемой. Устала от роли жертвы. Я просунула пальцы в ячейку решетки и взялась за оконную задвижку.

– Кимбл!

Я отодвинула задвижку и услышала шорох юбок Косты, цокот ее туфель. А в следующий миг распахнула окно, вдохнула холодный влажный воздух и повернулась лицом к нянечке, уже державшей в руке кожаный ремень.

– Закрой его немедленно! – потребовала она.

– А почему доктор Скоупс не совершал вчера обход? – спросила я.

Коста остановилась:

– Что?

– Где был доктор Скоупс, когда О’Рурк едва не задушили до смерти?

Коста нахмурилась; ее злобные маленькие глазки прищурились.

– Не знаете? – понизила я голос. – А я думаю – знаете. Даже не думаю, а уверена: знаете! Я видела, как он выходил из одной спальни. Как вы думаете, понравится это комиссии? И О’Рурк это будет узнать интересно. Тем более, что ее в это время чуть не убили.

Коста уставилась на меня. Она находилась в замешательстве, и я поняла это даже по тону ее угрозы, лишенной обычной силы:

– Следите лучше за собой, мисс Кимбл. – Я улыбнулась. –  Никто тебе не поверит, – тихо прошипела Коста. – Ты – лунатик.

– Может быть, а может и нет…

Это была игра. И я сильно удивилась, когда она сработала. Бросив на меня быстрый оценивающий взгляд, Коста вернулась к столу, повесила ремень на крючок, села и опять занялась своим журналом. А я, сделав глубокий вдох, оставила окно открытым и легла в постель.

«Будь умной, – велела я себе. – Думай как Голди. Думай как дядя Джонни».

Реакция Косты зарядила меня уверенностью. При следующей нашей встрече она метнула на меня настороженный взгляд, а я спокойно произнесла:

– Верните мне мою пуговицу, пожалуйста.

Коста не сказала ни слова, но через час пуговица лежала на моей подушке. Я схватила ее и с той поры держала при себе, а моя жизнь в приюте изменилась. Я заметила, что главная прачка, миссис Томпсон, по-особому благоволила тихой, деликатной и глуповатой Синтии Леттерер, выбивавшейся из сил над отжиманием белья, пока Томпсон не поручила ей более легкую работу – складывать его после глажки. А потом я подглядела, как главная прачка слишком близко прижалась к Синтии и погладила ее рукой по бедру, а чуть позже увела в подсобку.

Через два дня, когда Томпсон приказала мне встать за пресс для отжима, я небрежно покривила губами:

– Даже не подумаю.

Увидев на лице прачки бешенство, я столь же невозмутимо добавила:

– Интересно, как супруг миссис Леттерер отнесется к тому, что его жену лапала прачка… если узнает.

И я снова удивилась тому, что моя скрытая угроза сработала: Томпсон отступила.

Проводя у окна по несколько часов в день и разглядывая двор, я обратила внимание на особые отношения одного из садовников с юной помощницей. Я видела, как они не раз украдкой скрывались за густым кустом у стены, а чуть позже появлялись с улыбками на лицах. Некоторым нянечкам тоже нравился этот парень, а кое-кто из пациенток – женщины из «привилегированной» Первой палаты – отдавали предпочтение другому садовнику с русыми волосами и покоряющей улыбкой. О’Рурк тайком набивала свои карманы чужими вещами. А Финдли поощряла пациенток за хорошее поведение сахаром, что было строжайше запрещено.

А еще я вдруг поняла, что моя месть Салливанам не должна заключаться в сожжении их дома в Ноб-Хилле или отправке их фарфоровых ангелов к чертям. Я осознала, что власть, которую я обрела, была гораздо более разрушительной, чем такие «детские» формы расправы.

Эту власть дали мне их тайны.

И теперь я представляла, как именно уничтожила бы своих вероломных родственников, если бы когда-нибудь вышла из Блессингтона. Я бы предоставила Данте Ларосе информацию, которую он жаждал получить. Я бы рассказала ему все, что знала. А кроме Ларосы еще была Шин, которая могла не только очистить мое имя от надуманных обвинений в убийстве и сумасшествии, но и должна была знать об иных секретах Салливанов. Все это я мысленно включила в изящный план:

Мэй Кимбл. Что я сделаю:

1) Докажу, что я не убивала свою тетю

2) Заберу обратно свое наследство

3) Использую тайны и секреты Салливанов для их уничтожения

4) Выясню, кто мой отец и

5) Привлеку Шин и Данте Ларосу себе в помощники.

Последний пункт был самым важным. Можно сказать, ключевым.

В приюте я оттачивала свои новые навыки и умения. Я готовилась. И свой план мести я разработала с рьяностью и талантом, изумившими меня саму. Впрочем, следует признать: вероломству меня обучали лучшие учителя.

И я навострила уши, когда комментарии Сары Гримм о докторе Скоупсе стали более содержательными. Она не только позволяла ему себя раздевать. Он учил ее разным вещам. И погружал в ее лоно пальцы. Она надеялась на большее. Правда это была? Или неправда? Да какая разница! Когда доктор Скоупс велел мне поднять юбку для осмотра, я сказала:

– Не знала, что врачам разрешается заниматься любовью со своими пациентками. Или с нянечками. Когда к вам в очередной раз нагрянет комиссия? Полагаю, им будет интересно многое узнать.

Я заметила, как занервничал Сноупс от моих слов:

– Вы не должны позволять себе верить в подобные вымыслы, мисс Кимбл.

– У Сары на груди любовный укус. Вот здесь, – указала я место на своей груди. – Так что я ничего не придумываю. И могу поставить в известность об этом нянечку Косту. Как вам кажется – она рассердится?

Именно этот выпад обеспечил мне отдельную комнату. Она была маленькая и практически голая. Но это была моя комната! Кровать была прикручена болтами к полу. Окно располагалось слишком высоко, чтобы в него можно было смотреть. А стекла в нем были маленькими, круглыми и матовыми. Но свет все же проникал внутрь. И когда солнце отбрасывало узорчатые блики на пол, я вспоминала о том, что в мире еще существовало что-то красивое. А главное – запахи в этой комнатушке были только моими!

Недели шли, а я с упорством продолжала подобным образом изменять условия своего бытия. Я узнала, что люди постоянно жертвовали приюту одежду. Большинство вещей доставалось нянечкам. Мне удалось отвоевать себе несколько вещей, включая почти новую ночную рубашку нежно-розового цвета. Меня стали пускать в комнату, в которой «хорошие» женщины коротали часы за чтением, разговорами и играми. А удостоиться после этого права на прогулки оказалось уже проще простого. Мне позволили по часу в день гулять по круговой тропинке на лужайке и побывать в саду, который якобы предназначался для отдыха всех обитателей приюта (как говорили посетителям), а на самом деле оставался в единоличном распоряжении миссис Донаган. Иногда я видела, как она стригла там кустарники или копала под лучами прохладного солнца. И обменивалась с популярным садовником сумками и пакетиками, оседавшими в необъятных карманах ее передника. Через несколько недель наблюдений я сумела соотнести эти передачи с конкретными пациентками. Миссис Донаган брала взятки за их снабжение запретными плодами из внешнего мира.

А я получила право на несколько часов отдыха в ее саду. Миссис Донаган оказалась довольно сговорчивой и легко убеждаемой. Она даже принесла по моему требованию альбом для эскизов и карандаши. И я впервые с тех пор, как переступила порог этого ада, оказалась в умиротворяющем одиночестве, в окружении цветов, приятных ароматов и тихого жужжания насекомых.

В тот день, когда миссис Донаган дала мне альбом, я несколько минут любовалась изогнутыми лепестками розы – желтыми с розовыми кончиками. И желание творить вспыхнуло во мне с такой силой, будто только и дожидалось подходящего момента. Схватив карандаш, я открыла альбом на первой странице и начала рисовать. От испытанного облегчения мне захотелось плакать. Я поняла: пока у меня будет возможность рисовать, я смогу вынести все. Даже пожизненное заточение в приюте.