Текст книги "Великолепные руины"

Автор книги: Меган Ченс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– В нашей очень тепленькой компании, хотите вы сказать?

– Я мог бы сказать пьяной.

– Шампанское было очень хорошим, – заявила я с напускным достоинством.

Лароса рассмеялся:

– А вы не трусиха, мисс Кимбл. Так я вам скажу.

– Как вам удается сохранить анонимность, Лароса? – спросила я. – Откровенно говоря, мне представляется это невозможным.

– Это особый навык, – подтвердил Лароса и, выпустив дым из уголка рта, встретился со мной взглядом. – Надеюсь, я могу положиться на ваше благоразумие. Не думаю, что вам хочется увидеть мою статью о вашем посещении этого заведения.

Я вздрогнула. Почему его статья о моем посещении этого ресторана грозила мне нежелательным резонансом? Но судя по всему, Лароса был в этом уверен. У меня в голове разом всплыли его замечания о «дешевых кабаках» и непопулярности ресторана «Коппас» у элиты, вкупе с заверениями Эллиса Фаржа по телефону, что все будет чинно и благопристойно. И я поняла, что от общения именно с такими людьми предостерегала меня матушка. Конечно же, сливки общества сюда бы не пришли. «Художники – люди интересные. Но они только для шоу. Истинной леди не подобает с ними общаться, чтобы избежать упреков и укоров».

И все же… Эллис Фарж не считал зазорным сидеть в этом зале. И он привел меня сюда, а не в иное место. И Голди не выгнула бровь при упоминании такого места, как «Коппас».

– Эй, Лароса! Ты монополизировал нашу гостью, – запротестовал Гелетт Эддисон.

– Я просто с ней знакомлюсь. – Лароса стряхнул пепел с сигареты в бокал, служивший ему пепельницей. – Ведь это и вправду загадка, почему наш друг привел такую женщину в «Коппас».

Эллис Фарж прищурил глаза:

– Что ты под этим подразумеваешь?

– Ничего. Это просто шутка.

И снова осязаемое напряжение между ними. Но тут из-за стола поднялся Венц, и Блайт Маркович спросила:

– Куда направляет свой лайнер наш драгоценный друг Пайпер?

– Заказать еды. Я голоден.

После этого разговор возобновился и Эллис Фарж расслабился. Лароса затушил свою вторую сигарету, не выкурив ее и до половины, встал и сказал, что ему пора.

– Нос по ветру, как всегда, – хмыкнул Эдиссон. – По какому запаху ты идешь сегодня, охотник за новостями? И почему ты до сих пор не написал ничего о нас? Разве мы не достаточно интересные?

– Если я напишу о тебе, люди начнут читать твои обзоры и рецензии, и ты потеряешь свой богемный флёр.

А потом Лароса проговорил на итальянском языке что-то, что заставило Блайт рассмеяться.

– Что? Что он сказал? – потребовал пояснить Эдиссон. – Черт тебя подери, Лароса! С твоей стороны нечестно разговаривать в нашем присутствии на этом крестьянском языке.

– Поуважительней, Эдиссон. Этот «крестьянский язык» когда-то правил миром.

– Я уважаю твой народ. И каждый день благодарю его за спагетти и бокал доброго кьянти.

Эдиссон поднял свой бокал в прощальном приветствии.

– Переведи нам, что сказал Данте, – попросила Блайт Эдит.

– Это довольно вульгарная поговорка. Что-то вроде «Не сри там, где ты ешь».

– Придержи язык! – предостерег Блайт Лароса, но сам при этом хохотнул. – Приятно было с вами познакомиться, мисс Кимбл.

И с этими словами он ушел, а Эдит Джексон пересела на его место. Разговор продолжился. В какой-то момент на столе появились большущие тарелки со спагетти и все сошлись во мнении, что они больше походили на общинные блюда. Двух тарелок хватило бы, чтобы накормить толпу. Жареные цыплята, салат, хрустящая французская булка – все это исчезло, едва я успела их попробовать. Веселая, увлекательная болтовня моих новых знакомых, их смех и мое воодушевление новой ролью посредницы между дядей и Эллисом Фаржем заставили меня позабыть о том, кто эти люди и каково их место в обществе. Это была самая интересная компания из всех, в которых мне довелось побывать после приезда в Сан-Франциско. Я решила для себя, что предостережение матушки было продиктовано ее старомодными понятиями. И лишь смутно сознавала, что клиентов в ресторане поубавилось, затем снова прибавилось, свет на улице померк, окна потемнели и зажглись газовые фонари. Но от этого обстановка в зале стала только уютней, а наше общение более теплым. И я вдруг поймала себя на мысли: мне совсем не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Я получала удовольствие, какого не испытывала на балах и всех тех развлекательных мероприятиях, которые я посещала вместе с Голди. И не хотела уходить. А может, на мое восприятие повлияла радость от открывавшихся возможностей и появления цели?

Но вот мои новые знакомые, влекомые другими обязательствами и обязанностями, начали расходиться. Один за другим. Наконец за нашими составленными столами в задней части зала остались уже только я, Венц и мистер Фарж.

– Я закажу еще одну бутылку вина, – сказал Венц.

Но едва он поднял руку, чтобы позвать официанта, как Фарж тихо спросил:

– А тебя разве не ждут сейчас кое-где, Венц?

Венцеслав Пайпер опустил руку и бросил на меня быстрый взгляд:

– Да, ты прав. До меня только сейчас дошло, что я опаздываю. Приятного вечера, Мэй. Надеюсь, вы еще не раз присоединитесь к нашей компании.

И я опять осталась наедине с Эллисом Фаржем.

– Простите меня за все это, – буркнул он.

– Вам не за что извиняться. Я прекрасно провела время.

– Они мерзавцы и никчемные людишки. Большинство из них… И они опять предоставили мне оплачивать счет.

– Но вам ведь хорошо с ними. Это заметно.

– Иногда. Уже почти девять. Позвольте мне проводить вас до кареты.

– Девять??? – Я не думала, что было уже так поздно. – Как быстро пролетело время. Наверное, потому что все эти люди такие интересные.

– Вам наскучит «Коппас», как только мы начнем работу над проектом здания вашего дяди. – Положив на поднос деньги в уплату счета, Фарж встал. – Вы не будете возражать, если я оставлю ваши эскизы у себя, чтобы посмотреть их завтра?

– Конечно. Но мне бы хотелось услышать ваше мнение.

– С удовольствием выскажу вам его. И надеюсь, в самое ближайшее время.

Лишь выйдя из-за стола, я поняла, как много выпила вина. Эллис Фарж попрощался со мной у кареты и ушел прочь с моей сумкой эскизов, болтавшейся у бедра. Я проводила его взглядом. Ночь показалась мне невероятно чудесной. И я совсем не чувствовала усталости, словно воодушевление придало мне сил.

Так что когда коляска медленно покатилась домой и мы выехали на ту улицу в Чайнатауне, где мне днем привиделась Голди, я не сочла глупостью попросить Пити остановиться. Вдохновленная вечером, проведенным с художниками, и проблеском нового окрыляющего меня будущего – как, впрочем, и легким (?) опьянением, я почувствовала себя достаточно смелой и дерзкой, чтобы спрыгнуть на землю. Проигнорировав протест Пити, я миновала угловую лавку с резными изделиями и тканями в витрине, закрытые торговые лотки и улыбающегося Будду в соседней кумирне и остановилась перед дверью, за которой исчезла Голди/не-Голди.

Ничего, что бы указывало на предназначение этого места, я не обнаружила. Дверь, темная и пышно украшенная резным орнаментом, была просто дверью. Никакой угрозы от нее не исходило. Девушка, возможно даже Голди, вошла внутрь без стука и без колебаний. Но я же видела ее несколько часов назад! Чего же я хотела? Узнать, что это была не Голди? Или узнать, что скрывалось за этой дверью? И что мне было делать, получив ответ на свой вопрос? На что я надеялась?

«Вы не трусиха, мисс Кимбл», – почти услышала я те запомнившиеся мне слова Ларосы. «Вперед!» – скомандовала себе я. И открыла дверь.

Глава двенадцатая

За дверью оказалась лестница – один пролет вверх, один вниз – и полный мрак, который моментально обратил мою пьяную смелость в страх. Легкая дымка пахла фимиамом с примесью табака и чем-то еще – более тяжелым, сладким, вызывающим тошноту. Вверху горел свет и слышались звуки жизни. Внизу было тихо.

Я нервно сглотнула. Мне нечего было тут делать. Внезапно я вспомнила, как Голди рассказывала мне о тонгах и о том, как опасен ночами Чайнатаун. И мое дурное предчувствие усилилось. И тем не менее через пару секунд я осознала, что ноги ведут меня по ступеням наверх – в комнату, похожую на склад и почти полностью затянутую дымом. Повсюду стояли столы, за которыми сидели и мужчины, и женщины. Многие были китайцами, хотя и других было достаточно. Но я никого не узнала, Голди среди них тоже не увидела. И не поняла, радоваться ли этому или печалиться. По крайней мере, она была бы мне здесь союзницей. Я остро ощутила себя совершенно чужой, когда присутствующие вскинули на меня с любопытством глаза. Их было слишком много – этих глаз. А вот разговоров почти не велось. Похоже, здесь привычным языком служили бряцающие кости, шуршащие карты и звякающие монеты.

Мне не следовало здесь находиться. «Пора уходить, и быстро!» Я развернулась, но не успела сделать ни шага, как меня остановила тяжелая мужская рука, вцепившаяся в мой локоть. Китаец с угловатым лицом и длинной косичкой произнес по-английски с сильным акцентом:

– Во что будете играть? Фараон? Покер? Выбирайте, что вам нравится.

– Извините. Нет.

– А-а… То, что вы желаете, внизу, – указал на лестницу китаец.

– Нет-нет. Благодарю вас. Я уже ухожу.

Его взгляд стал пронзительным:

– Кто вы? Кто вас сюда привел, богатая девушка?

– Никто.

Морщина на лбу китайца углубилась, и он что-то громко произнес, уже на своем языке. Во рту у меня пересохло. Я пожалела, что зашла в эту дверь. На призыв китайца откликнулся другой мужчина – на этот раз белый. Плотный и коренастый. Он резко встал из-за стола.

– Я… я просто искала тут кое-кого, – поспешила объяснить я. – Я пришла из-за… из-за своей кузины… Голди Салливан.

Китаец отмахнулся от своего лакея и с интересом оглядел меня.

– Ах, Златовласка… – протянул он. Это прозвище и его тон снова вызвали у меня страх, но уже иного рода. – Да-да. Идите вниз. Вам нужен Джой. Он знает, что ей нравится. Вам тоже это понравится.

Но мне его тон совсем не понравился, и желания спускаться в темноту он не прибавил.

– Идите уже, – настойчиво повторил китаец, сделав жест коренастому мужчине, тот снова поднялся.

Испугавшись такого эскорта, я пробормотала:

– Благодарю вас.

И поторопилась выйти из комнаты.

Но раз уж я оказалась в этом странном заведении… Вряд ли мне достало бы мужества снова переступать его порог. Если Голди находилась внизу… Что она могла там делать? Я не желала этого знать. Но и оставить кузину в таком месте я не могла. Вдруг ей угрожала опасность? Касаясь рукой стены, я спускалась все ниже и ниже. И с каждой пройденной ступенькой нарастала моя паника, совладать с которой у меня не получалось. «Только бы ее здесь не было. Только бы это оказалось ошибкой». Дверной проем блокировала шторка. За ней поблескивал мягкий розовый свет.

– Здесь есть кто-нибудь? – осторожно отодвинула я шторку в сторону.

Комнату освещала только одна лампочка, покрытая красным шарфом. Шляпы и пальто на крючках пунктиром размечали тусклые стены. На полу хаотично валялись соломенные тюфяки, и почти на каждом из них кто-то лежал, предаваясь грезам. Изо рта какой-то женщины на подушку сочились слюни. Мужчина с грубым лицом непрестанно что-то бормотал. Мне снова пришли на ум слова из статейки в «Вестнике». Слова Альфонса Бандерснитча – нет, Данте Ларосы… «Почитатели длинных трубок… которые часто упоминаются в новостях о светской жизни… Дебютантка (чье имя всем известно)… Голди».

Мужчина с серым шарфом, обмотанным вокруг его черных волос, оторвал взгляд от маленького пламени и длинной трубки, у которой, согнувшись, сидел еще один человек. Их глаза странно поблескивали в полумраке. Я отступила назад и услышала свой голос, отвечающий на их безмолвный вопрос едва слышимым шепотом:

– Джой?

Мужчина с шарфом на голове кого-то позвал, и занавески в глубине комнаты раздвинулись. И навстречу мне устремился еще один китаец. Я не смогла определить его возраст. Помешал розоватый свет, льстящий всему, на что он попадал. У китайца было характерное скульптурное лицо, как у статуи, точеные скулы и кожа, так туго натянутая на них, что казалось, она могла лопнуть при любом неудачном движении. Волосы у него были густые и прямые, не заплетенные в косичку. Тот китаец наверху изрядно меня напугал, но угроза, исходившая от этого мужчины, вообще просто сгущала воздух. И в комнате повисла мертвая тишина.

Он быстро сказал мне что-то по-китайски, и его лицо внезапно продемонстрировало завидную подвижность. Я помотала головой, стараясь не показывать своего страха, и напряженно сглотнула:

– Там, наверху, мне сказали спросить вас. Голди… Голди – моя кузина, где она?

При упоминании имени Голди с Джо произошла та же моментальная перемена, что и с китайцем наверху. Но его улыбка вызвала у меня большее беспокойство. В ней сквозило нечто собственническое – он не только знал Голди, он знал ее гораздо лучше, чем смела надеяться я. А еще в этой улыбке было что-то жуткое, угрожающее. Я никогда не боялась улыбок, но эта привела меня в ужас. А когда китаец как-то по-особому произнес имя «Голди» – растягивая его и будто полируя в своем рту как камень, я вдруг сразу осознала: этого человека связывали с моей кузиной отношения, которых мне не хотелось понимать. И я непроизвольно попятилась назад.

Джо заметил. Он замечал каждое движение, каждый жест, даже моргание. И его глаза сузились.

– «Златовласка» ушла, но она вернется. Она всегда возвращается. Передай ей при встрече, что на этот раз я жду свои деньги. – Губы китайца снова скривились в жуткой улыбке, а его голос понизился до сиплого шепота: – Если не забудешь. – Он протянул ко мне сложенную чашечкой руку, словно призывая: «Попробуй и ты».

Но с меня уже было довольно. Кузины в этом притоне не было, и я дала своему страху волю. Помотав головой, я бросилась бежать, перебирая ступеньки так быстро и чудом не цепляясь ногами за подол юбки.

Захлопнув за собой входную дверь, я выскочила в ночь. Глубоко вдохнув воздух Чайнатауна – сладкий и прилипчивый, пропитанный запахами древесины и рыбы, я устремилась к коляске. Не замечая ничего вокруг.

Пити подал мне руку.

– С вами все в порядке, мисс? – спросил он.

– Отвезите меня домой, – велела я.

Домой я вернулась в так и не застегнутом пальто. Я так отчаянно пыталась найти разумное объяснение увиденному и успокоить свой растревоженный разум, что сделала самую большую глупость, какую только могла. Я направилась прямиком к двери кузины и постучала в нее. Ее «Входите» прозвучало приглушенно-сонно.

Голди полулежала на кресле в тусклом свете садовых фонарей, проникавшем в окна, и лениво горевшего в камине огня. Фарфоровые пастушки, танцевавшие на мраморной крышке камина, казались расплывчатыми тенями. На кузине были только сорочка и пеньюар.

– А-а, это ты, – пробормотала она. – Где ты была? Ах да! С мистером Фаржем. – Моргая, Голди села. – Который час? Ты отсутствовала так долго.

– На обратном пути я остановилась…

– Сколько сейчас времени?

– Голди, – пододвинув стул поближе к ее креслу, я присела, – после встречи с мистером Фаржем я сделала остановку в Чайнатауне.

– Зачем?

– Потому что я видела тебя там ранее.

– Не говори ерунды.

– Я видела, как ты вошла в опиумный притон. И сама туда сходила. Я все видела. И разговаривала с Джоем. Он страшный. Не знаю, как ты его выносишь…

Голди нахмурилась:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ох, Голди! Как часто ты туда наведываешься? Он сказал…Джо сказал, что хочет получить свои деньги. Сколько ты ему задолжала?

Выражение на лице кузины сделалось непроницаемым.

– Ты должна сказать мне правду. Я несколько раз видела, как ты ночью тайком выскальзывала из дома. Ты, наверное, ходила туда…

– Не рассказывай об этом папе. – Сонливость Голди как рукой сняло. – Он не должен услышать об этом ни слова. Ты меня понимаешь, Мэй? Ни слова!

– Ты хочешь сказать, что он даже не подозревает?..

– Ни слова, Мэй! – Голди вскочила с кушетки. – Мне не будет жизни, если все это всплывет.

– Но… – Я подумала о колонке Ларосы. «Дебютантка (чье имя всем известно)». – Ты уверена, что об этом больше никому неизвестно?

– Конечно, неизвестно! Я была очень осторожна. – Она была так категорична… –  Ох, я была такой дурочкой. Ты должна мне пообещать, Мэй. Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста!

– Чем смогу, помогу.

Искорки, засверкавшие в ее глазах, превратились в слезы. Растрепавшиеся волосы коснулись моей руки.

– Ты должна мне помочь сохранить это в тайне.

А я снова усомнилась, что ее визиты в опиумный притон оставались для всех тайной. Но Голди явно не узнала себя в словах Ларосы, и я вспомнила, как быстро она со своими друзьями забывала его колкие выпады. Только я подумала, что мне надо ей об этом сказать, как Голди выпалила:

– Я хочу бросить. Мне это не на пользу, сознаю. Ты должна помочь мне отказаться от этого пагубного пристрастия.

Сделай она это – и заметка в колонке обернулась бы выдумкой. И Голди осталось бы только смириться с тем, что общество подозревало ее в «пагубном пристрастии». Неприятно, но преходяще. И потом – возможно, я была неправа. Под «дебютанткой» в колонке Ларосы могла подразумеваться любая девушка или женщина. Наверняка Голди не единственной нравилось курить опий.

– Я тебе помогу. – заверила я кузину с облегчением, но тут снова вспомнила о Джое: – Только ты должна вернуть ему все деньги, которые задолжала. Сколько ты должна ему?

– Ты о Чайне Джое? Ах, пустяки! Это не важно.

– А для него это важно, как мне показалось. Он сказал, чтобы ты принесла их в следующий раз.

– Следующего раза не будет, – вздернула подбородок Голди.

– Да, но, по-моему, все же лучше ему заплатить.

– С какой стати? Он всего лишь китаец. Что он может мне сделать?

Я вспомнила улыбку Джоя, источавшуюся от него угрозу. Как могла Голди быть такой беспечной? Неужели мы настолько по-разному воспринимали этого человека? Этого Чайну Джоя? Голди схватила меня за руку. Чайна Джой так прочно завладел моими мыслями, что я подпрыгнула.

– Я доверила тебе свой самый важный секрет. Ты никому не должна его раскрывать. Я так долго нуждалась в такой подруге, как ты, Мэй! Ты даже не представляешь, насколько мне было тяжело…

– Ты больше не одинока, Голди, – заверила я кузину, пытаясь унять сердцебиение. – Я здесь, чтобы тебе помогать. Всегда.

Глава тринадцатая

Нас пригласили на вечер к Андерсонам – знакомство с новоявленной и всеми восхваляемой певицей-сопрано, Вериной Ломбарди. В тот день, одеваясь, я вздрогнула от крика, донесшегося из холла. Встретившись глазами в зеркале с Шин, делавшей мне прическу, я пробормотала:

– Что это было?

А через миг раздался еще один крик. Шин устремилась к двери спальни.

– Миссис Салливан! – Китаянка вылетела в коридор, я за ней.

Пеньюар на тете был надет косо, волосы растрепаны, взгляд дикий и несосредоточенный. Шин попыталась успокоить ее и завести снова в спальню:

– Пойдемте, миссис. Вам нужно отдохнуть.

Но тут тетя заметила меня:

– Почему ты не уехала? Они сказали мне, что ты уехала!

Мое сердце екнуло. На какое-то мгновение я даже возненавидела себя! За то, что не знала, как ей помочь.

– Ложитесь в постель, миссис, вам надо отдохнуть, – мягко повторила китаянка.

– Тетя Флоренс, послушайтесь Шин. Вам необходим отдых, – сказала я как можно ласковее.

Но тетя, метнувшись от Шин ко мне, схватила и стиснула мою руку:

– Ты должна уехать. Немедленно. Тебе здесь не место.

Шин расцепила тетины пальцы на моей руке, вызволив меня из ее тисков и переключив на себя внимание Флоренс:

– Мисс, пожалуйста…

– Да, конечно, – выдавила я, разворачиваясь, чтобы уйти.

Но в этот момент из своей комнаты вышла Голди. Она выглядела невероятно красивой в своем светло-розовом наряде. Единственное, что портило ее вид, – это отвращение на лице:

– Господи! Что она тут делает? Что ты делаешь, мама? Шин, почему она не в постели?

– Она не хочет уходить в спальню, мисс.

Рукава платья задрались до локтей, когда Голди легонько потянула мать за руку, приговаривая:

– Давай оставим Шин здесь, в коридоре, мамочка. Так будет правильно. А мы вернемся с тобой в спальню. И ты ляжешь в кровать. Правда! Ты устроила здесь ужасную сцену…

И – как в первую ночь – тетя Флоренс утратила всякую волю при прикосновении дочери. И позволила ей увести себя в спальню.

– Ну почему я не знаю, как ей помочь! – в сердцах шепнула я Шин. – Она кажется мне такой одинокой. Почему дядя к ней никогда не заходит? Я ни разу не видела их вместе. – При воспоминании о вдове Деннехи, дядиной любовнице, я с трудом сдержала негодование на эту женщину, которая расстроила отношения супругов!

Но Шин почему-то сказала:

– Пусть лучше держится от нее подальше.

А потом последовала за кузиной и Флоренс.

Только Голди и настойка опия могли успокоить мою тетю. Голди умела отвлечь, сделать так, что все проблемы и тревоги исчезали, а ты оказывался настолько завороженным, что верил ей и прекращал считать их важными. Мы обе – и тетя, и я – становились такими податливыми в ее руках!

Это было поистине счастливым свойством. Не знаю, как кузине это удавалось, когда перед ней маячили собственные проблемы. И, на мой взгляд, немалые. Голди вышла из спальни матери. И теперь – когда я знала о ее уязвимости – показалась мне еще более прекрасной. Более того, она улыбалась!

– Ты готова, Мэй? Нам не следует опаздывать.

Дом Андерсонов находился всего в нескольких кварталах от нашего. Оформленный в итальянском стиле бальный зал с колоннадой классических греческих скульптур, заставивших бы устыдиться непристойных позолоченных вакханок Салливанов, был украшен гирляндами с букетами шелковых листьев золотого, багряного и рыжего оттенков и несколькими рогами изобилия, из которых торчали сушеные кукурузные початки и сосновые веточки с шишками. Все это выглядело так по-ноябрьски и вместе с тем настраивало на грядущее празднество, хотя на улице не было никаких намеков на него. Погода установилась сырая, но видимых сезонных перемен пока не наблюдалось. Не так, как в Бруклине. Я не скучала по нему, но при виде такого декора на душе у меня стало теплее.

Миссис Джефферс Андерсон оказалась настолько же маленькой, насколько огромным был ее дом. Несмотря на полноту, она выглядела необычайно элегантно в своем расшитом бисером золотисто-синем платье, достойном внимания парижских модниц. Похоже, в зале собрались все, кого мы знали. И хотя я улыбалась и пыталась делать вид, будто мне весело, скука одолела меня почти сразу же после прибытия. Я уже поняла, что опять буду ощущать себя одинокой, не в своей тарелке и печалиться об участи тети Флоренс.

Голди принялась искать глазами шампанское, а я направилась к застекленной створчатой двери, открывавшейся в партерный сад.

Вскоре-долженствовавшая-стать-мировой-знаменитостью певица-сопрано уже стояла около фонтана в окружении восхищенных поклонников – красивая брюнетка, увешанная драгоценностями. Ее чувственность выгодно подчеркивал зеленый шанжан, а изумрудное ожерелье на шее искусно скрывало двойной подбородок. Певица оживленно болтала со своими воздыхателями, а мне стало интересно: искренним ли было ее воодушевление или она тоже попросту играла отведенную ей роль?

– Трудно поверить, что она выросла, торгуя сардинами на рыболовецкой верфи, правда?

Закравшийся мне в уши голос был знакомым. Я обернулась и увидела Данте Ларосу, одетого в костюм, но не вечерний фрак. И внезапно вечер обрел для меня смысл, обещая хоть что-то интересное.

– О! Сам мистер Бандерснитч во плоти! Что вы здесь делаете?

– Не так громко, – моргнул Лароса. – Я тоже зван. Ну, по крайней мере Бандерснитч.

– Только не говорите мне, что здесь никто не подозревает, кто вы на самом деле. Вы выделяетесь.

– Да? Думаю, это потому, что мы теперь знакомы. Прежде вы меня не замечали. Ни в «Клифф-Хаусе», ни где бы то ни было.

Правда его слов привела меня в замешательство. Это было странное чувство. У меня не получалось примирить харизму Ларосы или, точнее, его заметность с его очевидной невидимостью. Он просто не посещал те мероприятия, на которых была я, – попыталась объяснить я самой себе. Но Лароса на них, несомненно, присутствовал. Ведь он писал о них. И он писал обо мне!

Лароса улыбнулся:

– Люди видят то, что желают увидеть. Они высматривают Бандерснитча, но представляют его себе совершенно другим. И меня не замечают, даже когда я стою прямо перед ними. Я прячусь у всех на виду. Хотя большей частью остаюсь в тени. Это омерзительно, но это работает. Вспомните, вы ведь и сами удивились, узнав, кто я. Вы представляли меня иначе.

– Да, – признала я. – Я думала – вы ниже ростом.

– Старая дева со сворой кошек…

– Не совсем так. Кругловатый блондин, питающий слабость к слойкам с кремом.

– Вы только что дали идеальное описание Неда Гринуэя. Я доверяю вам хранить мой секрет.

– А если я не буду?

Лароса указал на смеявшуюся певицу:

– Настоящее имя Верины Ломбарди – Анна Руссо. Не такое звучное, как псевдоним, правда? Она привыкла скользить по лужам рыбьей крови на рынке и делать вид, будто катается на коньках. А однажды она запустила мне в лицо лобстером. У нее вздорный характер.

– Что такое лобстер?

– Омар.

Я состроила гримасу:

– Что вы такого сделали, что так обидели ее?

– А почему вы решили, что именно я был виноват?

– А это не так?

– Я попытался ее поцеловать. Была феста.

– А-а-а…

– Анна была неотразима. Устоять перед ней было невозможно. Даже еще до того, как она начала петь… К слову сказать, ничто не потрясает так, как арии Верди на рыбном рынке. Они с Луиджи Конти часто пели дуэтом. У него была лавка по соседству с лавкой ее отца.

– Этот Луиджи Конти… Он оперный певец?

– Нет, рыбак. Но он пел каждый вечер, доставая рыбу из своих сетей. Наряду со многими другим рыбаками. Я и тогда ничего собой не представлял для Анны. А для Верины тем более не представляю. Сын рыбака, чьи руки по локоть в рыбьих потрохах. И ты никогда не убедишь ее в обратном. Ты никогда никого не убедишь… – Лароса говорил прямо, без обиняков, но в его тоне не слышалось и намека на самоуничижение.

– Наверное, она будет удивлена встрече с вами сегодня, – предположила я.

– Она меня не заметит. А если и заметит, то сделает вид, будто не узнала. Иначе разрушится история, которую она про себя сочинила.

Окинув взглядом мое платье, Лароса произнес:

– Красивое. «Сити оф Парис» или «Эмпориум»?

– «Эмпориум».

– Платья из Парижа вы не удостоились, как я вижу.

– Но я…

– Но ведь на ней именно такое, разве нет? – кивнул Лароса на кузину, со смехом флиртовавшую с Джеромом Белденом.

– У вас зоркий глаз.

– Это моя работа – подмечать, где кто стоит, – сказал Лароса. – Отец Белдена занимается добычей серебра, а мать бездельничает. Сейчас она в Лондоне. Вон там – Роберт Криг. Железные дороги. Немного пьян. А там – миссис Мартин Рольфе. Состояние с газового завода, но ее мать пела девушкой в церковном хоре. Так что Верина поднялась по социальной лестнице на ступеньку выше, но до вершины еще не добралась. Пока что второй сорт. Может, третий. Верина будет разочарована. Приготовьтесь к тому, что она бросит в кого-нибудь бутылку шампанского, когда это осознает.

– Второй или третий сорт? – поразилась я.

– Видите миссис Хоффман? Или миссис Маккей? Олрикс где-то здесь… нисходит до нижестоящих.

Ранги и сорта… Теперь я поняла то, чего прежде не понимала – истинную значимость помолвки Голди со Стивеном Олриксом.

– А кто состоит в Клубе почитателей котильона?

– Консерваторы. Ультрасы. Некоторые из них, во всяком случае. Фешенебели, ищущие мужей или жен, – объяснил Лароса и вперил в меня изучающий взгляд: – Я все пытаюсь понять, в каком кругу ваше место.

– Чего тут пытаться? Я из Выскочек. Вы же сами так сказали.

– И, похоже, самая шустрая.

– Что?

– Я сделал такой вывод по вашему купальному костюму. Кстати, вы выглядели в нем прекрасно. И все же… есть в вас что-то такое. Я не знаю, не пойму пока – что. Я нахожу вас загадочной.

Я нахмурилась:

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Да, наверное… Насколько хорошо вы знаете Фаржа?

Заинтересованный каким-то своим наблюдением, Лароса обвел взглядом зал и пробормотал что-то себе под нос. Похоже, чтобы лучше запомнить. И это мне напомнило, что он – репортер.

– Мой ответ будет напечатан в «Вестнике»?

– Нет, если вы не захотите.

– Я уже говорила вам. Мой дядя нанял мистера Фаржа проектировать новое здание.

– Я не об этом спрашивал.

– Но мой ответ таков. И вообще… это не ваше дело.

Мои последние слова явно вызвали его интерес. Полные губы Ларосы подернула едва заметная улыбка:

– Верина не начнет петь еще с час. Пока не пресытится чествованием. Пойдемте со мной. Давайте выпьем немного шампанского.

– Почему я должна пойти с вами?

– Потому что вам интересно, почему я вас об этом прошу. Вон официант. Возьмите два бокала, ладно? Я не хочу привлекать внимание к своей персоне. Как я уже сказал вам – прячусь на виду у всех.

Я взяла бокалы и вручила Ларосе один, пока мы выходили в холл, превращенный в галерею. Все стены были увешаны портретами людей в полный рост. Очень классическими, очень богатыми. Громкие разговоры и музыка из бального зала слышались даже в этой галерее, и ощущения, что мы одни, не возникало, тем более, что мимо постоянно фланировали выходившие и заходившие в зал гости – общающиеся, смеющиеся, курящие.

Лароса указал своим бокалом с шампанским на одну из картин. На ней был изображен до смешного серьезный мужчина впечатляющей величины.

– Десять к одному, что ни один из этих людей не связан никаким родством с Андерсонами.

– Но в этом мужчине есть что-то знакомое. Пожалуй, это нос, – возразила я и сделала глоток из своего бокала.

– И живот тоже, – сказал Лароса. – Так что, может, он и одних кровей с ними. Но готов побиться об заклад, что все остальные из простонародья. Родословные ведь можно купить – за соответствующую цену.

– Вы жестоки…

– Разве? А вы знаете, откуда у Андерсонов деньги? – Я помотала головой. –  Спекуляции недвижимостью.

– Они ничем не отличаются от половины жителей Сан-Франциско.

– И еще коррупция.

Я прошла по галерее, рассматривая портреты сильно напудренных женщин в париках и респектабельных на вид бородатых мужчин.

– Вы не выглядите удивленной, – заметил, следуя за мной, Лароса.

– Я ничего не знаю об этих людях.

– Джефферс Андерсон состоит в городском попечительском совете. В него до своей кончины входил и Эдвард Деннехи. Его вы должны знать лучше – как усопшего супруга нынешней любовницы вашего дяди. И сейчас, естественно, ваш дядя тоже стал членом совета.

– А это здесь при чем?

Попивая шампанское, Лароса остановился перед одним из портретов.

– Вы знаете Эйба Руфа, я полагаю? – спросил он, не отрывая взгляда от картины.

Это имя так часто упоминал моя дядя, что я при всем своем желании не смогла бы забыть мужчину с черными завивающимися и уже редеющими волосами, которого видела несколько месяцев назад в «Пэлэсе». Придав голосу беспечной веселости, я процитировала Голди: