Текст книги "Великолепные руины"

Автор книги: Меган Ченс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Глава десятая

Насколько ослепительно сверкал особняк Салливанов в лучах солнца, настолько холодным и суровым показался он мне по возвращении. А его глухие декоративные окна напомнили мне пустые глазницы. Несмотря на то, что я вернулась с добрыми вестями для дяди, саму меня снедала после встречи с Эллисом Фаржем непонятная тревога. А еще тоска, причину которой я не могла определить. И дом лишь усугубил мое смятение.

Никого нигде не было, дом снова заполняла зловещая тишина. Мой слух не уловил даже шагов служанки. И Ау не возник, по своему обыкновению, из ниоткуда, чтобы принять у меня пальто и шляпу. Голди, скорее всего, была в своей комнате. Я поднялась наверх, намереваясь выяснить у кузины, почему она умолчала о моей фотографии в «Вестнике». Но не успела я направить к ней свои шаги, как дверь в спальню тети Флоренс открылась, и Шин жестом пригласила меня внутрь.

Я помотала головой:

– Доктор Броуни сказал, что мне не следует навещать тетю без разрешения.

– Пожалуйста, мисс Мэй. Миссис Салливан сегодня чувствует себя хорошо. Она хочет вас видеть.

– Я не могу.

– Мистера Салливана нет.

Китаянка явно хотела меня успокоить. Но я от этого лишь в большей мере осознала важность запрета:

– Доктор предупредил меня…

– Пожалуйста! – взмолилась Шин.

А ведь она бывала категоричной и непреклонной. И она лучше, чем кто-либо, знала, какое влияние я оказывала на тетю Флоренс. Значит, была какая-то особая причина ее настойчивости.

С большой неохотой, но я последовала за Шин. Служанка даже не стала скрывать своего облегчения, и я невольно порадовалась, что поддалась на ее уговоры. Тетя апатично полусидела-полулежала на кушетке. Ее рука колебалась из стороны в сторону в унисон с музыкой, которую слышала только она. Точно так же когда-то покачивалась в такт с музыкой и рука моей матушки, еще и напевавшей что-то под вальс. И выражение лица у тети было такое же. А мои ноздри вдруг защекотал матушкин запах – призрачный душок талька и шерстяной пряжи. То появляющийся, то исчезающий, пугающий и смущающий.

Мне стоило усилий взять себя в руки и сосредоточиться не на воспоминаниях о том, что кануло в небытие, а на земном, материальном. На мягком свечении светильника, на книге сонетов Элизабет Браунинг, лежавшей с ним рядом, и… номере «Вестника», раскрытом на странице с моим унизительным падением в воду.

Я присела на краешек кушетки:

– Здравствуйте, тетя Флоренс.

Тетя медленно перевела на меня взгляд своих голубых глаз – потухших, не таких живых, как были у моей матушки. Не таких красивых.

– Мэй, где ты была?

– В городе.

– Нет, – пробормотала Флоренс. – Нет, ты была где-то еще. Где-то… – Тетя покосилась на газету: – Она сводила тебя туда.

– Вы имеете в виду Голди? Да, мы были там вчера. – Я хотела закрыть газету, но тетя остановила меня:

– Как неприлично! Ведь это она тебе сказала его надеть, так?

– Тетя, это сейчас самый модный фасон. – Смысла подтверждать ее догадку не было; я не собиралась сваливать всю вину на кузину.

– Не пристало порядочной девушке допускать, чтобы в газетах мелькали ее фотографии.

Тетин тон был настолько похож на матушкин, что я растерялась:

– Я не знала, что там находился фотограф.

Тетя Флоренс прикрыла глаза:

– Всегда хоть один, но найдется поблизости. Помни, кто ты, Мэй. Никогда не забывай этого.

Еще одно смущающее эхо из прошлого…

– Ты не должна всегда поступать так, как говорит Голди, – продолжила Флоренс.

– Это было мое личное решение, тетя. Я – современная женщина.

– Это не твои слова, Мэй. Это ее слова. Ты такая, какой она тебя делает.

Я не поняла критический настрой тети в отношении собственной дочери, а Голди была так добра ко мне, что я открыла рот, чтобы ее защитить. Но тут Шин, стоявшая у туалетного столика, замотала мне головой. И хотя это привело меня в еще большее замешательство, я проглотила все свои возражения.

– Шарлотта так и не простила мне того, что случилось. Она ненавидела меня все эти годы.

Скачок в тетиных мыслях меня обескуражил. Связи я не уловила, но задавать вопросов не собиралась. Не хотела снова расстроить тетю. Однако Шин на этот раз не стала меня останавливать, и я попыталась:

– А что случилось, тетя Флоренс? Почему мама вас ненавидела?

– Я была не права. Ты передашь это ей? Я не раз порывалась написать Шарлотте, но так и не смогла. Гордыня не позволила. Как в старой пословице… мы избегаем тех, кто знает нас с худшей стороны. Это так. Это действительно так.

В еще большем замешательстве я нахмурилась.

– Но она же вам написала, разве нет? Матушка послала вам письмо…

– Я была не права. – Тетя Флоренс схватила мою руку костлявыми пальцами. – Ты должна ей это передать. Я бы помирилась с ней сейчас. Я бы тебя защитила. Понимаешь?

Тетя на глазах утрачивала ясность разума. В отчаянии я попыталась ухватиться за что могла:

– Защитить меня от чего? Что случилось? Тетя! Вы знали моего отца? Вы знаете, кто он?

Флоренс наклонилась так близко, что я уловила запах ее отравленного опиумом дыхания – стальной и неприятный. Ее волосы задели мою щеку.

– Тс-с-с. Они смотрят. Они всегда смотрят. Следят. Они подслушивают…

Я не смогла сдержать разочарования:

– При чем тут моя мама?

– Я хочу… ох, я не могу… собраться с мыслями. Я не могу думать. – Тетя ударила себя по лбу ладонью: – Думай!

Отняв ото лба ее руку, я проговорила успокаивающе:

– Может, вам следует отдохнуть…

– Нет!

Треск за туалетным столиком заставил нас обеих вздрогнуть. От резкого вскрика тети Шин что-то уронила.

– Ты должна меня послушать. Это произойдет уже скоро. Скоро… бумаги… ты должна поторопиться. – На этот раз тетя прижала кулак к виску; ее кожа туго натянулась то ли от напряжения, то ли от боли, то ли от того и другого. – Шин!

Служанка подскочила к тете с пузырьком настойки, но не стала давать ей лекарство, а напомнила:

– Миссис Салливан, вы велели мне говорить «Нет».

– Я передумала, – сказала тетя Флоренс.

О чем она говорила? О настойке опия или о чем-то другом?

Тетя снова откинулась на спинку кушетки и устремила взгляд на зашторенное окно. Словно зачарованная.

– Ты должна уехать, Мэй, – донесся до меня ее шепот, едва различимый. – Возьми все что хочешь. Возвращайся в Нью-Йорк.

– Я не могу. Мой дом теперь здесь. Я не хочу отсюда уезжа…

Выражение на лице тети лишило меня слов. Я никогда не видела такого твердого, такого онемевшего лица и таких холодных, пустых глаз. А потом она протянула к Шин руку с растопыренными пальцами – в требовании, не выполнить которое было невозможно.

Шин дала ей настойку, тетя ее выпила и отвернулась от меня, как будто я перестала существовать. Меня прогоняли.

Я медленно побрела к двери – смущенная, растерянная и растревоженная тем, что ничего не поняла. Воспоминания о моей матушке были погребены в памяти тети так глубоко, что я испугалась, что никогда не смогу их узнать. И разве я могла быть настолько эгоистичной, чтобы продолжать свои расспросы дальше? Видеть тетю в таком состоянии – так похожую на маму и в то же время совершенно другую – было невыносимо. И все-таки Шин не помешала мне спросить, что случилось между матушкой и тетей. Даже помогла мне. Именно тогда я осознала, что она намеренно не рассказала о моей попытке обыскать тетино бюро. Шин была моей союзницей. Но по какой причине – я понятия не имела.

На следующее утро за завтраком дядя Джонни не смог себя сдержать:

– Шампанского, пожалуйста, Артур.

Лакей даже глазом не повел, услышав столь странное для раннего утра пожелание.

– Мы празднуем? – спросила Голди.

– Да! – с воодушевлением подтвердил дядя.

Я подняла глаза от своей яичницы с ветчиной:

– А что мы празднуем?

– День, в который ты приехала к нам, – сказал дядя, улыбаясь так широко, что я не смогла не улыбнуться в ответ. – Спасибо тебе, моя дорогая Мэй. Мистер Фарж уже работает над проектом здания Нанса.

– Это замечательно, – произнесла Голди без своего обычного энтузиазма.

Кузина проснулась раздраженной. И я решила не спрашивать, почему она не сообщила мне о снимках в «Вестнике». Голди явно пребывала не в духе, а я не желала быть похожей на Мэйбл. К тому же я уже убедилась, что кузина любое упоминание на страницах светской хроники считала удачей.

Похоже, дядя Джонни не заметил недовольства дочери. Когда лакей разлил шампанское, дядя немедля произнес тост:

– За тебя, Мэй! И за прекрасное будущее «Салливан Билдинг»!

И залпом осушил бокал еще до того, как я успела отпить хоть глоток из своего. А затем дядя встал:

– Ладно, мои дорогие, хорошего вам дня и развлечений. А я вынужден вас покинуть… Ах да, Мэй, – Фарж просил тебя позвонить ему нынешним утром.

– Позвонить ему? Зачем?

– Полагаю, ему нужно обсудить с тобой важный вопрос, – пробубнил на пороге столовой дядя.

– Что бы это могло быть? – нахмурилась я.

– Откуда мне знать? – попробовала отвязаться от моих вопросов Голди.

– Ты чем-то расстроена?

– Ой, не будь смешной. Я вовсе не расстроена, – отрезала кузина. – Почему бы тебе не позвонить мистеру Фаржу и не узнать, что ему нужно?

Я так и сделала. Набирая номер и ожидая соединения, я от волнения вся изъерзалась. И чтобы хоть как-то отвлечься, пересчитала серебряные, золотые и стеклянные подносы – семнадцать! Что за надобность в семнадцати подносах? Мужчина на другом конце провода сказал «Алло», и я узнала его голос – надтреснутый и дребезжащий из-за плохой связи, с небольшой дрожью.

– Это Мэй Кимбл. Дядя сказал, что вы просили позвонить?

– Да, просил. Вы могли бы со мной встретиться после обеда? Заедете в «Коппас»? Скажем, в пять?

Я имела смутное представление об этом популярном ресторане на нижнем этаже «Монтгомери-Блок».

– В «Коппас»?

– Не беспокойтесь. Заверяю вас, все будет чинно и благопристойно.

Мне и в голову не пришло, что могло быть иначе.

– Да, хорошо.

– И захватите с собой остальные эскизы. У меня есть для вас новости, которые, как мне кажется, вам будет приятно услышать.

– Дядя уже сказал мне, что вы согласились с ним работать, – сразу вставила я и тут, вскинув глаза, заметила Голди, слонявшуюся по холлу и откровенно подслушивавшую.

– Это не все, что я собираюсь вам сказать, – произнес мистер Фарж. – В пять часов. «Коппас».

Мы попрощались, и я, уставившись на трубку в руке, застыла на месте.

– Все в порядке? – спросила Голди. – Что он хотел?

– Он попросил меня приехать в «Коппас». В пять вечера, – ответила я и медленно повесила трубку.

– В самом деле? – выгнула бровь в идеальную дугу кузина. – Начало времени коктейлей. Уверена, ты задержишься там до ужина. Ну вот, у тебя и обожатель появился!

– Я так не думаю. Мистер Фарж собирается мне что-то сообщить.

– Наверное, что он от тебя без ума, – поддразнила меня Голди, но в ее голосе снова послышалось раздражение.

– Не говори ерунды.

– Как бы там ни было, ты должна делать вид, будто очень довольна. Даже если будет иначе. Я слышала, что мистер Фарж отличается непостоянством, так что постарайся сохранить его благосклонность. Особенно сейчас. – Голди направилась к лестнице. – Благосостояние нашего семейства в твоих руках.

Это не было преувеличением. Только мне это было тогда невдомек.

– Я вас не разочарую! – выкрикнула я вдогонку кузине, уже поднимавшейся по ступенькам наверх.

Как мне следовало одеться, отправляясь в «Коппас» на встречу с известным архитектором? Мистер Фарж попросил меня принести и другие эскизы. Возможно, надумал дать мне совет. Он сам сказал, что разглядел во мне талант, и мне очень хотелось ему верить. У него не было особых причин мне льстить. Я попросила его об одолжении. И он запросто мог отвергнуть мои рисунки.

Так чего же мог желать Эллис Фарж? Впрочем, это было совершенно неважно, потому что я не могла подавить свое возбуждение – и да! надежду! – при мысли о новой встрече с этим человеком и о появившемся ощущении, что мир опять протянул мне свою руку, чтобы предложить то, что я желала обрести, сама того не сознавая.

Глава одиннадцатая

Я надела серый костюм с клетчатым корсажем и шляпу с красной лентой, черными и серыми перьями и узкими полями, кокетливо выгнутыми с одного бока. Зеркало из холла недавно было отправлено на реставрацию или обновление позолоты и пока еще не вернулось, так что я не смогла рассмотреть себя с головы до пят, а Голди рядом не оказалось, чтобы приободрить меня перед уходом из дома. Чуть раньше кузина отправилась на чай с Линетт, перед выходом чмокнув меня в щеку и напутствовав словами: «Это идеальный ансамбль. Не волнуйся. Покажи ему, что ты не из тех, кто трепещет перед ним от восторга! Но в то же время ты должна его очаровать. Помни это!»

Отправляясь в «Коппас», я вызвала маленькую одноместную коляску. (Голди уехала на карете с Ником, а дядя Джонни обычно ездил в свою фирму на трамвае.)

В Бруклине в эту пору года уже безраздельно властвовала ненастная осень, а здесь погода стояла чудесная. И, сидя в открытой коляске, я с удовольствием разглядывала особняки Ноб-Хилла со все еще работавшими в палисадниках садовниками, а потом – через несколько кварталов – Чайнатаун с его обилием шелков и нефритовых изделий, эффектно переливавшихся на солнце.

И вдруг я увидела… Голди. Это она шла по улице, разве нет? Я бы узнала кузину где угодно – с ее характерным покачиванием бедрами при ходьбе, золотистыми волосами и шляпой с голубым лентами, которую мы купили в «Сити оф Парис». Но нет, это не могла быть Голди… Она же чаевничала с Линетт. Не могла же кузина раздвоиться и одновременно прогуливаться по Чайнатауну, чтобы исчезнуть за дверью с резными китайскими иероглифами в здании без окон, ничем не напоминавшем торговую лавку.

Я уже почти открыла рот, чтобы велеть Пити остановиться, но вовремя вспомнила, что меня ждет Эллис Фарж и опоздать на эту встречу я не могу. Да и, может, мне все же померещилось, и я приняла за кузину похожую на нее девушку. У Голди не было причин заезжать в Чайнатаун.

Обо всем этом я даже и позабыла, как только мы выехали на Монтгомери-стрит и приблизились к ресторану. Меня снова захлестнуло нервное возбуждение в предвкушении встречи с Эллисом Фаржем. Пити остановился перед небольшим рестораном в углу первого этажа «Монтгомери-Блок». Вывеска из огоньков лампочек провозглашала: «ОРИГИНАЛЬНАЯ КОППА». Ниже было написано «РЕСТОРАН КОППЫ».

Пити помог мне сойти с коляски и отъехал в сторону – ждать. А я, облизав пересохшие губы, вошла в ресторан, где меня встретили гул голосов и запах чеснока-лука с примесью табака. За баром в зеркале в изысканно орнаментированной раме отражались два десятка столиков в довольно узком помещении. Даже с высокими потолками и большими фасадными окнами зал ресторана казался замкнутым, а атмосфера в нем – интимной, чему в немалой степени способствовали красные стены, украшенные нарисованными фресками и карикатурами. По верху стен тянулся фриз из зловещих черных кошек с желтыми глазами, под которыми были написаны имена великих людей, включая Аристотеля, Мартинеса, Рабле и… Мейси? На острове с названием «БОГЕМА» стоял огромный омар, а над ним баннер в виде свитка утверждал: «Вы не можете возражать против выбора вашей души». Другие девизы сопровождали обнаженные фигуры и карикатуры людей, которых я не узнала, – ухмыляющихся, что-то бормочущих или склонившихся в поклоне.

Все это выглядело непристойно, отталкивающе и вместе с тем забавно и очаровательно – слишком разные чувства вызывал такой декор, чтобы воспринять его сразу и безоговорочно. В зале было людно и шумно. Мужчины и женщины эмоционально жестикулировали руками, смеялись и попыхивали сигаретами, пока официанты, ловко лавируя между столиками, разносили бутылки с вином и тарелки со спагетти и хлебом. Суета смущала, вызывала оцепенение и в то же время увлекала, заряжала желанием расслабиться. Ничего подобного я прежде не видела.

– Мисс Кимбл! – Мистер Фарж встал из-за столика в задней части ресторана и жестом поприветствовал меня.

Я поспешила к нему, ловя на себя любопытные взгляды и делая вид, будто не замечаю их. На архитекторе были темный костюм и шелковый шарф, обмотанный несколько раз вокруг шеи. При виде него я улыбнулась:

– Рада снова вас видеть, мистер Фарж.

– И я вас, мисс Кимбл, – сразу ответил он и отставил мой стул. Я присела.

И тут же на столике появились бутылка вина и два бокала.

– Его подают с едой, – сказал мне Фарж. – Вам не обязательно его пить, если не хочется.

– Здесь все пьют, – заметила я.

– Перед вашими глазами жизнь художников.

– Но вы ведь тоже художник?

Словно застеснявшись, Фарж разлил по бокалам вино:

– Если вам угодно так меня называть.

– Да, – согласилась я и, открыв сумку, достала несколько захваченных с собой эскизов. – Вы сказали, что хотели бы на них посмотреть…

Оглянувшись по сторонам, Фарж поднял предостерегающе руку:

– Не здесь.

– О, простите…

Ну конечно. Ни к чему было Эллису Фаржу, чтобы его увидели за просмотром рисунков дизайнера-любителя. Да еще и женщины!

– Вам не за что извиняться. Просто я подумал, что нам следует отложить обсуждение дел до встречи в конторе. Кроме одной вещи, сказать которую я решил вам сам, при личной встрече. И испросил у вашего дяди на это позволение.

Более загадочным мистер Фарж быть не мог.

– Сказать мне что?

– Вы будете посредницей между моей фирмой и вашим дядей.

О такой перспективе я и мечтать не смела. Дядя Джонни выслушал мои сетования на жизнь без цели. Но предложить мне такое… и уговорить Эллиса Фаржа… Я пришла в восторг от возможности поработать с таким прославленным архитектором, как мистер Фарж. Поделиться с ним своими идеями. А, может, и спроектировать дизайн нескольких помещений для здания дяди. «Остуди свой пыл! – одернула себя я. – Ты слишком опережаешь события!»

– Я так сильно вас обескуражил? Вы можете отказаться, хотя я надеялся…

– Конечно же я соглашусь! – выпалила я. – Нужно быть сумасшедшей, чтобы отказаться.

– Либо сумасшедшей, чтобы согласиться.

– Я столькому смогу научиться! – Мой собеседник явно испытал неловкость. –  Я сказала глупость? – моргнула я.

– Маленькую, – поддразнил меня, расслабившись, Фарж. – Рад, что вам понравилась эта идея. Я боялся, что вы сочтете для себя неприемлемым приходить в мою контору. Одинокая женщина, и все такое…

– Времена изменились, мистер Фарж, – заявила я в духе Голди, понимая, что это Сан-Франциско и в этом городе все иначе в сравнении с тем, с чем я сталкивалась раньше. Почему бы этим словам не быть правдой?

Мистер Фарж подал мне бокал и поднял свой:

– За новые возможности!

– За перспективы! – добавила я и бодро пригубила вино, которое оказалось слабым и кислым. – Какое интересное место!

В тусклом зале ресторана глаза Фаржа стали черными; газовые светильники отбрасывали блики на его острые скулы и нос и путались в волосах, зачесанных с высокого лба назад. Он наклонился и понизил голос:

– Я тут навел о вас справки, мисс Кимбл. Признаю, я очень любопытный. Вы из Нью-Йорка?

Стиснув бокал, я кивнула:

– Да, из Бруклина, если быть точной. Моя матушка умерла, и тетя Флоренс пригласила меня в Сан-Франциско.

– А ваш отец?

У меня уже выработалась привычка отводить взгляд – чтобы смягчить правду. «Мой отец из нью-йоркской элиты, член Клуба четырехсот. Нет, я не могу вам назвать его имя. Это тайна». Эти слова пришли мне на ум и сейчас. Однако то, как мистер Фарж смотрел на меня, то, как он слушал, как будто все, что я говорила, было для него очень важно, удержало меня от их повторения. В Нью-Йорке подобные истории были для меня способом защититься. Но здесь, в Сан-Франциско, они уже не играли никакой роли. Теперь я была Салливан. И правда не могла мне навредить.

– Я ничего не знаю об отце, – честно сказала я. – Он бросил матушку, когда она еще ждала моего появления на свет. Я не знаю даже его имени.

– Любовная интрижка? – предположил Фарж.

– Тайна ушла в могилу вместе с матушкой. Насколько мне известно, Салливаны – мои единственные родственники.

– Как странно видеть тебя здесь с женщиной, Фарж! – воскликнул подошедший к нашему столику мужчина.

Эллис Фарж скривил лицо:

– Знакомьтесь: Гелетт Эдиссон, мисс Мэй Кимбл. Мисс Кимбл, перед вами одно из самых отвратительных существ в мире. Художественный критик. Пожалуйста, не позвольте его идиотизму ослепить ваши глаза настолько, чтобы они не заметили его немногочисленные достоинства.

Два стула за нашим столиком пустовали, и Гелетт Эдиссон, усмехнувшись, без приглашения уселся на один из них. Он был невысокого роста, полноватый, с округлым блестящим лбом и редеющими волосами, причесанными столь же аккуратно, как и его усы.

– Мисс Кимбл, я в восхищении. Хотя, по правде говоря, пребываю в недоумении, почему вы соблаговолили составить компанию этому человеку. Где ты познакомился с этим очаровательным созданием, Фарж? В Дель-Монте, где богачи укорачивают свою жизнь, купаясь нагими в океане или танцуя при свете луны?

– Что-то в этом роде, – произнес мистер Фарж.

– Продолжай, мой друг. Если ты мне скажешь, что высшим кастам неведомы языческие обряды, я буду крайне разочарован.

– Они поклоняются маленькому белому шарику, который они с помощью длинных палок пытаются забросить в очень маленькие дыры.

– Звучит заманчиво. – Эддисон взял бокал Фаржа, глотнул вина и выкрикнул: – Лароса! Моя дражайшая Блайт! Фарж привел к нам новенькую!

Мистер Фарж вздохнул:

– Надежда на уединение здесь была ложной. Приношу вам свои извинения, мисс Кимбл.

Взгляды людей, которых окликнул мистер Эддисон, дружно устремились в нашу сторону. В руках у всех мужчин были бокалы, наполовину наполненные вином. А вот женщина в строгом прогулочном костюме черного цвета и в маленькой черной шляпке, угнездившейся на холмике из темных блестящих волос, держала чашечку с кофе. Гелетт Эдиссон вскочил на ноги, переставил стулья и сдвинул стол, за которым они сидели, с нашим столом. При этом никто в ресторане даже не обернулся. По-видимому, в этом заведении такое поведение было в порядке вещей. Попутно Эдиссон скороговоркой представлял нас. Щеголеватого молодого человека с тонким лицом, маленькими усиками и золотисто-каштановыми волосами, уложенными на голове запятой, звали Венцеслав Пайпер (все обращались к нему просто Венц). У него были красивые светлые глаза, беззаботное выражение лица и пальцы, заляпанные цветными чернилами, а работал он иллюстратором в сатирическом журнале «Оса».

– А еще он пишет жуткие стихи, – сказал мистер Эдиссон и поинтересовался: – Может, вам доводилось их читать?

– К моему большому сожалению, нет, – вежливо ответила я.

– Вы знаете стихотворение о пурпурной корове? «Я фиолетовой коровы не видал и надежды увидеть ее не питал…» – спросил Эдиссон и при моем кивке добавил: – Так вот это не он написал. Он все больше про томные луны и знойные июни…

– Слезы и слюни, – пошутил мужчина с оливковой кожей и густыми темными волосами, представленный мне как Данте Лароса. Он курил сигарету и смотрел на меня так, словно сильно удивился встрече со мной в таком месте. Отчего я невольно задалась вопросом: а не знакомили ли нас где-либо раньше? Но у Данте Ларосы было очень характерное лицо. И я бы его наверняка запомнила.

– Лароса – тоже писатель, – сказал Эддисон.

– По крайней мере, так говорят, – буркнул Эллис Фарж.

– Я же извинился, Фарж, – сказал Лароса. – Я всего лишь процитировал Рэдиссона на открытии. А что я должен был сделать? Высосать что-то из пальца?

– А разве ты не этим занимаешься?

Я почувствовала, как Лароса ощетинился, но Эдиссон тут же вмешался:

– Ладно вам, парни. Лароса пишет для «Вестника», мисс Кимбл. Будьте при нем осторожны, а то наутро станете героиней светских сплетен.

Лароса состроил гримасу:

– Мне хватает болтовни о светском обществе и на работе. Мы хотя бы здесь можем об этом не говорить?

– Подождите… это вы – автор колонки о светской жизни в «Вестнике»? – спросила я.

Тихо присвистнув, Венц сделал вид, будто ищет, где спрятаться:

– О боже мой! Здесь еще один человек, ставший его жертвой!

Не обратив на него никакого внимания, Лароса затянулся сигаретой.

– А вы, я вижу, весьма сообразительны, – сухо процедил он мне.

– Но… вы не можете им быть…

– Может! Это он! Альфонс Бандерснитч во плоти, – объявил Эдиссон. – А ведь я ему говорил, что имечко он себе выбрал ужасное.

– Но оно довольно хорошо обеспечивает мне инкогнито, разве не так? – спросил Лароса.

– Но вы совсем не такой, каким я вас себе представляла! – воскликнула я.

Лароса был слишком молодой, слишком мужественный, слишком итальянец.

– Так все говорят, – вмешался Эдиссон. – Не зря я повторяю тебе, Лароса: ты пишешь как угрюмая старуха, живущая с сотней кошек.

Данте Лароса ответил ему тонкой улыбкой:

– Может, ты позаимствуешь мне парочку своих кошечек, Эдисон. Чтобы я лучше соответствовал твоей характеристике. Между прочим, Олдер пообещал отправить меня вскоре на Пиратский берег.

– Он всем это обещает, – встряла женщина в черном, отрекомендовавшаяся мне как Блайт Маркович, автор воскресных очерков для «Экземайнера». И добавила, уже обратившись к Ларосе: – Олдер будет говорить вам то, что вы хотите услышать. Постоянно. Лишь бы вы работали у него и дальше. Но это не значит, что он выполнит свои обещания.

– На этот раз, я думаю, он сдержит слово, – проронил мрачно Лароса.

– Поменять сливки на отбросы – это чересчур даже для тебя, – сказал Эддисон.

– Как знать. Может, для меня окажется облегчением писать об убийцах людей, а не об убийцах этикета котильона, – парировал Лароса. – Разнообразие всегда на пользу.

К нам подошла женщина в тюрбане:

– У вас вечеринка? А почему я не приглашена?

– Потому что ты носишь такую нелепую шляпу, – сказал Венц.

Женщина погладила узорчатый шелк:

– Вам она не нравится? А по-моему, очень стильно.

– Опять поклоняешься идолам в Чайнатауне? – поинтересовался Эдиссон.

Блайт Маркович вздохнула:

– Ох, Гелли, ну когда, когда же ты научишься различать религии? Эдит, присоединяйся к нам. Познакомься с мисс Мэй Кимбл, загадкой, которую Эллис по глупости привел в «Коппас». Мисс Кимбл – Эдит Джексон.

– Художница, – пояснил мистер Эдиссон.

Эдит Джексон выпустила в потолок длинную струю табачного дыма:

– Как приземленно, Гелетт! Обычно ты не столь небрежен со словами. Я предпочитаю называться «акварелисткой», на первую букву алфавита. А чем вы занимаетесь, мисс Кимбл? Кроме того, что украшаете своим обществом нашего именитого архитектора?

– Чем я занимаюсь?

– Вы писательница? Поэтесса? Драматург? – скользнула глазами по залу акварелистка. – Только не говорите мне, что вы рисуете. А то я сбегу от вас к Кармелю, там нет конкуренток.

Я тихо рассмеялась:

– Я немного рисую, но только комнаты.

– Комнаты? – эхом откликнулась мисс Джексон.

Эллис Фарж подлил мне вина в бокал и сказал:

– Бога ради, довольно инквизиции.

– Мы здесь особо не церемонимся, – заявил Венц. – Никаких «мисс», «миссис» и «мистеров» за этим столом. Мы должны придумать вам подходящее прозвище. Если, конечно, позволим вам остаться в нашей компании. Скажу вам больше: мы проведем после вашего ухода голосование.

– На предмет чего? – уточнила я.

– Нравитесь вы нам или нет. Вы сейчас проходите испытание. Будьте внимательны и осмотрительны. – Затушив бычок своей последней сигареты в уже пустом бокале, Данте Лароса откинулся на спинку стула, а затем, понизив голос и придав ему доверительный тон, спросил у меня: – Не брезгуете посещать дешевые кабаки?

Разговор вокруг нас велся громко. Я обвела взглядом всех сидевших за нашими составленными столами, но, похоже, никто не обратил внимания или не придал значения тому, что Лароса обратился лишь ко мне.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду…

– Только то, что «Коппас» не жалуют не только представители высшего света, но и подражающие им выскочки, мнящие себя сливками общества.

– Вы причисляете меня к ним?

– Я причисляю вас к тем, кого можно увидеть в Инглсайде либо на пьяных вечеринках на яхтах, либо в скандальных плавательных костюмах в «Купальнях Сатро».

Мои щеки зарделись, но я постаралась не думать об этом и придать своему голосу такой же насмешливый, как у Ларосы, тон:

– О да, благодарю вас за столь пристальное внимание к моей персоне. Мне понравилась подпись под фотографиями. Очень остроумно. Это вы ее придумали?

Лароса ухмыльнулся:

– Рад, что вы оценили ее по достоинству. Жалею, что не оказался в тот момент в купальнях и не увидел этого воочию.

– Удивлена, что вас там не было. Мне казалось, вы вездесущий.

Лароса состроил гримасу:

– Увы, нет. Я стараюсь избегать Ревнителей Отмирающих традиций. Слишком уж они скучны.

– Ревнители Отмирающих традиций? Кто это?

– А мисс Салливан вас не просветила на этот счет? Удивлен. Они под стать консерваторам, только еще более пресные и нудные. Жены сенаторов и иже с ними. Очень старая школа.

Я ничего об этом не знала.

– А кто относится к консерваторам?

– Хоффманы, Олриксы, Маккеи… сотня влиятельных семейств.

– Старые семейства Сан-Франциско, – догадалась я.

– Старые деньги, иными словами – потомственная денежная аристократия, – Лароса наклонился ко мне еще ближе. – Очень респектабельная публика. Но не веселая. Ваше место – в кругу энергичных и модных Ультрас. Они не такие скучные и не такие парвеню, как эти ваши Выскочки.

Парвеню. Слова Голди о Хоффманах и Олриксах, Клуб почитателей котильона… Все это разом зазвенело в моих ушах. Похоже, в моем восприятии Сан-Франциско оставались пробелы.

– Мне сложно об этом судить…

– Не хватает образования. – Лароса прикурил очередную сигарету. – Как вы познакомились с Фаржем?

– Он работает на моего дядю.

– Джонатана Салливана, – нараспев произнес Лароса. – Строителя, члена попечительского совета. Обладателя любовницы с Очень-Важными-связями, больной супруги и красивой дочери.

Я озадачилась:

– Вы всегда так поступаете при знакомстве с новыми людьми?

– Как поступаю?

– Перечисляете все, что вам о них известно?

Лароса пожал плечами:

– Лучше действовать и вести разговор в открытую.

Я оказалась в замешательстве: как мне к нему относиться? До этого казалось, что колумнист «Вестника» чем-то мне близок. Но сейчас я осознала, что всего лишь измыслила из него друга, которого мне хотелось иметь. Юмор? Да. Умом он тоже не был обделен. А еще обладал приковывавшей к себе харизмой. Как я раньше его не замечала? Но его жало оказалось гораздо более ядовитым, нежели я думала.

– Полагаю, что не все следует предавать огласке.

– Тайны… – выдохнул с дымом Лароса. – Моя слабость. Ее-то и задела ваша загадка. Почему вы пришли в «Коппас» вместо того, чтобы кататься на коньках со своей кузиной в «Павильоне» или вязать из несчастного Эдварда Хертфорда веревки?

Я едва вспомнила Эдварда Хертфорда:

– А, это кузен Джерома…

– Тогда, в «Клифф-Хаусе», мне показалось, что вы очень близки. – Лароса высказал свое наблюдение с дугообразной ухмылкой, явно намекавшей: «Я знаю тебя лучше, чем ты сама». И я вспомнила статью, которую он потом написал.