Текст книги "Великолепные руины"

Автор книги: Меган Ченс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

– Весь Сан-Франциско предстоит перестраивать. Здешние архитекторы интерьеров вряд ли потянут весь объем работ. Фарж без ваших эскизов – пустышка. А это значит, что такие люди, как вы, будут очень востребованы. Может быть… – сделал паузу Данте. – Я не знаю, хотите ли вы этого, но если хотите… я бы мог вам с этим помочь.

– Но я – женщина.

– Нужда заставляет. Отчаявшиеся люди делают выбор, которого бы в иных условиях не сделали. Люди желают отстроить свои дома сейчас. Предложите свои услуги. И сами увидите, обратятся к вам люди или нет.

– Но… боюсь, я к этому не готова.

– Это вы-то не готовы? – указал Данте на альбомы. – Вы более чем готовы. Просто вы боитесь. Подумайте об этом, Мэй. Взгляните! – Лароса быстро пролистал страницы, остановившись на эскизе библиотеки: – Фарж не изменил ни одной линии. Ни одной! Если он посчитал эти проекты достаточно хорошими, чтобы поставить под ними свое имя, то почему это не сделать человеку, который является их истинным автором?

И снова – вспышка надежды. Или страстного желания, наряду со страхом.

– Не знаю…

– У вас талант, Мэй! И будет грехом его загубить.

Вера Данте в меня была мучительной. И все же…

– Давайте сделаем так: дадим объявление в «Вестнике». Мы напечатаем один из этих рисунков, чтобы показать всем, что вы умеете. Как назовете свою фирму?

– Если я это сделаю, Салливаны узнают, что я жива, – возразила я.

Данте заглянул мне в глаза:

– Они и так это узнают, если я напишу статьи. Они это узнают, когда вы заберете свое наследство. Как долго вы собираетесь прятаться?

– Пока вы не опубликуете мою историю, пока я не верну свое состояние, я не могу рисковать. Иначе они меня найдут. Они наняли частного детектива. Как только я размещу в газете объявление, они сразу узнают, где я.

– Мы попросим присылать заявки на адрес газеты.

– Тогда Эллис догадается, что вы приложили к этому руку. А он знает, где вас найти. Он же знает, кто такой Альфонс Бандерснитч.

– Эллиса я возьму на себя.

– Но он теперь в родстве с Салливанами, а вы не знаете их так, как знаю я.

– Нет, я знаю их лучше вас. Они не такие умные, как мы в паре. Они не отыщут вас здесь.

– Нет, – уперлась я. – Пока не время.

Данте стиснул зубы:

– Ладно. Как вам угодно.

Я попыталась объяснить ему:

– Если они меня найдут, я исчезну.

– Не исчезнете! Я не позволю. Я буду вас искать. Вас будет искать весь город.

Какой решимостью он пылал! Какую преданность выказывал. Но мне не следовало поддаваться теплоте, согревшей на минуту сердце.

– По крайней мере, в этот раз меня кто-то будет искать… Мне было бы легче сносить все тяготы и унижения в Блессингтоне, если бы я знала, что меня кто-то ищет.

Несколько секунд Данте молчал. А затем произнес охрипшим голосом:

– Простите меня, Мэй. Простите за все.

– На вас вины нет.

– Все равно, простите! Если бы я знал! Если бы догадался! Я бы сделал все, чтобы положить конец вашим мучениям.

Эти слова пробудили во мне сильное желание, которого я не ожидала. И снова – ту странную потребность находиться с ним рядом, касаться его. Со смерти матушки обо мне никто по-настоящему не заботился. И в этот момент одиночество, которое я испытывала после ее кончины, одиночество, которое мне скрашивали Голди и дядя (в чем я себя убеждала), это одиночество захлестнуло меня такой сильной волной, что я вскочила и отошла в сторону. Я не смогла остаться на месте. И не смогла посмотреть на Данте. Я испугалась, что расплачусь, если это сделаю.

Глава двадцать восьмая

Неделей позже, когда я в очередной раз встретилась с Шин, она закатала рукав и показала мне синяки на запястье. Но ее голос звучал триумфально:

– После землетрясения опиума нет, и ее мучают ночные кошмары. Ей сейчас хуже, чем когда-либо.

– Это Голди тебя так? – ужаснулась я.

– Она страдает. И не сознает своей силы. – Застегнув манжету, Шин еле заметно улыбнулась. – Все нормально, мисс Мэй. Это стоит того, чтобы увидеть Голди в таком состоянии. Мистеру Салливану в эти дни не до проблем дочери. Китайцы разочарованы. Они потребовали у губернатора разрешения на митинг, и тот его разрешил благодаря статьям в газете. Мистер Руф сильно озабочен этим, потому что у него нет влияния на губернатора, и он не прислушивается к мистеру Салливану, а мистер Салливан не слушает жалоб дочери.

Статьи Данте сработали! Планам дяди на Чайнатаун не суждено было сбыться. Я представила себе его реакцию и испытала удовлетворение. Но этого было недостаточно. Совсем недостаточно.

– А как там мистер Фарж?

– Он… в печали. Невероятно расстроен. Ничто его не радует. Они все время ссорятся.

– Хорошо, – хмыкнула я.

– Мисс Мэй, я должна вам рассказать еще кое-что, – продолжила Шин. – Вчера вечером к мистеру Салливану приходил гость. Мистер Олрикс.

– Мистер… Стивен Олрикс? Бывший жених Голди? Зачем ему понадобилась встреча с дядей Джонни? Он виделся с Голди?

Лицо Шин стало мрачным:

– Нет. Он общался с вашим дядей. Говорили они тихо. А потом начали ругаться. Оба были очень сердиты.

Новость вызвала у меня недоумение. И беспокойство тоже. Я полагала, что Стивен Олрикс не желал иметь ничего общего с Салливанами. Зачем же он пожаловал в Ноб-Хилл? И из-за чего ссорился с дядей?

Конечно, я отсутствовала долго. За это время все могло измениться. Быть может, у дяди и Олрикса появились совместные дела.

– Ты не расслышала ничего из того, что они говорили?

– Нет. Но весь остаток дня мистер Салливан не находил себе места.

– Что ж… – глубоко вздохнула я. – Спрошу у Данте. Может, ему что-то известно. Будь осторожна, Шин! Пожалуйста! И… не позволяй Голди распускать руки. Она не имеет права.

– Все почти закончилось. Я выполняю свою часть уговора, мисс Мэй. И верю, что вы выполняете свою.

Груз обязательств и ответственности за другого человека снова придавил мне плечи. Все шло по плану, и мне следовало быть довольной. Но встреча дяди и Стивена Олрикса встревожила меня. Интуитивно я почувствовала: причина была очень важной, и мне следует ее узнать. Покрутив пальцами пуговицу от дядиного жилета, я пошагала назад, к дому Данте.

Не прошла я и нескольких кварталов, как у моего плеча пролетела ярко-синяя канарейка. Пролетела так близко, что едва не зацепила меня крылом. Это был знак! Предупреждение свыше! А как иначе я могла его расценить, если, отвлекшись благодаря птице от своих мыслей и обернувшись, я увидела за своей спиной человека. Люди были, конечно, повсюду. Но этот мужчина шагал нарочито небрежно – слишком небрежно. Да еще и с огромным интересом рассматривал полуобвалившуюся кирпичную стену. Таких стен на улицах города теперь было множество. И то, как незнакомец изучал именно эту стену, показалось мне странным. Но разглядеть его лицо я не смогла – его скрывала тень шляпы.

Вряд ли кто-то мог меня узнать. И этот мужчина, наверное, был просто неравнодушен к кирпичным стенам. У каждого свои странности… Но мурашки на моей коже убеждали меня в обратном. А я уже поняла: игнорировать свои инстинктивные предчувствия не следует, какими бы глупыми они ни казались.

Я отвернулась, сделав вид, что не обратила на незнакомца никакого внимания. Я постаралась не показать ему, что заметила слежку. Но на углу я резко свернула и поспешила зайти за угол следующего здания. Мои блуждания по городу в последние дни развили у меня крысиную сноровку избегать опасности. Увидев упавшую дымовую трубу, я заползла внутрь и замерла в ожидании.

Незнакомец действительно преследовал меня. Я не ошиблась. Он свернул за угол на улицу, где была я, заколебался, поискал меня глазами и, развернувшись, вернулся на то место, где меня потерял. Я не вылезла из своего укрытия, а, скрючившись в жутко неудобной позе, просидела в нем до конца дня. И лишь когда стало смеркаться, я выползла наружу и окольными путями добрела до дома Данте. На это у меня ушел почти час. Заходить в дом через парадную дверь я тоже не решилась. Приблизившись к заднему входу, я постояла там еще минут пятнадцать. И, убедившись в отсутствии преследователя, зашла внутрь.

Задняя дверь открывалась в спальню Данте. Я обвела ее глазами: аккуратно застеленная кровать, одежда на крючках на стене, покрытые толстой коростой грязи и золы ботинки, накренившийся и подпирающий стену шкаф с треснутой боковой стенкой, вездесущая пепельница, зубные щетки и бритвенные принадлежности и, естественно, запах сигаретного дыма и мыла Данте, который я узнала бы везде.

Из другой комнаты послышалось клацанье клавиш печатной машинки. Тихо прикрыв за собою дверь, я прислонилась к ней, переводя дыхание и стараясь унять сердцебиение и страх. Я была в безопасности! Данте обещал не допустить, чтобы со мной что-то случилось. Он не позволил бы им опять меня куда-нибудь упечь. Стал бы искать меня… Почему я ему доверяла? Разве я могла теперь кому-то доверять? И тем не менее ему я доверяла. Он единственный понял смысл моего рисунка в ресторане «Коппас». Он узнал меня в той библиотеке. Он понял то, чего никто другой не понял.

Печатная машинка резко замолчала, и в следующий миг на пороге спальни возник Данте.

– Где вас носило, черт подери? – рявкнул он, но я увидела беспокойство в чертах его лица и торчавших на затылке волосах. Как будто он много раз ворошил их рукой. – Я уже собирался на ваши поиски.

– Меня кто-то преследовал.

Сделав пару шагов к двери, Данте притянул меня к себе за руки, и я с облегчением прижалась к его груди.

– Они все еще на улице?

– Нет, думаю, он потерял меня из виду.

Данте запер дверь:

– Кто это был?

– Какой-то мужчина… Я его не знаю.

Данте притянул меня к себе еще ближе и зарылся подбородком в мои волосы. Его руки нежно погладили меня по спине. Я вся дрожала! – сообразила я.

– Не выходите больше из дома, Мэй. Тем более одна. Не ходите никуда, пока все не закончится.

Я отстранилась:

– Я не могу сидеть все время взаперти. И кто знает, когда это закончится?

Руки Данте потянулись к моему лицу; большие пальцы ласково поскребли мой подбородок.

– Чем это измазано ваше лицо?

– Не знаю… Может, сажей? Я пряталась в дымовой трубе. Да, весь день. Там было очень неуютно.

Данте замер:

– Вы целый день просидели в трубе?

– Мне не хотелось, чтобы меня нашли.

С губ Данте сорвался короткий смешок. Еще миг – и он заливисто засмеялся:

– Да вы мастерица по выживанию, мисс Мэй. Конец света наступит, а вы одна будете бродить по руинам. Вы не нуждаетесь во мне, вы ни в ком не нуждаетесь.

Схватив Данте за запястья, я удержала его руки на своем лице:

– Не говорите так!

– Но это правда. У вас замечательное…

– Я не хочу остаться среди руин одна, когда наступит конец света. Я… Я очень-очень устала от… одиночества, – последние слова слетели у меня с языка до того, как я осознала, что говорю.

Улыбка Данте погасла. В его глазах я увидела эмоции, которых не желала избегать.

– Мэй! – прошептал Данте.

И… поцеловал меня. А я… я как будто ждала этого поцелуя всю жизнь. И когда Данте начал отстраняться, я сам притянула его к себе. Обвив руками его шею, я приоткрыла рот, и Данте испустил такой глубокий стон, что я прочувствовала его всеми клеточками своего тела, каждым нервом, уподобившись дому, снедаемому жаром огня, искрящимся изнутри до полного сгорания.

«Разрушение – лучший афродизиак», – написал Данте. Осознание того, что все может в одночасье стать другим, что матушка могла умереть по дороге домой, получив плату за свою работу, что вся жизнь порой зависит от одного слова, от чьей-то лжи, от землетрясения или искры, вылетевшей из дымохода… Это осознание полностью изменило меня. И после того, что я пережила… Разве я могла отказаться от поцелуя? Кто знал, что готовил нам завтрашний день? Да и наступил бы он вообще?

Неопределенность будущего, город в руинах, мое ощущение, будто Данте принадлежал мне, за месяцы до того, как я с ним познакомилась… Не знаю, что на меня повлияло. Может, все это разом… Только я поняла: я его желала. Просто изголодалась по нему. Его рубашка была расстегнута, мои руки ощущали его кожу, пальцы ерошили волосы на его груди. Но этого было мало. Когда Данте сорвал с моих плеч мою собственную рубашку, я прижалась грудями к нему. Но и этого оказалось недостаточно. И его языка у меня во рту тоже. Я нащупала пуговицы на его брюках, а потом мы очутились в постели и продолжили друг друга ласкать. В какой-то момент Данте отстранился и посмотрел на меня вопросительно. Я поняла: он остановится, если я скажу «Нет». И тут же услышала матушкин голос, наставлявший меня держаться подальше от соседских мальчишек: «Ты должна блюсти себя, Мэй. Оправдать наши ожидания. Ты же не хочешь прослыть девушкой, о которой говорят…»

– Я – современная женщина, – выдохнула я.

Выгнув бровь, Данте посмотрел на меня так, что внутри меня все перевернулось:

– Да…

– Пожалуйста, не останавливайся. Я не хочу, чтобы ты останавливался.

Его лицо смягчилось, стало необыкновенно нежным и милым. Но в глазах мелькнул тот же голод, что терзал меня.

– Я буду осторожен. Обещаю тебе.

И мы уже больше не останавливались. И хотя я испытала боль, когда он впервые проник в меня, эта боль была желанной и вскоре прошла, уступив место наслаждению и радости. Радости от того, что я наконец обрела то, чего, сама не сознавая, искала: антидот от своего одиночества. Оно скукожилось и увяло. И только после этого я поняла, как много его было во мне.

Прошло еще много времени, прежде чем мы физически истощились, но заснуть не могли, и я сказала:

– Я передумала. Я хочу дать объявление. Выбери эскиз, который тебе нравится, и мы попросим присылать заявки на адрес «Вестника», как ты предлагал. А свою фирму я назову «Бруклин Компани».

Пальцы Данте вычерчивали на моем плече круги, но теперь замерли:

– А как же твои родственники? Как частный детектив?

– Ты был прав, когда сказал, что время пришло. В Блессингтоне я поняла: мне известно достаточно секретов и тайн Салливанов, чтобы их уничтожить. Мне нужны тогда были лишь ты и Шин. У Чайны Джоя имеются доказательства. Хватит бегать и прятаться. Путь они узнают, что я жива. Мне не нужны мои деньги, чтобы показать городу их истинное лицо и кто я на самом деле.

Данте выдержал долгую паузу. Я почувствовала, как он напрягся. Но не з-за боязни и опасений, а от возбуждения.

– Ты уверена?

– Да. Может, ничего и не случится, но…

Он поцеловал мои волосы:

– Девочка моя дорогая! Ты забыла, где ты находишься? Это же Сан-Франциско. Здесь может случиться всякое.

После того как Данте заснул, я еще долго не сомкнула глаз, размышляя о своих шансах, возможностях и перспективах. С рассветом город пробудился и зашумел. Мир наконец открылся мне. У меня были союзники. У меня были мои альбомы с эскизами. Мне оставалось лишь вернуть свое наследство. Мы еще не получили ответ на телеграмму насчет моего отца, которую Данте отправил в Нью-Йорк, хотя он справлялся о нем каждый день. Моя тревога нарастала, но Данте уверял меня: ответ придет. Его приятель-репортер был человеком дотошным и обязательным. Узнав о том, кто в Нью-Йорке доводится мне родственниками, мы бы связались с ними и, уведомив их о случившемся, обратились со всей информацией к адвокату. К тому же Стивену Олриксу…

Вздрогнув, я вспомнила разговор с Шин.

И затормошила Дате, который застонал, забормотал что-то и заморгал от утреннего света, пока не открыл полностью глаза и не уставился на меня. А затем провел рукой по лицу и заявил:

– Вообще-то я предпочитаю по утрам что-то более изысканное, чем пинки в бок. Кофе. Возможно, поцелуй.

– Я забыла… то есть я забыла тебе рассказать. Вчера утром я виделась с Шин.

– Который час? – вздохнул Данте.

– Еще рано.

– Я должен быть в редакции не раньше восьми. – Рука Данте скользнула к моему бедру. – По-моему, мы можем заняться кое-чем поприятнее, чем разговор о Шин.

Я провела губами по его загрубевшей щеке:

– Данте, Шин сказала, что Стивен Олрикс приезжал в лагерь, чтобы пообщаться с моим дядей. Она сказала, что они повздорили.

– Олрикс. – Судя по тону, Данте удивился не меньше моего.

– Я полагала, что они не знаются. Что-то изменилось, пока меня не было?

– Как изменилось?

Эллис и Голди возле походной кухии… Все в Ноб-Хилле вынуждены держаться вместе, быть заодно.

– Давай же! Надень на минуту свою шляпу Альфонса Бандерснитча! Скажи, брак Голди и Эллиса изменил их статус? Они поднялись выше по социальной лестнице? Пригласил их Нед Гринуэй в Клуб почитателей котильона?

– Ты думаешь, Фарж смог бы ее туда протащить? – фыркнул Данте.

– Ну, если он сейчас такой известный…

– Нет. Его пригласили в Богемский клуб, но это совсем другое.

– А Салливаны так и остаются в ранге «Выскочек»?

– И эти двое никогда не станут встречаться, если только их не связывают общие дела, – подтвердил Данте. – Но вряд ли Салливаны захотели бы иметь с Олриксом дело, после того как Голди его отвергла.

Я промолчала. Данте нахмурился:

– Что ты мне не договариваешь?

– Это не Голди отвергла Олрикса. Все было как раз наоборот. Это Олрикс прознал о том, что она играла. И, наверное, про опиум тоже. И он ее отверг. Но повел себя так, чтобы все решили: это Голди расторгла помолку. Он пытался защитить ее, но кузина считает, что он это сделал, чтобы ее унизить. Она ненавидит Олрикса. И вот еще что, Данте…. На балу у Андерсонов Олрикс посоветовал мне быть настороже с Салливанами и предупредил насчет Чайны Джоя.

– Почему?

– Не знаю. Он сказал: «Научитесь плавать, иначе утонете». Мне кажется, он боялся за меня.

Данте погрузился в размышления:

– Хотел бы я знать, что все это значит…

– Может быть, Олрикс хотел мне помочь?

– Ты никогда и никого не подозреваешь в скрытых мотивах, преследующих далеко идущие цели? – спросил Данте. – Вот потому ты и попала в беду.

– Мистер Олрикс отверг Голди и предостерег меня относительно Салливанов. Я не могу не думать, что его возможные мотивы совпадают с моими. Странно другое: он о чем-то спорил с дядей, и мне это не нравится. И я хочу знать – из-за чего.

– Посмотрим, что я смогу сегодня выведать, – повернулся ко мне лицом Данте. – Но не сейчас. Сначала ты должна загладить передо мной вину за грубую побудку.

И я с радостью поспешила исполнить его желание.

Глава двадцать девятая

– Оставайся сегодня здесь, пожалуйста! Ты можешь это сделать ради меня? – сказал Данте. – Я не задержусь надолго. Только проверю, не пришел ли из Нью-Йорка ответ на мою телеграмму, и разузнаю про делишки Олрикса. И я не хочу тревожиться, где ты и все ли с тобой в порядке.

Я пообещала не выходить на улицу. И села на крыльце с альбомом. Один из эскизов забрал с собой Данте. Он решил опубликовать объявление в очередном номере «Вестника», и я разволновалась. Но утро было таким свежим и бодрящим! Даже с уже ставшим привычным запахом соли, влажного пепла и дыма. Возможно, моя жизнь обернулась не совсем так, как надеялась матушка или как мечтала я сама. Но она входила в гораздо более интересное русло.

Я рисовала в мглистом воздухе, пока руки не закоченели. Поняв, что они перестали меня слушаться, я вошла в дом, отложила альбом и подумала: «Будет ли нарушением данного Данте слова, если я дойду до пункта выдачи бесплатных продуктов и постою там в очереди?» Прежде чем я решила для себя этот вопрос, кто-то постучал в дверной косяк. И с порога открытой двери донесся окрик: «Здесь есть кто-нибудь?»

От неожиданности я подпрыгнула. А, повернувшись, увидела мужчину в темном пальто и шляпе с низко опущенными полями. В руке он держал сложенную газету.

Это был тот самый человек, что преследовал меня накануне!

Инстинкт велел мне бежать. Но мужчина перегородил путь к бегству и легко бы схватил меня, метнись я к двери.

– Мисс Кимбл? – спросил он. – Мэй Кимбл?

«Меня нашли! Меня поймали! Слишком поздно. Дядя опять вышел победителем…» И все же я попыталась:

– Н-нет. Нет! Боюсь, вы…

– Я – Дэвид Эмерсон. – Сунув руку в карман, нежданный гость достал визитку и, шагнув в комнату, протянул ее мне: – Меня нанял…

– Знаю, – пробормотала я.

– …мистер Стивен Олрикс, чтобы найти мисс Мэй Кимбл из нью-йоркского рода Ван Беркилей.

Я поначалу даже не осознала, что он сказал. Слишком занята была поиском выхода, размышляла, как быстро я смогу бежать и догонит ли меня детектив. Но в какой-то момент его слова все-таки пробились сквозь завесу паники до моего сознания.

– Стивен Олрикс?

Мистер Эмерсон кивнул:

– Он разыскивает вас, мисс. И попросил передать, что он лично гарантирует вам безопасность.

Я безмолвно воззрилась на детектива.

– Вы – дочь Чарльза Ван Беркиля, из знатного нью-йоркского семейства, с которым дружен мистер Олрикс.

– Дочь Чарльза Ван Беркиля? – тупо повторила я это имя.

Я мечтала услышать это имя всю свою жизнь. Но, услышав его сейчас, так внезапно, от неожиданного источника… Я не могла поверить, что речь обо мне. «Неужели это правда?»

– Да! Мисс Кимбл, мы могли бы поехать с вами к мистеру Олриксу? Ему не терпится поговорить с вами.

«Оставайся здесь», – сказал Данте. И я не знала, можно ли доверять Стивену Олриксу. Да, он пытался предостеречь меня. Но он повздорил с дядей. Из-за чего?

Со слов Эмерсона выходило, что Олрикс – друг отцовской семьи. Ван Беркили из Нью-Йорка. Дочь Чарльза Ван Беркиля.

Чарльз Ван Беркиль… Мой отец, который оставил мне наследство, но допустил, чтобы мы с матушкой прозябали в нищете и лишениях… Человек, на которого я злилась большую часть сознательной жизни…

«Ты никогда и никого не подозреваешь в скрытых мотивах, преследующих далеко идущие цели? Вот потому ты и попала в беду».

Пуговица в кармане снова завертелась между пальцами. Мистер Эмерсон ожидал моего ответа с приятной терпеливостью; его рука все еще протягивала мне визитку. Я взяла ее и внимательно рассмотрела.

– Благодарю вас, мистер Эмерсон. Но я надеюсь, что мистер Олрик найдет в себе силы подождать еще немного.

– Но, мисс Кимбл…

– Передайте, пожалуйста, мистеру Олриксу, что я свяжусь с ним сегодня позднее. И приеду к нему не одна, а с другом.

– Боюсь, это частное дело, мисс…

Частное дело… Моя семья не желала иметь со мной никаких дел. И условиями получения наследства было оговорено, что я не стану предпринимать попыток с ними увидеться. По словам Шин, они – Ван Беркили (теперь я это знала!) – желали знать лишь одно: жива я или мертва. И не собирались вовлекать в это «частное дело» ни Саллливанов, ни полицию.

– Это и мое личное дело, – заявила я детективу самым высокомерным тоном, какой мне удался. – Я – не собственность мистера Олрикса и не его родственница. И вовсе не обязана сиюминутно реагировать на его призывы. Передайте ему, что я почту его дом визитом сегодня вечером. Вместе с другом. Благодарю вас, мистер Эмерсон. И не смею вас больше задерживать.

Детектив явно разволновался. А я… Хоть в этих мужских брюках и фланелевой рубашке, грязной и потной, я вовсе не походила на леди, но манеры, которым меня учила матушка, я не забыла. И как их применять – тоже.

– Хорошо, – вздохнул мистер Эмерсон, – я передам мистеру Олриксу ваше послание.

Когда он ушел, мужество и высокомерие, придавшие сил, тотчас меня покинули. Опустившись на стул, я постаралась подавить истеричное желание расхохотаться или… разреветься. Я не знала, что и думать. Ван Беркиль! Это имя должно было значить для меня все. И все-таки… я не могла разобраться в своих чувствах.

Я услышала Данте прежде, чем увидела его. Запрыгнув на ступени крыльца, он ворвался во все еще открытую дверь. В руке – бумага: телеграмма. В каждом движении – возбуждение. Едва заметив меня, он выпалил:

– Ответ пришел! Вот он, Мэй! Твой отец – Чарльз Ван Беркиль!

– Я знаю, – сказала я.

Данте прирос ногами к полу; рука с телеграммой упала. Его удивление было почти комичным.

– Знаешь?

Я кивнула.

– Как, черт возьми, ты об этом узнала?

– Он разыскал меня. Мистер Эмерсон. Частный детектив. Он меня нашел.

Данте удивился еще больше:

– Он сюда приходил?

– Да, после твоего ухода. Но его наняли не Салливаны. Его нанял Стивен Олрикс.

Молчание. Я почти слышала, как шевелились извилины в мозгу Данте.

– Что???

– Тебе лучше присесть.

Дождавшись, когда Ланте сел, я рассказала ему о визите Эмерсона.

А он передал мне телеграмму:

– Она ждала меня в редакции.

Я взглянула на бумагу: «Чарльз Ван Беркиль (даты жизни). ТЧК. Погиб во время аварии на шахте. ТЧК. В возрасте 50 лет. ТЧК.»

«Чарльз Ван Беркиль… Чужое и чуждое мне имя…»

– Это ничего не меняет. Я – это я.

– Уже нет, – возразил Данте. – Ты понимаешь, что значит для высшего общества Сан-Франциско быть одной из Ван Беркилей? Тех самых, нью-йоркских Ван Беркилей?

Мне не понравился тон, которым проговорил это Данте. С таким благоговением!

– Конечно, понимаю. Матушка всегда повторяла, что они из тех самых четырехсот семей…

– С родословной, восходящей к голландским основателям Нью-Йорка! Твое место – в кругу Хоффманов/Маккеев. Ты это понимаешь? Тебя теперь никто не осмелится тронуть.

– Мои родители не были венчаны.

– Это неважно. Они все тебя примут. У тебя практически королевское происхождение. Внебрачная дочь Ван Беркиля… Лучшей истории я не смог бы написать… И все же я не понимаю, как в ней замешан Олрикс. И я не доверяю никому, кроме себя, когда дело касается тебя. Я пойду с тобой на встречу с ним.

На это я и надеялась.

– Я передала ему через Эмерсона, что приду с другом. – Я положила свои холодные пальцы в ладонь Данте. – Не буду лукавить: мне будет намного спокойнее, если рядом будешь ты. Стивен Олрикс – адвокат. Возможно, он поможет мне вернуть наследство. И очистить мое имя.

Данте рассмеялся:

– Ты действительно не понимаешь? Как только общество Сан-Франциско узнает, кто ты, тебе нечего будет опасаться. Они, скорее, бросятся в океан, чем посмеют обвинить Мэй Ван Беркиль в убийстве. Помяни мое слово! Мы узнаем, чего хочет Олрикс. Но что бы это ни было, обещаю тебе: я приложу все усилия, чтобы ты была в безопасности. Это вполне возможно, нужно распространить новость через газету. Послезавтра все в городе будут знать, кто ты есть на самом деле. И никто не осмелится распускать о тебе оскорбительные слухи. Даже я бы не осмелился.

– Ты? Не верю.

– Я бы сбежал из города.

Данте улыбался. Но к его радости примешивалась толика сожаления. Как и у меня. И мне вдруг захотелось, чтобы Дэвид Эмерсон меня не нашел.

Старейшие семейства Сан-Франциско – «старые деньги», как однажды сказала мне Голди, – обитали не в Ноб-Хилле. Сначала они строились на Ринко-Хилл, а потом расселились повсюду. Многие – как Олриксы – жили на Ван-Несс. Пожар добрался туда, но авеню не пересек. И даже невзирая на очевидные последствия землетрясения (трещины на бульваре, лопнувшие водопроводные трубы, обрушившиеся дымоходы), жилая часть выглядела очень презентабельно – с тенистыми деревьями и величественными домами, украшенными колоннами и башенками. Без той кичливой показушности, что отличала Ноб-Хилл.

Дом Олриксов выглядел основательным и изысканно-утонченным. Землетрясение нанесло ему минимальный ущерб. Кроме сломанных карнизов, накренившейся башенки, уже одетой в леса, да разбитых ступеней парадного крыльца, обломки которых были тщательно собраны и аккуратно сложены в кучу поблизости, о катастрофе ничто не напоминало.

Кабинет Стивена Олрикса – в отличие от кабинета моего дяди – тоже пах «старыми деньгами». Богатая кожаная обивка. Дорогие ковры, выглядевшие так, словно они лежали на своем месте – именно так, а не иначе, – сотню лет, хотя даже сам Сан-Франциско как город столько не существовал. Над камином висел портрет маслом, запечатлевший отца Олрикса, на которого Стивен походил очень сильно. На полках в шкафах, выстроившихся по одной стене кабинета, не было ни одной книги в бумажной обложке. И в целом комната выглядела жилой – с вещами, купленными для пользы и услады глаз, а не для бахвальства. И без той оголтелой пышности, что обезображивала интерьеры Салливанов.

В общем, я почувствовала себя комфортно. Хотя и сознавала, какой «серой мышкой» выглядела в такой обстановке. К тому же, на мне была мужская одежда. Впрочем, Стивена Олрикса это, похоже, не оттолкнуло. А вот присутствие Данте, которого я представила репортером «Вестника», его явно поначалу смутило.

– Надеюсь, вы здесь не по долгу профессии, мистер Лароса.

– Я здесь как друг мисс Кимбл, – просто, но твердо сказал Данте. – Чтобы убедиться, что с ней хорошо обращаются, учитывая проблемы с этим в прошлом.

– Действительно, мисс Кимбл. Можно мне вас называть Мэй? У меня такое чувство, будто мы очень хорошо друг друга знаем.

– Правда? – Я села следом за Данте, когда Олрикс указал жестом на кресла. – Судя по всему, землетрясение не нанесло вам большого урона?

– К счастью, дом крепкий, построен на совесть. А вот жилье прислуги в задней части двора сильно пострадало. Но наш ущерб не идет ни в какое сравнение с бедами в городе. Я отчаялся найти вас в этом хаосе, Мэй. Я искал вас несколько недель. И должен принести вам искренние извинения за то, что не поддался своему первому порыву.

– Какому порыву?

Олрикс улыбнулся – той самой очаровательной улыбкой, которой он меня одарил при нашей первой встрече в «Клифф-Хаусе». Мне вспомнилось, как напряглась тогда Голди, как скривился ее рот…

– Убедить вас опрометью бежать от Салливанов, – услышала я ответ.

– Я верю, что вы желали мне добра. Чуть позже вы еще советовали мне «научиться плавать».

– Боюсь, я немного запоздал с этим советом. Могу сказать вам лишь одно: до недавнего времени я не знал, что вы – Ван Беркиль.

– Может быть, вы нам поведаете, как вы это узнали, – встрял Данте.

Стивен Олрикс подошел к рабочему столу и порылся в бумагах. А найдя то, что искал, обратился ко мне:

– Вскоре после землетрясения я получил вот это.

С этими словами он протянул он мне конверт.

Это было письмо от Питера Ван Беркиля из Нью-Йорка.

– Питер – мой хороший друг, – пояснил Олрикс. – Мы вместе учились в школе, и он составлял мне компанию в путешествии по Европе для завершения образования. Питер попросил меня навести справки о наследстве, полученном внебрачной дочерью его скончавшегося кузена, Чарльза Ван Беркиля. Чарльз был в их семействе паршивой овцой. Или белой вороной, если это звучит благозвучнее. Держался особняком. А вскоре после скандала – связанного, по моему разумению, с вашей матерью, – уехал на Запад, где и умер. Судя по всему, он так и не простил своим родным то, что они заставили его с ней порвать.

Узнать, что матушка все-таки значила что-то для отца, было мне в утешение. Она считала его порядочным и честным. И я предполагала, что не знала всей истории. Как и того, почему матушка так легко простила ему бегство от нас. Я думала: окажись я на ее месте, я бы его не простила. Но мне приятно было осознать, что хотя бы в одном мы с отцом были единого мнения: в отношении к его семье. Моей семье. В действительности было чудом (учитывая мою родословную), что для меня вообще все закончилось относительно хорошо.