Текст книги "Великолепные руины"

Автор книги: Меган Ченс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава пятнадцатая

Он донесся из фойе.

– Что это было? – метнулась я к кухонной двери.

Шин схватила меня за руку:

– Мисс, подождите…

Но я стряхнула ее руку и помчалась дальше.

Когда я добежала до лестницы, крик все еще отзывался эхом в купольном потолке. Луна отбрасывала тусклый свет на тетю, скрючившуюся без признаков жизни у нижней ступени. Я опустилась перед ней на колени. Голова тети неестественно свешивалась набок, бедро вывернулось. Но щеки еще были теплыми.

– Тетя Флоренс!

Что-то выпало из ее руки и, покатившись по полу, замерло у моей ноги. Я, не думая, схватила это и попыталась встряхнуть Флоренс:

– Тетя! Проснитесь, пожалуйста!

Но ее голова повисла еще сильнее, как будто вообще не держалась на шее.

– Она мертва, – еле слышно пробормотала я Шин. Но служанка не последовала за мной. Я была одна.

Кто-то включил свет. Глаза тети смотрели в никуда. Рот был широко открыт. Голди, в ночной сорочке, остановилась на середине лестницы. Ее рука потянулась к губам. Дядя, все еще одетый, сверкая золотыми пуговицами на расстегнутом жителе, пробежал мимо дочери и упал на колени возле жены.

А потом посмотрел на мистера Ау и повариху, моргавшими спросонья в холле, и перевел взгляд на меня:

– Мэй, что ты сделала?

– Должно быть, тетя снова бродила во сне…

Дядя Джонни поднялся с колен и в ужасе попятился назад.

– Что ты сделала? – повторил он.

Я все еще была слишком потрясена, чтобы его понять.

– Она лежала так, когда я подошла.

– Мистер Ау, пора сделать звонок, – угрюмо произнес дядя.

Лакей направился к телефону. Повариха, закрыв лицо руками, тихо заплакала.

– Я не могу в это поверить! Хотя все это время ты всячески старалась ее расстроить. Нет, я не могу, не хочу в это верить! Ты пыталась вывести ее из себя, а теперь ты ее убила!» – на грани истерики вскричала Голди.

– Что??? Нет! Нет! Я не убивала тетю! Я лишь нашла ее. Она уже лежала здесь. Я услышала ее крик. Шин… – Я поискала глазами китаянку, но ее не было. – Где Шин?

Мистер Ау что-то тихо сказал по телефону. А потом повесил трубку и доложил дяде:

– Они едут.

– Мы приняли тебя в семью. Все тебе дали. А ты так нас отблагодарила! – воскликнула Голди.

– Я не делала этого! – запротестовала я.

– Мистер Ау, будьте добры, – сказал дядя Джонни.

Лакей подошел ко мне, и они вдвоем, схватив меня за руки, потащили наверх, в мою спальню. Я была слишком потрясена, чтобы сопротивляться. И никак не верила в то, что происходило.

Меня втолкнули в комнату. Дядя захлопнул за моей спиной дверь. Я услышала позвякивание ключей, щелчок замка, но все так же ничего не соображала. Смерть тети, эти обвинения в мой адрес… Некоторое время я просто стояла в темноте. Потом включила прикроватный светильник и зажмурилась от яркого света. А, открыв глаза, удивилась – я все еще была в пальто и шляпе, одетая и в сапожках на ногах.

Медленно, но я все-таки пришла в себя. И только тогда осознала, что все еще держала ту вещицу, что выпала из тетиной руки. Это была золотая пуговица.

Я посмотрела на нее и внезапно поняла, где видела ее раньше. На дядином жилете! Он был расстегнут, все остальные пуговицы оставались на месте, а на животе пуговицы не было! Она – оторванная – лежала на моей ладони. И эта пуговица выпала из тетиной руки…

Часы шли, и тишина в доме становилась все более зловещей. За рассветом наступил день, и меня снова охватило то чувство покинутости и изолированности. Только на этот раз все было хуже, потому что я пребывала в настоящей изоляции. И дыхание дома, казалось, изменилось. Мне было холодно и страшно.

Нет! Это ошибка! Я не причастна к тому, что случилось!

Шин всем расскажет, что я находилась с ней рядом. Что я не могла столкнуть тетю с лестницы.

Но… эта пуговица от дядиного жилета…

Я попыталась припомнить все, что говорила мне тетя Флоренс. Теперь в ее словах я увидела предостережения. Предупреждения, к которым мне следовало прислушаться. Действительно ли тетя была сумасшедшей или я просто поверила тому, что мне сказали. Как могла дядина пуговица оказаться в ее руке при падении? Никак, если только… если только Флоренс не схватилась за нее, падая.

Выходит, это дядя ее столкнул?

Я не знала, чего и кого мне ждать. Полицию? Дядю? И куда подевалась Шин? Постель искрилась и переливалась на свету – красивая, холодная и пустая. Как тюрьма, которую меня вдохновил нарисовать «Коппас».

Я с таким напряжением прислушивалась к каждому звуку и движению, что шорох у моей двери заставил меня вздрогнуть. Хотя он был еле уловимый. Обернувшись, я увидела, что кто-то просунул под дверь сложенный листок бумаги.

И только тогда я вспомнила, как Шин там, на кухне, вытащила из кармана сложенный лист. Она поэтому меня ждала? Чтобы передать его мне? И тот ли самый листок это был?

Тот! Я поняла это, еще не успев поднять его с пола. Хотя тогда на кухне, в тусклом свете лампочки, его цвет я особо не различила. Дешевая бледно-голубая бумага…

Это было оно! Хотя мой разум отказывался в это поверить. Неожиданно для себя я перенеслась в прошлое, в нашу комнату в пансионе, в которой матушка пришивала к панталонам кружева, пока я учила французские слова. «Давай я лучше тебе помогу, мама!» «Ты мне лучше поможешь, если выучишь французский…»

Письмо было мятое и затертое, словно его носили в кармане несколько месяцев. Я еще не развернула листок, но уже знала: внизу я увижу обратный адрес: Центральная фабрика по пошиву блузок, Бруклин, Нью-Йорк. Я прежде часто видела такие листки. На одной стороне листка было напечатано рабочее поручение для матушки: «16 панталон, 43 ярда кружевной тесьмы».

А на другой торопливо прыгали слова, написанные матушкой всего за несколько дней до ее кончины:

Флоренс!

Я долго ждала от тебя извинения, хотя и сознавала, что его не последует, и даже понимала почему. Но я уже устала ждать. К тому же я недавно получила известия, поставившие меня перед фактом: мое время вышло. Я умираю. Мне хотелось бы верить, что эти новости тебя не обрадуют, что тебе будет неприятно убедиться, что я все еще несу свое тяжкое наказание, или узнать о том, какие тяготы пережила я и как настрадалась твоя племянница из-за твоей жестокости и ревности. Мне хотелось бы верить, как я верила всегда, что в тебе остаются крупицы доброго и человечного. Что минувшие годы смягчили тебя, и ты чувствуешь такое же раскаяние и сожаление, какие испытываю я. Я могу лишь повторить: мне жаль, что Чарльз предпочел меня тебе, Флосси! И если бы я могла справиться со своей любовью к нему, я бы с ней совладала. Но тогда бы у меня не было моей дорогой, ненаглядной доченьки, моей Мэй. А она заслуживает всего. И ты в этом убедишься, когда с ней познакомишься. Не сомневаюсь.

Когда ты вышла замуж за Джонатана, я сильно обеспокоилась тем, что ты выбрала себе в супруги такого человека, который был уж слишком похож на тебя. Человека, который вместо того, чтобы сделать тебя лучше – такой, какой тебе следовало быть (по моему мнению), мог сделать тебя еще хуже. Тогда ты восхваляла его ум, а я слишком хорошо знаю, как ты обращаешь чужие способности и умения себе во благо. Надеюсь, я ошибалась на счет Джонатана. Я утешаю себя воспоминанием о том, что ты могла полюбить и хорошего человека – ты ведь тоже любила Чарльза!

Да, я знаю – ты считала меня дурочкой из-за того, что я верила в Чарльза. Но, похоже, я все-таки знала его лучше, чем ты. Чарльз был благородным и честным человеком. У меня имелась возможность убедиться в этом, когда он решил оградить свою семью от скандала, и я поверила его обещанию оставить наследство нашей дочери, пусть и незаконнорожденной. Два месяца назад Чарльз умер. И его семья должна будет подчиниться его воле и передать наследство Мэй, при условии, что мы будем соблюдать обещание, данное мною Чарльзу, и не пытаться вступить с его родственниками в контакт.

Так что твоя племянница скоро получит состояние. Когда я в последний раз справлялась о «Салливан Билдинг», два года назад, дела у твоего мужа шли не лучшим образом. Невезение или неудачные инвестиции? Возможно, если ты отнесешься к Мэй по-доброму, она вам поможет. Но ты должна пообещать мне, Флосси, что возьмешь ее к себе и будешь обходиться с ней как со своей собственной дочерью. Ты обязана мне, Флосси, за все те годы страданий, что мы претерпели с Мэй из-за твоих козней. Я никогда не расскажу Мэй о том, что ты – причина всех наших бед. Я никогда не расскажу ей о том, как ты оболгала меня в глазах всех родных Чарльза. Оболгала так, что они принудили его меня бросить. Я не расскажу ей о том, как ты продала наш отчий дом в Ньюпорте, ни словом не обмолвившись мне, и обрекла меня прозябать в холоде без гроша за душой. И все из-за своей ревности, из-за того, что Чарльз предпочел меня. Я не сделаю этого, потому что у Мэй, кроме тебя, никого не осталось. Мэй нужна семья. И у меня только одно желание: чтобы вы стали ей семьей.

Мое сердце устало; доктор говорит, что оно скоро остановится. Я не в силах больше работать подолгу. Я делала все что могла, чтобы избавить от этого Мэй. Но, боюсь, скоро я уйду. Возьми ее к себе, Флосси, полюби ее так, как ты не могла любить меня. Это все, о чем я тебя прошу. И если для тебя важно мое прощение или возможность искупить свою вину перед нами облегчит твой страх перед Божьим судом – я даю тебе сейчас такой шанс.

Шарлотта

Я смотрела на письмо невидящими глазами, позволяя словам матушки, ее голосу, открывшейся правде осесть в моей голове. Мой отец оставил мне наследство. Мой отец… Чарльз… Я приехала в Сан-Франциско с ожидаемым состоянием.

Мой отец не предал матушку, как я считала. Она отпустила его в семью и пообещала никогда не искать с ним встреч, если он обеспечит меня в конце жизни. Он сдержал свое обещание, как сдержала свое матушка. Она никогда не называла мне его имени, должно быть, понимая, что я не устою перед соблазном его разыскать.

Чарльз… Который из Чарльзов? Известные мне фамилии пронеслись в голове – Астор, Вандербильд, Белмонт… Какой из Чарльзов недавно упокоился? Припомнить у меня не получалось. Уж слишком отвлекала меня самая фантастическая сторона всей истории.

У меня было состояние!

Тетя умерла. Дела у дяди складывались плохо – из-за «невезения» или «неудачных инвестиций», включая дорого обходившуюся любовницу. А еще он, если верить Данте Ларосе, был замешан в коррупции городских воротил. Моя кузина курила опиум и не уплатила Чайне Джою ту сумму, которую задолжала.

В памяти всплыли слова Стивена Олрикса: «Вам здесь не место. Научитесь плавать. Или утонете». А Данте сказал: «Я все пытаюсь понять, в каком кругу ваше место». В чем же таилась загвоздка?

В ушах зазвучал опьяненный опиумной настойкой голос тети: «Ты должна меня послушать. Это произойдет уже скоро. Скоро… бумаги…»

«Бумаги… Какие бумаги?» Бумаги, связанные с волеизъявлением моего отца? С моим наследством? Тетя пыталась предупредить меня. И вот теперь она была мертва, а пуговица от жилета дяди выкатилась из ее руки. Дяде и кузине были нужны мои деньги! Я постоянно видела свидетельства этому, но не понимала их. Зеркало из фойе исчезло безвозвратно. Они его продали? Или заложили? А ангел на столе в коридоре? И все пустые, неотделанные и немеблированные комнаты? Все, что имелось у Салливанов, было выставлено напоказ в передних комнатах. И все это время они притворялись великодушными и щедрыми. И никто мне не сказал, что я – не бедная родственница. Они вознамерились обокрасть меня и заставить поверить, что будто я им всем обязана! «Скоро», – сказала тетя. «Когда?» – подумала я. Сколько денег завещал мне отец? Все ли присвоили себе Салливаны? И какую часть из них они уже успели потратить?

Шин обо всем этом знала. И она знала, что я искала письмо. Где она находилась теперь?

Слишком много безответных вопросов, слишком много запоздалых выводов. И слишком поздно. Слишком… Салливаны обвиняли меня в убийстве. И все же я до конца не верила, что они выдвинут против меня обвинение. Я еще верила, что смогу победить.

Но сколько времени я провела взаперти в своей спальне? Я понятия не имела!

Я слышала топот лошадиных копыт и скрип карет, но не могла разглядеть в тумане ничего, кроме темных теней…

По купольному своду, украшенному ангелами, эхом разнеслись громкие голоса. Затем без стука распахнулась моя дверь, я отвернулась от окна и увидела целую группу людей, стоявших на пороге. Доктор Броуни и дядя Джонни, незнакомые мне мужчина и женщина в темных пальто и шляпах. Голди, а рядом с ней…

– Эллис? – выдохнула я.

– Мэй! Я привел сюда этих людей, чтобы они позаботились о тебе, – заботливым, утешающим тоном проговорил дядя.

Доктор Броуни шагнул вперед:

– Эти добрые люди увезут вас с собою, мисс Кимбл. На отдых.

– Отдых?

Броуни улыбнулся:

– Полагаю, вам там все понравится. В Блессингтоне вам гарантирован уход, который окажет на вас самое благоприятное воздействие.

Я взглянула на дядю:

– О каком уходе идет речь?

– Я согласен с доктором Броуни. Ты сделаешь, как мы скажем, Мэй.

– Я не понимаю.

– Видите? – сказала Голди незнакомому мужчине. – Она не понимает, что сделала. А вы ведь говорили нам, доктор, – обратилась она к мистеру Броуни, – о симптоме, при котором человек не отдает отчета в своем поведении.

– Говорил, – многозначительно кивнул тот.

– Она убила мою маму. – В глазах Голди заблестели слезы.

Прежде я не видела, чтобы она проливала их из-за матери. Прежде она выказывала по отношению к ней лишь нетерпение. Голди оказалась насквозь двуличной и фальшивой. И все это время она играла! Я бы рассмеялась и поаплодировала ей, не будь все так страшно.

– Неправда, – сказала я. – И ты это знаешь. Тетя уже лежала у подножия лестницы, когда я вернулась домой. Я не причастна к ее падению. Спроси лучше у своего отца, что там произошло. Почему в руке у тети Флоренс была пуговица от вашего жилета, дядя Джонни? И где Шин? Она…

– Шин? Тебе не потребуется служанка в Блессингтоне, – печально покачал головой дядя Джонни.

– Видите? Она сумасшедшая! Ее разум помутился настолько, что она думает о том, кто будет делать ей прически. – Голди схватила руку Эллиса и крепко сжала. Его руку. Такой жест близости сбил меня с толку. Насколько я знала, они даже не были знакомы!

– Еще в самый первый день она выставила меня посмешищем; она настояла на прогулке за Рогом и вела себя там как… блудница! Из-за нее обо мне поползли всякие слухи, даже в газете написали, – признала Голди и замялась, словно ей было слишком неприятно говорить дальше, однако продолжила: – И она чуть не свела с ума мистера Фаржа! Она повсюду его преследовала. И даже домогалась. Правда, Эллис?

Эллис…

Эллис кивнул:

– Я пытался ее образумить. Но не смог.

– Она знала о нашей связи и все-таки попыталась встать между нами, – изящно приложила к глазам носовой платок Голди.

– О какой связи? Я ничего такого не делала…

И в этот миг я осознала истинный масштаб нависшей надо мной опасности.

Я снова увидела тетю: «Ты должна уехать, Мэй!» Бедная тетя! Со слов Голди, ее головные боли начались за несколько месяцев до моего приезда. «После того, как пришло письмо матушки, – сообразила я. – Они специально одурманивали ее опиумом. Они сделали из нее сумасшедшую!» И вообще… Может, и не тетя вовсе написала мне письмо с приглашением в Сан-Франциско? Может, его написала Голди. Или дядя. Я никогда не видела тетин почерк. Я все равно бы не увидела подвоха. А теперь тети не было живых. И о Шин мне не стоило заикаться. Не сейчас. Не здесь. Иначе и она окажется в опасности. Мне нужен был адвокат.

– Мне бы хотелось переговорить со Стивеном Олриксом, – заявила я.

Как будто Салливаны вели честную игру! Как будто у меня был хоть какой-нибудь шанс против них!

– Со Стивеном? – моргнула кузина. – Для чего?

– Довольно этого спектакля, – вздохнул дядя Джонни. – Все сказано в постановлении за подписью судьи Джерарда. Все бумаги исправны.

– В постановлении? – спросила я. – В каком постановлении? – Мой вопрос остался без ответа. –  Нет, – произнесла я и добавила уже громче: – Нет! Я никуда не поеду.

– Пожалуйста, Мэй! – Лицо дяди выражало искренне сопереживание.

– Я не сумасшедшая! – обратилась я к мужчине и женщине. – Они планируют меня обокрасть. Отнять мое состояние – у меня много денег. Мой отец оставил мне… Мой отец… Чарльз… Я не знаю его фамилии, но им она известна… – Я видела печальные лица этих людей, их искреннее неверие и нетерпение, видела, как расстроенно качал головой доктор Броуни. И хотя я понимала, что делала себе только хуже, остановиться я не могла: – У меня есть доказательство. Моя мама написала письмо. Оно здесь – на туалетном столике… – двинулась к нему я.

Мужчина в темном пальто протянул ко мне руку:

– Мисс, сделайте так, как говорит вам дядя. Мы не желаем вас связывать.

– Это воображаемое письмо… – вздохнула кузина. – Оно стало… как это называется?

– Идеей фикс, – подсказал доктор Броуни.

– Пожалуйста, не сопротивляйся, Мэй, – сказал дядя Джонни.

Мужчина и женщина схватили меня за руки – крепко, больно. Я попробовала бороться, но они вцепились так, словно хотели вогнать свои когти в мою кожу. И потащили из комнаты. Голди передала доктору Броуни мое пальто, и он последовал за мной. Я пыталась упираться каблуками, но они упорно тащили меня вниз по лестнице. Но когда доктор Броуни распахнул мое пальто, чтобы я его надела, они меня выпустили. Я побежала к двери. Но не успела я сделать и трех шагов, как меня догнала «опекунша». Она толкнула меня к столу в холле так, что стоявшие на нем подносы задребезжали, а телефонный аппарат соскользнул на пол. Послышался звон разбитого стекла.

– Хватит, мисс, – ударила меня по лицу опекунша.

Пока я выла от боли и шока, она напялила на меня пальто:

– Пошли!

Голди, Эллис и дядя остались стоять на верху лестницы. У всех на лицах застыло одинаковое выражение – вежливый интерес, теперь уже даже без намека на печаль или скорбь. Я стала для них посторонней, никем.

Часть вторая
Уроки

Блессингтонский приют для неизлечимо сумасшедших, Сан-Франциско Ноябрь 1904 года

Глава шестнадцатая

Мы не уехали далеко. Это все, что я знала. Кожаные шторки на окошках кареты были сдвинуты, и я не могла выглянуть наружу; тонкие линии дневного света, пробивавшиеся по краям шторок, придавали внутренней обшивке кареты медный блеск. Мои пленители сидели по обе стороны от меня – в полном молчании, с каменными лицами.

В какой-то момент карета остановилась, и свет, проникавший внутрь, померк. Прежде чем кучер открыл дверцу, мои опекуны-надзиратели снова схватили меня за руки. Но когда я вышла на нетвердых ногах из кареты в сырой и темный порт-кошер, бежать было некуда. Деревянные ворота на моих глазах закрылись, остальные три стороны замыкали кирпичные стены. Передо мной находились круглое крыльцо с низкими ступеньками (тоже кирпичными) и тяжелая деревянная дверь, едва освещенная газовым фонарем.

Дверь открылась; высокая и хорошо сложенная женщина с зачесанными на макушку каштановыми волосами застыла в ожидании.

– Здравствуйте, мисс, – поприветствовала она меня, одарив успокаивающей улыбкой. – Не бойтесь, заходите. Только поспешите, не выпускайте тепло. Сегодня очень холодно.

Я была слишком потрясена, чтобы бояться. Не слишком ласковый толчок в спину вознес меня на крыльцо, и мы последовали за этой женщиной в узкий вестибюль, пропитанный запахами рыбы, рагу из баранины и какого-то острого супа. Из открытой двери вырывались клубы пара – в прачечной суетились расплывчатые женские фигуры. Напротив находилась кухня с большими плитами и почерневшими чайниками. За нашими спинами с шумом захлопнулась входная дверь; ржавые петли окатили приют тягучим скрипом. Это заставило меня вообще прислушаться к обстановке вокруг.

Я услышала чей-то стон, а следом – чей-то голос, напевавший «Ракушки и мидии, свежие, о!» – только одну эту строчку, без перерыва. Потом кто-то прокричал «Ха! Ха!», а за этим возгласом последовали ритмичные удары металла о металл, дзинь-дзинь-дзинь, и тихо бормочущие голоса.

Мы миновали большую комнату, в которой на диванах и стульях сидели женщины в серы, х будто рабочих халатах, а затем вереницу закрытых дверей. Проходившие мимо сиделки бросали на меня лишь беглые взгляды. А гремучая смесь из запахов мочи, пота, немытых тел и карболового мыла воняла так неприятно, что мне захотелось заткнуть нос.

У одной из дверей женщина с каштановыми волосами остановилась. На ее стук изнутри откликнулся ворчливый голос. Переступив порог, мы оказались в кабинете перед человеком с красноватым лицом, светло-каштановыми волосами и маленькими глазками. Он был в одной рубашке, без пиджака. Когда мужчина устремил на меня свой взгляд, я подумала о его близорукости. И оказалась права – не прошло и пары секунд, как он взял очки и водрузил их на свой выпуклый, как луковица, нос.

– Мисс Кимбл? – При виде его улыбки в моем сердце затеплилась надежда: может быть, хоть этот человек меня выслушает! – Добро пожаловать в Блессингтон!

Мужчина, привезший меня из дома Салливанов в приют, вытащил из кармана пиджака сложенные бумаги и передал их человеку за столом:

– Надеюсь, все в порядке, доктор Мэдисон.

– Гм-м. – Едва взглянув на бумаги, доктор отложил их в сторону и снова посмотрел на меня: – Вы знаете, кто вы?

– Мэй Кимбл, – без колебаний ответила я.

– А откуда вы?

– Родилась и выросла в Нью-Йорке. Но последние несколько месяцев провела в Сан-Франциско, проживая у своих родственников.

Это был мой шанс! Доктор должен был понять по моим ответам, что я – не сумасшедшая.

– У Салливанов?

Я кивнула:

– Увы, меня предали самым гнусным образом!

– Мне сказали, что вы страдаете деменцией, мисс Кимбл, и столкнули с лестницы тетю.

– Я не знаю, кто вам такое сказал…

– Ваша мать тоже страдала деменцией, так? Как и ваша тетя?

Подавив желание вспылить, я постаралась ответить как можно спокойнее:

– Моя тетя страдала от настойки опиума, а моя…

– Вы приехали в Сан-Франциско, чтобы служить компаньонкой при вашей кузине?

– Компаньонкой?

– Вы думали иначе?

– Я даже не слышала об этом. Я думала, что стала полноправным членом этой семьи, после кончины матушки. Я не знала, что унаследовала от отца состояние. Салливаны скрывали это от меня. Намеренно. Это все их жестокий план с целью завладеть моим наследством.

До сих пор доктор слушал вежливо, но теперь его глаза блеснули.

– Ну, конечно, – произнес он и, повернувшись к тем двоим, что привезли меня в приют, добавил: – Спасибо. Вы можете оставить ее у меня и миссис Донаган. Передайте мистеру Салливану – все, как и ожидалось.

Мои конвоиры ушли. Женщина с каштановыми волосами закрыла за ними дверь. И я, обрадовавшись их уходу, снова заговорила:

– Я совсем не такая, какой меня выставляют. Вы же должны это видеть! Я не убивала тетю. Они хотят заполучить мои деньги. Все их слова – одна сплошная ложь. Пожалуйста, доктор!

Он постучал пальцами по бумагам, которые передал ему мой конвоир:

– Мы окружим вас заботой, мисс Кимбл. Это счастье, когда дядя так печется о своей племяннице! Вам повезло. Не будь у вас такого дяди, вы находились бы сейчас под стражей в полиции. И… кто знает, что могло бы там случиться с вами…

– Я не причастна к смерти тети, – не на шутку встревожившись, повторила я. – Они все спланировали. С самого начала. Им нужны мои деньги. Пожалуйста, поверьте мне! – Заметив промелькнувшее в глазах доктора сочувствие, я слегка взбодрилась и добавила: – Если вы позволите мне поговорить с адвокатом, все вскоре прояснится.

Улыбнувшись, доктор Мэдисон встал.

– Давайте не думать об этом сейчас, ладно? Сейчас наша задача – поправить ваше здоровье, – он указал на ждавшую у двери женщину. – Это миссис Донаган, сестра-хозяйка нашего приюта. Она покажет вам вашу комнату.

Миссис Донаган взяла меня под локоть:

– Пойдемте, мисс Кимбл.

– Доктор Мэдисон, пожалуйста! Вы не можете думать, что мне здесь место. Мой отец из нью-йоркской элиты. Дядя знает…

– Мисс Кимбл! – повысила голос сестра-хозяйка.

– Следуйте за мисс Донаган, мисс Кимбл, – посоветовал доктор.

– Нет! – Я вырвалась из ее цепких тисков. – Нет! Говорю вам: мне здесь не место! Они вам лгут!

Миссис Донаган тяжело выдохнула:

– Мисс Кимбл, лучше вам спокойно пойти со мной.

Я попыталась взять себя в руки:

– Я не сумасшедшая…

– Конечно нет, – утешающе молвила миссис Донаган, и хотя мне послышалась в ее словах снисходительность, я уцепилась за них – настолько отчаялась, что мне кто-то поверит. – Но мы поговорим об этом позже, – добавила сестра-хозяйка. – А сейчас пойдемте со мной.

– Я никуда не пойду, – уперлась я, прекрасно понимая, что похожу на упрямого ребенка, но будучи не в силах ничего с собою поделать.

– Мне позвать помощников? – спросил доктор Мэдисон.

Миссис Донаган посмотрела на меня:

– Ну, мисс Кимбл? Как мы поступим?

В ее голосе зазвучала сталь, на лице доктора я увидела решительность. И поняла: что выбора у меня нет. Продолжая упираться, я сделаю себе только хуже. В их глазах я выглядела сумасшедшей, как заклеймил меня дядя.

– Я пойду.

Лицо миссис Донаган снова просветлело:

– Вот и славно. Вам у нас будет очень хорошо, мисс. И мы с вами поладим. Уверяю вас!

«Ладно, – подумала я. – Ночь я здесь перетерплю. Все равно я не спала почти двое суток, изнуренная и зареванная. А завтра – отдохнув – я снова вступлю в бой. Одна ночь меня не убьет».

Миссис Донаган довела меня по холлу до темной крашеной лестницы и жестом указала подниматься наверх, впереди нее. На втором этаже она процедила:

– Направо, голубушка.

Тускло освещенный коридор уперся в общую спальню с десятком кроватей. Большинство из них занимали женщины – одетые и полураздетые. Некоторые безучастно смотрели прямо перед собой, в пространство. Одна женщина глядела на зарешеченное окно. Другая билась головой о стену. Третья беспомощно всхлипывала. А еще одна, сидя на полу, восклицала: «Будь настороже! Будь настороже! Будь начеку. Я тебе говорю!»

Женщина, сидевшая на своей кровати и заплетавшая волосы в дюжину тощих косичек, протяжно – словно ее речь была замедлена – выговорила:

– Заткнись, Милли.

– Они схватят тебя первой, тупая сука! – выпалила в ответ Милли и плюнула на ковер с пятнами грязи, обтрепанными кромками и загнувшимися уголками.

Я попятилась. Миссис Донаган толкнула меня вперед. От амбре в комнате мне едва не сделалось дурно: к запаху нечистот примешивались «ароматы» плесени, зловонной нестиранной одежды, немытой кожи и засаленных волос и миазмы дыхания и пота. Половицы под подошвами моих сапог застонали и продавились.

– Подождите… – вцепилась я руками в дверную притолоку. – Это не… Это не… Вы же не оставите меня здесь?

Нянечка, крупная зеленоглазая женщина, сидевшая за маленьким столом возле двери, вскинула глаза от игральных карт и рассмеялась:

– Ну что вы, мисс! Мы приготовили для вас роскошную комнату со всем у-доб-ства-ми и даже мятными конфетками!

– Будьте добрее, О’Рурк, – мягко пожурила ее миссис Донаган. – Как сегодня обстоят наши дела?

– Неплохо, – кивнула нянечка на женщину на полу: – Милли молчала целый час.

– О, это хорошо!

– А вот Коста опять опаздывает. Она должна была прийти еще десять минут назад.

– Я разыщу ее, как только закончу с этой, – сказала миссис Донаган. – Это мисс Мэй Кимбл. Деменция. Убила родную тетку.

– Что? Нет! – вскричала я.

Обе работницы приюта меня проигнорировали.

И в этот момент в комнату влетела – заправляя на бегу блузку и взбивая черные волосы – невысокая темноглазая нянечка.

– Вы опоздали, няня Коста, – выговорила ей миссис Донаган.

– В туалете случилась драка. – При виде меня новенькая прищурилась: – Это кто?

– Мэй Кимбл. Деменция и убийство, – будничным тоном пояснила О’Рурк и доложила сестре-хозяйке: – Свободно восемь коек.

Миссис Донаган еще раз смерила Косту хмурым взглядом, но больше не стала пенять ее за опоздание. А подвела меня к кровати в одном из двух параллельных рядов. Эта кровать («Не моя, нет!!!») стояла у дальней стены, между двумя другими кроватями неподалеку от окна. И к «букету» всех прочих запахов примешивалась вонь от постоянной сырости.

– Вот ваше место, мисс Кимбл, – не без доброты в голосе сказала миссис Донаган и, собравшись уйти, развернулась. Но я вцепилась в нее:

– Вы не можете оставить меня здесь!

Все воззрились на меня. Женщина на полу снова сплюнула на ковер и принялась ковырять в зубах зубочисткой. От вони из ее рта у меня закружилась голова.

– Вы не знаете, кто я. Я… – «Какая же фамилия у моего отца?» – Мне здесь не место!

– Мы это уже слышали, голубушка. – Миссис Донаган осторожно высвободила свою кисть из моих рук.

– Пожалуйста! Отведите меня в любое другое место. Пожалуйста…

– Голубушка, мне совсем не хочется надевать на тебя смирительную рубашку. Будь умницей, веди себя хорошо, а то мы тебя свяжем!

Одна из нянечек засмеялась. А женщина на полу начала нараспев повторять:

– Свяжи ее, свяжи ее, свяжи ее…

К ней, хихикая, причмокивая и ухмыляясь, присоединились остальные. Я шагнула к кровати – неуверенная, напуганная, посреди ночного кошмара, от которого я все никак не пробуждалась. И миссис Донаган ушла.

Я присела на краешек кровати. Тонкий матрас осел подо мной, я принюхалась к нему и нестиранным простыням; от них веяло гнилостной сыростью, напрочь отбившей у меня желание исследовать свою новую постель дальше.

Женщина с распущенными, спутанными рыжими волосами подползла к решетке несуществующего камина, свернулась около нее калачиком и зарыдала так громко и надрывно, что все ее тело начало сотрясаться.

Плюющаяся и сквернословящая женщина – Милли – закричала:

– Что ты, сука, опять разревелась? Я вот тебе покажу!

Нянечки у двери невозмутимо продолжили играть в карты.

А я поняла, почему Милли заругалась на ту женщину – я тоже была готова это сделать. Мне хотелось закрыть глаза и вернуться на несколько часов, на несколько дней назад. Даже больше – мне хотелось вернуться в прошлое, где не было ни Голди, ни тетиных предостережений, ни странных слов и выводов Данте Ларосы, ни матушкиного письма. «Лучше бы я его не читала! Лучше бы все оставалось по-прежнему. Так, как было».

От зловонного запаха мои глаза заслезились. Я расстегнула пальто и полезла в кармашек юбки за носовым платком. Но вместо него пальцы нащупали пуговицу от дядиного жилета. Я достала ее и, катая между пальцев, задумалась: что же произошло на самом деле? Это был несчастный случай? Флоренс схватилась за дядю, а он пытался ее спасти? Или это что-то другое? Что-то другое… Я стиснула пуговицу так, что она оставила на пальцах отпечаток. В материальности этой пуговицы я искала теперь утешения, как когда-то искала его в своих рисунках, сгинувших, наверное, в кабинете Эллиса Фаржа. Что могла означать его связь с кузиной? «Не думай об этом!» У меня накопились гораздо более важные вопросы, чем отношения Эллиса и Голди.