Текст книги "Великолепные руины"

Автор книги: Меган Ченс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

– Ничто в этом городе не делается без Эйба Руфа.

Ларос приподнял бровь:

– Вы его знаете…

– Мне известно, кто он.

– Ваш дядя когда-нибудь говорил о нем?

В тоне Ларосы послышалось нечто такое, что заставило меня насторожиться. Мне не следовало забываться в угоду беспечности:

– А почему он должен был мне о нем говорить?

Лароса пожал плечами:

– Я думал, он мог бы, учитывая…

– Учитывая что?

– Ну… ваше положение в семье.

Выражение лица у Ларосы было приятным и милым, но напряжение меня не отпустило. Я снова напомнила себе: дружба с этим человеком была всего лишь плодом моей фантазии. А в действительности я едва его знала.

– На что вы намекаете, мистер Лароса?

– Данте, – поправил меня он. – Мы же – друзья, разве не так, Мэй? Товарищи по такому заведению, как «Коппас», так сказать.

– Тогда почему я не могу избавиться от ощущения, будто вы меня в чем-то обвиняете?

– Я просто удивляюсь. Еще недавно я вас нигде не видел и ничего о вас не слышал, и вдруг – вы везде. Вы у всех на слуху, вы всегда рядом с Голди Салливан, а потом вы появляетесь под ручку с Эллисом Фаржем.

– Я у всех на слуху исключительно благодаря вашему перу.

– Польщен, – хмыкнул Лароса. – Но вы должны признать, что сделали невозможным вас игнорировать.

– Правда? На самом деле я – обычная девушка. Моя матушка умерла, и тетя с дядей взяли меня к себе. Голди – моя кузина, а дядя нанял Эллиса Фаржа. И все это вам уже известно.

– Но почему мне кажется, что это далеко не все?

– Не имею ни малейшего представления.

– Салливаны не славятся великодушием и щедростью.

Меня захлестнуло раздражение:

– Вы совершенно их не знаете, раз так думаете.

– И… простите мне мою откровенность… но вы не во вкусе Фаржа. И в вашей истории мне многое остается непонятным, если только…

Лароса был репортером. Он искал истории. И не просто истории, но секреты и тайны светского общества.

Он мне прямо это сказал. Мне следовало внимательнее слушать.

Лароса не был мне другом, я не могла ему доверять.

А он уточнил:

– Я думаю, что вам может быть что-то известно о связи дяди с Руфом и его роли в попечительском совете. И, поскольку мы – друзья, вы могли бы помочь мне… найти доказательства, которые мне нужны.

– Доказательства чего?

– Взяток. Подкупов. Всяких сомнительных сделок.

– Мистер Лароса! Я не понимаю, почему вы допускаете, что мой дядя может быть причастен к подобным вещам!

Репортер ничего не сказал, но его взгляд задержался на моем лице, и я почувствовала в нем угрозу, подразумевавшую: «Услуга за услугу. Сохраните в тайне мой секрет, и я сохраню ваши». Я вспомнила статью Ларосы о Чайнатауне… дебютантка без имени… Голди. Он знал ее секрет. Конечно же знал! Как знал и о дядиной любовнице. «Расскажите мне то, что я желаю узнать, или… Голди, Чайнатаун…» Эти слова – даже не выговоренные – заставили меня поежиться. «Будь начеку! Опасность!» – просигналил мне разум.

А через пару секунд лицо Ларосы смягчилось; словно признавая свой пат, он чокнулся со мной, и исходившая от него угроза моментально развеялась. Но на меня она подействовала сильнее, чем я сознавала.

– Ладно, отпускаю вас к Верине. Передайте ей мои наилучшие пожелания, хорошо? Хотя нет, подождите! Пожалуй, не стоит. А то она запустит в вас чем-нибудь, услышав мое имя.

– Похоже, это привычная для вас реакция людей, – сказала я.

Рот Ларосы скривился в слабой улыбке.

– Быть может, встретимся еще в том месте, имя которому «Коппас».

Резко развернувшись на каблуках, репортер удалился.

Его уход принес мне облегчение. И я направилась обратно в бальный зал. Но вопросы, намеки и странные выводы Ларосы не выходили у меня из головы. Я настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила мужчину, преградившего мне путь, и чуть не налетела на него.

– Прошу прощения, мисс Кимбл, – остановил он меня, положив руки мне на предплечья. – Похоже, вы витаете в другом мире.

Мужчина показался мне знакомым, хотя я не сразу признала его. А потом вдруг в памяти всплыли сцены: «Клифф-Хаус», колышущиеся черные перья в шляпе миссис Хоффман, слезы Голди, пляж и ее рассказ о несостоявшейся помолвке. И… комментарий Данте Ларосы: «Олрикс тоже здесь… снисходит до нижестоящих».

– О! Мистер Олрикс, здравствуйте!

Его взгляд устремился за мое плечо:

– Раз вы здесь, значит, и мисс Салливан где-то поблизости. Вы с ней неразлучны – водой не разольешь…

– Мы очень близки, – подтвердила я.

– По слухам, да.

– По слухам? – переспросила я, не в силах удержаться, и тут же вспомнила свое обещание Голди: не слушать и не верить ничему, что мне будет говорить Стивен Олрикс.

Но на лице Олрикса проступило удовлетворение. Он ждал, что я переспрошу. Он расставил ловушку, и я невольно угодила в нее.

– Да. Говорят, вы дурно влияете на мисс Салливан. Понуждаете ее к нескромному поведению.

– Я??? – моргнула я в изумлении.

– Так говорят. Знаете, в «Клифф-Хаусе» вы понравились миссис Хоффман. Она сказала, что вы «хорошая девушка» и, возможно, вам удастся как-то приструнить Голди Салливан. – Олрикс провел пальцем по моему подбородку, слишком близко, слишком интимно. – Но мы-то с вами знаем лучше, правда?

– Я… я вас не понимаю…

Лицо Олрикса не утратило вежливого выражения. Любой, увидевший нас, подумал бы, что мы просто обмениваемся любезностями.

– Вы позволите дать вам совет? Держитесь подальше от Чайны Джоя. Он вовсе не невежественный китаец, которым пытается казаться. И он прекрасно понимает английский. – Я тщетно попыталась скрыть свой шок. А Олрикс продолжил с беспечной легкостью, противоречившей его словам: – Вам здесь не место, мисс Кимбл. Вы пытаетесь прыгнуть выше головы, но только вязнете. Научитесь плавать, иначе утонете. Что до Салливанов, это ваш выбор… А теперь, с вашего позволения, я пожелаю вам хорошего вечера.

И Олрикс оставил меня – в смущении и замешательстве. Учитывая все, что наговорила мне о нем Голди, мне следовало пропустить его комментарии мимо ушей и уж тем более не озадачиваться ими. Но после общения с Данте Ларосой сделать это было нелегко.

Я вернулась в бальный зал с намерением разыскать кузину. Голди встретила меня своей самой широкой, самой лучезарной улыбкой:

– Где ты была? Мы тебя везде обыскались!

И я позволила ее живости снова увлечь себя в веселую компанию Линетт, Томаса и Джерома. Я старалась не думать ни о том, что сказал Данте о социальных слоях, к которым мы с ним оба не принадлежали, ни о секретах и тайнах, ни о коррупции, но об Эйбе Руфе, сидевшем в баре «Пэлэса» за одним столом с моим дядей и его любовницей «с-важными-связями». Я старалась не думать о Стивене Олриксе… «Вам здесь не место… Научитесь плавать, иначе утонете».

Глава четырнадцатая

В воскресенье, перед уходом в церковь, дяде Джонни позвонили. И к карете, в которой мы с Голди его поджидали, он вышел с большим конвертом и извиняющейся улыбкой.

– Боюсь, ничего не поделаешь. Эти бумаги должны быть у Фаржа до обеда.

– Но сегодня воскресенье! – сказала я. – Мистер Фарж наверняка тоже будет в церкви.

– У него тоже куча дел, – ответил дядя.

– Мы опаздываем, – предупредила Голди.

– Может, Пити отвезет бумаги? – предложила я.

– Моим посредником в делах с Фаржем является не Пити, а ты, – заявил дядя, сунул конверт в мою руку и помог выйти из кареты. – Фарж сейчас в своей конторе. Он тебя ждет. А ты, когда отдашь ему бумаги, дождись, пока он их все просмотрит. Вдруг у него возникнут вопросы. Не знаю, сколько это займет времени, но боюсь, что сегодня тебе придется пропустить службу.

– А разговоры не пойдут, если я не появлюсь в церкви? – осведомилась я, припомнив комментарии Ларосы о себе как о «шустрой выскочке». Впрочем, мне следовало признать – возможность провести день за обучением у Эллиса Фаржа показалась мне гораздо более привлекательной, нежели проповедь.

– Мы пригладим все встопорщившиеся перья, – заверила меня Голди. – Скажем, что от какой-то страшной болезни у тебя все лицо покрылось гнойниками и ты не можешь показаться на людях.

– Пити подготовит коляску через несколько минут, – пообещал дядя Джонни и уселся в карету к Голди, ее дверца закрылась, и они уехали. Мне же долго ждать не пришлось; совсем скоро конюх уже подъехал на коляске, и мы тоже тронулись в путь.

Глядя на конверт, лежавший у меня на коленях, я невольно задалась вопросом: что могло быть в нем такого важного, что доставить его надо было именно в воскресенье? Но задумываться над этим я не стала. Мне была приятна роль курьера. Когда мы подъехали к «Монтгомери-Блоку», оживление в нем царило не меньшее, чем в другие дни, когда я там бывала. (Похоже, не я одна пропускала церковную службу.) Но «Коппас» был закрыт, и я почему-то слегка подрасстроилась из-за этого. А, осознав, что кроме него самого в конторе Фаржа никого не было, ощутила приятное волнение. Кабинет архитектора показался мне поначалу пустым.

– Эллис? – тихо позвала я.

– Мэй, это вы? – сразу прозвучал призывный ответ. Следом тут же появился и сам Эллис и буквально просиял, когда я вручила ему конверт. Вскрыв его, он перелистал бумаги: – Слава богу! Я думал, что потерял их.

– Дядя настоял, чтобы я привезла вам их сегодня. И обязал меня подождать, пока вы все просмотрите. Я пропускаю церковную службу.

– Надеюсь, это не подвергнет опасности вашу бессмертную душу, – сказал Эллис.

– Полагаю, Господь делает поблажки в исключительных случаях. Эти бумаги такие важные? – как можно более просто осведомилась я и, вытянув шею, попыталась заглянуть в конверт.

Эллис положил его на стол:

– Для проекта решающие. Садитесь, пожалуйста, Мэй!

Сам он сел за стол, а я присела в кресло напротив. Пока Эллис внимательно просматривал документы, я осмотрелась в его кабинете. Планы, проекты и фотографии в рамках, деревянный футляр с чертежными инструментами – все это заставило мое сердце забиться быстрее.

Я с нетерпением ждала, когда Эллис отложит бумаги в сторону. А потом все же не выдержала и спросила:

– Вы уже придумали дизайн?

– Я не мог без этих бумаг. А теперь мне нужно только одно – немного вдохновения.

– Может, я помогу? Это будет офисное здание? Дядя говорил об аренде. Но ведь в наем могут сдаваться любые помещения. Я просто хочу знать, как это здание должно восприниматься.

– Восприниматься?

– А разве вы не с этого начинаете планировать? – спросила я. – Разве не впечатление от здания для вас главное?

– Для меня главное – его предназначение.

– Да, конечно, но… – постаралась я объяснить, – к примеру, это место. Оно предназначено для художников, творческих людей. Это чувствуется.

Эллис бросил на меня недоуменный взгляд.

– Высокие потолки. Везде окна. Много света. Естественно, художники потянулись сюда.

Эллис хмыкнул:

– Думаю, их, скорее, привлекла дешевая рента.

– А-а, я не подумала об этом. Ну да, конечно.

– Но вы правы. Свет тоже сыграл свою роль. Знаете, как прозвали это здание по окончании строительства? «Чудачеством Халлека». Все были уверены, что ему суждено пустовать. А знаете, как называют его теперь? «Обезьянником»!

– Вполне подходящее прозвище, – рассмеялась я.

Эллис состроил гримасу:

– Действительно. Тут одни обезьяны. Кстати, раз мы о них заговорили… не пойти ли нам в «Коппас»?

– Он закрыт.

– Так только кажется, – загадочно сказал Эллис.

Убеждать меня не пришлось. Службу я уже пропустила, дяде с кузиной предстояло еще несколько часов выполнять социальные обязательства. А если Голди действительно оправдала мое отсутствие в церкви «страшной болезнью», негоже было появляться на людях в идеальном здравии.

Я последовала за Эллисом, но вдруг вспомнила балл у Андерсонов и остановилась:

– А Данте Лароса там будет?

– Не знаю. А что?

– Я видела его вчера на балу. Он написал о нем.

Но он ничего не написал обо мне в своей статье о званом вечере у Андерсонов. И – не понимая, почему – я была ему за это благодарна.

– Надеюсь, он ничем вас не расстроил. Лароса – стервятник, зарабатывающий деньги на слабостях и неудачах других людей. Вам следует его сторониться, Мэй.

– Вам он не нравится. Почему?

– Данте Лароса не терпит колких замечаний в свой адрес. А сам не единожды пытался меня уничтожить.

– Уничтожить вас??? Но за что?

– Откуда мне знать? Но подозреваю, что просто забавы ради. Ему явно доставляет удовольствие приводить в своих статейках плохие отзывы о моих работах. Он что-нибудь говорил обо мне на этом балу?

– Мне показалось, что его больше волновал мой дядя.

– А что именно?

– Я толком не поняла. Он намекал на коррупцию городских властей и взяточничество.

– А-а… старая песня. Лароса твердит об этом месяцами. Все пытается найти доказательства того, чего нет, – пояснил мне Эллис. – Он отчаянно жаждет сменить репортерское амплуа и потчевать читателей не ехидными статейками о высшем свете, а громкими сенсационными разоблачениями. Да вы и сами слышали, как Лароса сетовал на то, что ему надоело писать о «почитателях котильона». Но, скорее всего, его однажды попросту пристрелят.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я – не единственный, кому он досадил своими статьями. Рано или поздно кто-нибудь все-таки откроет на него охоту.

– А почему вы не изобличите его? Почему это не сделал никто из ваших знакомых в «Коппасе»? Вы ведь все знаете, кто он в действительности.

– А кто мне поверит? Нет, я не желаю играть в его ничтожные игры. Пусть изваляется в грязи без моего участия.

Высказав такое нестандартное пожелание, Эллис непроизвольно оглянулся, и я поняла: он, как и я, опасался, что Лароса что-то знал. У Эллиса Фаржа тоже были секреты, которые он хотел сохранить в тайне. Или люди, которых он хотел защитить. Я бы спросила у него об этом, но у меня не было желания, чтобы Эллис начал задавать встречные вопросы мне, поэтому пришлось умерить свое любопытство.

– А этим, в «Коппасе», – продолжил Эллис, – нравится все, что нарушает статус-кво. А Лароса как раз это и делает. Его статейки для них – любимое развлечение. Они никогда его не выдадут. Однако пойдемте уже туда. Иначе они выпьют все вино.

– Вино? Так рано?

– Ох, не уподобляйтесь буржуа тривиальностью взглядов, – поддразнил меня Эллис.

Проигнорировав табличку «ЗАКРЫТО», он мягко толкнул входную дверь, и она открылась! Нас приветствовал тучный мужчина с длинными черными усами и в черной тюбетейке. Он быстро пропустил нас внутрь.

– Поппа Коппа, это мисс Мэй Кимбл, – представил меня Эллис.

Коппа склонился к моей руке:

– Добро пожаловать, мисс Кимбл! Проходите! Скажите им, что я лишь потчую добрым вином, но не рисую под стать Мартинелли.

Сдвинутые столы в центре задней части ресторана напомнили мне о недавнем визите сюда. Несколько человек попивали вино и делали бутерброды из хлеба и мясной нарезки. Венцеслав Пайпер со своими золотисто-каштановыми волосами, завязанными на затылке в хвост, стоя на табурете, рисовал карикатуру на Гелетта Эддисона – сгорбившегося над огромной бутылью чернил и с лавровым венком, сползшим на ухо. Рядом, на другом табурете, Эдит Джексон разукрашивала слова, которые уже написала: «Произойдет что-то ужасное». Гелетт махнул в ее сторону рукой с бокалом так резко, что вино разбрызгалось на скатерть.

– Это звучит как зловещее предзнаменование, Эли! Зачем ты написала такое на этих стенах?

– Это строчка из Оскара Уайльда, – парировала Эдит. – Из «Саломеи».

– Жалкая пьеса. Обреченная пьеса. И теперь ты обрекла всех нас?

Венц, рассмеявшись, наклонился, чтобы нарисовать сердечко над словом «ужасное»:

– Вот! Я сделал его лучше!

Эдит покосилась на него и стерла сердце.

– Нет, вы поглядите на нее! Наша новая капризуля! Ничем ей не угодишь! – воскликнул Гелетт.

– Каким нудным ты порой бываешь, Гелли, – констатировала Блайт Маркович, сидевшая под девизом: «О, Любовь! Тобою утешаются и мертвые, и смятенные!»

Эллис подвел меня к столу и налил нам обоим вина. Мы наблюдали, разговаривали и ели бутерброды, пока вино и общительная компания не сделали свое дело: я полностью расслабилась, позабыла о времени и о том, что кто-то мог ждать меня дома. Но тут, словно в напоминание, из задней двери выступил Данте Лароса. Утренний туман превратился в дождь, капли которого густо запятнали его шляпу и плечи пальто. Увидев нас, Лароса остановился. Я заметила его быстрый, оценивающий взгляд и выдавленную через силу улыбку.

– Кого я вижу!

– Что – сегодня нет балов и вечеринок, которые ты мог бы омрачить своим присутствием? – спросил Эллис.

– Воскресенье. Даже самые глупые светские особы сегодня не танцуют, – заверил Данте и перевел взгляд на меня. – Церковь не для грешников и грешниц?

– Вы тоже оказались здесь. Не знала, что газетные репортеры могут разрисовывать стены в таких заведениях, как «Коппас», – весело парировала я.

– Писать плохие стихи может каждый. – Данте снял шляпу, схватил бокал вина и выдвинул стул. – Взгляните на этот опус, – указал он на большого дьявола, ловившего рыбу и поджаривавшего на огне свою когтистую ступню над словами: «Это преступление». А рядом размещался стих, начинавшийся со строчки «Сквозь туман веков…» и заканчивавшийся размышлениями о родственных кошачьих душах.

– Видите? – ухмыльнувшись, прикурил сигарету Данте. – Планка низкая. – выхватив из запачканной, припудренной коробочки с разноцветными мелками оранжевый кусочек, он запулил его по столу. – А вы? Почему вы не рисуете?

– Я на самом деле не рисую…

– Рисуете, рисуете. Комнаты, разве не так? Вы сами в этом признались. Давайте! Покажите нам, на что вы способны.

– Я – не художница.

– И Венц – не художник, но он осмеливается тягаться с лучшими из них, – пошутил Гелетт.

– В слове «тягаться» «тя» лишнее, – вернулся за стол Венц, добавивший к своей карикатуре подпись: «Искусство побеждает все».

– А есть такое слово – «гаться»? – спросил Данте.

– Только в голове Венца, – усмехнулась Эдит.

– Есть! Я его изобрел, потому что другого подходящего слова для прославления моего гения в нашем языке не существует.

– Видите, Мэй? Вам лучше поспешить и оставить свою метку на стене, пока ее всю не разрисует Венц. А то люди подумают, что он здесь – единственный гений, – сказала Блайт. – И никто не узнает о вашем существовании.

– Крикни Вселенной: Я была здесь! – пропела Эдит. – Мы все умрем, но «Коппас» останется!

– Бог свидетель, это единственное место в целом городе, достойное сохраниться, – заявил Гелетт, подлив себе вино.

Эллис бросил оранжевый мелок обратно в коробку.

– Ты не хочешь, чтобы она застолбила себе здесь место? – спросил его Данте.

– Давайте, Мэй, нарисуйте большой «Х» на лбу Эллиса, – призвала Эдит.

Все захохотали, а я даже не осмелилась взглянуть ни на кого. Да еще и покраснела, как свекла.

– Нарисуйте нам что-нибудь, – не отступился Данте.

– Ей не нужно ничего тебе доказывать, – вспылил Эллис.

– Ваши пререкания уже начинают надоедать, – заявил с преувеличенным вздохом Гелетт. – Может, мы вместо них увидим на закате кулачный бой?

– Я предлагаю дуэль «Кто больше выпьет», – поднял пустую бутылку Венц. – Поппа! Еще вина!

– Еще вина, еще вина, еще вина, – донесся с кухни ворчливый голос Поппы Коппы.

– Мы повышаем статус твоего ресторана, – отозвался Гелетт. – Ты только подумай, сколько туристов придут сюда за тем, чтобы полюбоваться на свежую мазню, которой Венц покрыл эти священные стены!

Данте затянулся, выпустил изо рта тонкую струйку дыма, поднял свой бокал с вином и сказал мне:

– Ну, так как? Мы ведь проголосовали за то, чтобы вы остались в нашей компании. Вы должны доказать, что заслуживаете этого.

Это был вызов.

– Пошлите его к черту, – тихо сказал мне Эллис. – Не позволяйте ему потешиться.

Но я восприняла это как своеобразный экзамен. Да и заподозрила, что под подначиванием Данте скрывалось нечто большее. Он хотел не просто «проэкзаменовать» меня, но и наказать за то, что я не дала ему того, что он хотел, на балу у Андерсонов. И вдобавок стремился лишний раз уязвить Эллиса. Этого я допустить не могла!

Я взяла коробочку с мелками, подхватила свой бокал с вином и как можно беспечнее пошагала к пустому месту на стене – под сатиром, распивавшим с обнаженной девушкой шампанское. Там взглядом гладиатора, готовившегося к бою, оценила свободное пространство. Я понятия не имела, что буду рисовать или что могло бы впечатлить присутствующих. Наигранно храбрясь, я осушила бокал и деловито – я же не была трусихой! – начертила первую линию. Я сознавала, что остальные разговаривали и шутили за моей спиной (гам голосов и смех не прекращались). И замечала, что кто-то постоянно подливал мне в бокал вина. Но видела я только одно: комнату, обретавшую очертания под моими мелками. Комнату с причудливым декором, рельефным окном и дверными наличниками, полом, выложенным цветными изразцами, узкими стрельчатыми окошками, нарисованным на сводчатом потолке раем и нимфами, танцующими около источника и поглядывающими на настенную фреску с изображением бального зала с мерцавшими фонарями и позолоченными существами. Все смеялись, все праздновали. Цвет и свет фантастически взаимодействовали, создавая странную и прекрасную картину.

Я все рисовала и рисовала. Уже даже потеряла счет времени, не слышала разговоров и ничего не замечала. А когда я закончила и мое видение померкло, я отступила от стены на несколько шагов – посмотреть, что получилось.

А получилось посмешище. Под стать вакханке в бальном зале Салливанов нарисованная мной комната выглядела непристойной в своей избыточной декоративной пышности. Гротескной и неестественной. От ужаса у меня сдавило грудь, я чуть не задохнулась. Отставив в сторону бокал, я схватилась за горло рукой, как будто этим могла облегчить себе дыхание. Хитрые и даже злобные взгляды золотых фигур, безудержное буйство красок, окна, смотревшие на расписанные стены… Вычурность без глубины, наслаждение без меры и повода, празднество без ограничений или цели. Все это вкупе производило впечатление замкнутой пустоты – тюрьмы, которую ни я, ни моя матушка никогда не видели в той жизни, к которой она меня готовила.

Почему я нарисовала этот кошмар?

Невзирая на громкий гам, раздававшийся вокруг, я ощущала себя одинокой и чужой – как на любом балу или званом обеде в Сан-Франциско. Словно у стены с мелками стоял мой призрак, а я сама каким-то непостижимым образом переместилась в нарисованную комнату и обратилась в одну из нимф, склонявшихся над источником – с улыбкой на лице и ужасом в глазах. Ужасом от понимания того, что обрекла себя на это притворство на всю оставшуюся жизнь. «Ну, и чем ты недовольна? У тебя есть все, о чем ты мечтала».

Я едва поборола желание все стереть. Молча вернулась за стол, и мне никто ничего не сказал – никто не заметил, как я села. «Никто не заметил бы и моего ухода из ресторана», – промелькнуло у меня в голове.

Гелетт и Блайт о чем-то спорили. Венц закончил рисовать и откупоривал очередную бутылку вина. Эдит сидела на полу у стены, вытянув ноги, а тюрбан на ее голове кренился набок. Один только Эллис повернулся ко мне, не проронив, однако, ни единого слова. Его лицо не выражало никаких эмоций, и я не поняла – восхитила ли его моя работа или она ему не понравилась. А окутанный облаком сигаретного дыма Данте Лароса не смотрел ни на мой рисунок, ни на меня. Он не сводил задумчивого взгляда с Эллиса.

Тот взял мою руку, сжал в своей и прошептал:

– Мне здесь надоело, а вам?

Я кивнула. Эллис потянул меня за собой. Его шаг был нетвердый. «Слишком много вина выпил, – подумала я. – Интересно, как долго мы тут находимся, как долго я рисовала?» У моей картины Эллис, вытянув руку, проследил пальцем одну из линий и пробормотал:

– Это прекрасно. Все, что вы делаете, прекрасно!

В его тоне просквозил непонятный мне оттенок. Может быть, тоска? Нет, что-то более глубокое, более пронзительное. Или более язвительное? Эллис не разглядел правды за моей картиной. Как же он не заметил того, что было очевидно мне? Эллис отступил назад, пошатнулся, потерял равновесие и, прежде чем я успела его удержать, припал к стене. Крупицы мела запачкали его костюм, а краски в центре моего рисунка смазались.

– Ох, что я наделал! – воскликнул в ужас Эллис.

– Все нормально. Для меня этот рисунок ничего не значил, – сказал я.

Это была неправда, но я обрадовалась, что Эллис его стер. Мне очень хотелось, чтобы ужасная комната исчезла.

Не думаю, что остальные заметили, как мы покинули ресторан и вышли в ночь. Ночь… как странно! Мне казалось, что прошло лишь несколько минут с того момента, как мы вошли в «Коппас». Я не знала, который был час, совершенно потеряла ориентацию во времени.

На улице меня поджидала коляска; Пити дремал. Эллис приложил руку к глазам и выдохнул. Я почувствовала, как он напрягся – словно готовился к чему-то. И обернулась, ожидая от него каких-нибудь слов или действий.

Но Эллис только опустил руку. Он хотел чего-то от меня. Я это понимала. Только не знала, чего именно. И в волнении ждала. А потом испытала разочарование. Потому что Эллис не сделал ничего. Лишь ласково провел по моему подбородку большим пальцем. И произнес:

– Уже поздно. Вам надо возвращаться домой.

– Да, – кивнула я.

Но то, как Эллис на меня посмотрел… То, как огляделся по сторонам, а потом снова вперил в меня взгляд – как будто желал меня покинуть и не мог… Или не нравился сам себе. А, может, испытывал неприязнь ко мне? Да! Это он испытывал ко мне неприязнь… Все это обескуражило меня и смутило.

Я ничего не понимала. Почему так резко изменилось его настроение? Я повела себя не так? Но эта нежная забота в его словах… Или не забота? А что? Сожаление? Стыд?

Эллис отстранился, освободив меня от их чар.

– Возвращайтесь домой, – ударил он по торцу кареты, испугав лошадей и пробудившегося Пити. И мне показалось, что Эллис сделал это намеренно. Но зачем, я не знала.

– Мисс Кимбл? – сжал вожжи Пити.

Эллис помог мне сесть в коляску:

– Скоро увидимся…

Выражение его лица меня озадачило. Или только улыбка? В темноте я не смогла разобрать. И не сознавала, как важно было это понять…

Луну, способную помочь, скрывал мглистый воздух с привкусом моря. Он был сырым и зябким. Часы на здании, мимо которого мы проехали, показывали одиннадцать. Когда мы свернули на подъездную аллею, я велела Пити ехать прямо к конюшне, совершенно не имея желания кого-либо беспокоить столь поздним приходом. Проскользнув из конюшни в заднюю дверь, я начала подниматься по каменным ступенькам к кухне. А когда прикоснулась к дверной ручке, меня вдруг пробрала дрожь. «Кожа покрылась мурашками», как сказала бы матушка. От холода или беспричинного страха?

Я открыла дверь и шагнула в тепло, которым еще пыхала печка. В темноте споткнулась о лоток с углями, и он заскрипел, царапая пол. Я затаила дыхание и услышала изумленный возглас, а за ним чью-то поступь. И через секунду из кладовки с лампой в руках вынырнула Шин. Она меня ждала! Сунув руку в карман, китаянка вытащила из него сложенный листок бумаги, а затем приложила к губам палец – предостерегая.

А в следующмиге мгновение раздался крик.