Текст книги "Философия современной мусульманской реформации"

Автор книги: Майсем Аль-Джанаби

Жанры:

Философия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Назад к карточке книги

Заключение

Судьба идейных движений, как правило, напоминает ситуацию их драматического и комплексного растворения в лабиринтах теоретического и практического разума наций. Такое растворение не избегает зигзагов самого исторического существования. Крупные идейные движения в ходе их возникновения оказываются перед лицом «маленького мира», который ограничен и узок с точки зрения его возможностей, потенциала и перспектив и, следовательно, обладает необузданным и грубым нравом. Не случайно все те, у кого разум и совесть невелики, отличаются кровожадностью.

Так и современное исламское реформаторское движение столкнулось с маленьким и жестоким миром (миром одряхлевшей Османской империи и культурного и духовного упадка мира ислама в целом), а также со сложной и драматической судьбой. Противостояние этому миру было противостоянием себе и ситуации европейского (в те времена западноевропейского) «цивилизационного принуждения». Отсюда – разнообразие и самобытность теоретических и практических идей современного исламского реформизма. Противостоянием в значительной мере предопределилась и «незавидная судьба» этого движения, ушедшего с политической арены, не воплотив ни одного своего лозунга, ни одной крупной идеи. В этом заключается его печальный парадокс. В дальнейшем имело место его напряженное существование в виде противоречивых возможностей в ходе исторического становления культурного (национального и общемусульманского) самосознания.

Возникает вопрос: оказалось ли современное исламское реформаторство неуместным? Можно ли говорить о его закате и гибели, или же оно пребывает в состоянии политической и культурной летаргии? А может быть, оно переживает период нового брожения? Наконец, как может реформаторская идея исчезнуть, погибнуть, не осуществив своих задач и не воплотив в жизнь своего видения, своих представлений, своих лозунгов? Общий ответ на все эти вопросы можно обнаружить в феномене «исторической паузы», преобладания политического и идейного радикализма. Реальное накопление исламской реформаторской мысли прервалось вместе с распадом Османской империи, а затем её представления и теоретические суждения оказались разбросанными, рассыпанными в новом мире, мире колониального господства, которому неизбежно сопутствовал подъём политической мысли вообще и радикальной политической мысли в частности.

Теоретический разум умолк, а вместо него, или в противоположность ему, возобладал практицизм, инстинкт физического действия. Не случайно спустя столетие с момента появления классического исламского реформизма и его крупных деятелей возникли и упрочились разнообразные экстремистские исламистские течения. Вместо прекрасных лиц представителей реформаторской мысли мы видим звериный оскал тупых приверженцев радикального ханбализма. Мы словно имеем дело со странной антропологией лиц и бытия, в которой нет места толерантности, разуму, мудрости, высоким ценностям ислама. Вместо всего этого появляется грубая моральная отсталость, поддерживаемая на плаву нефтедолларами Саудовской Аравии и прочих стран Залива. То есть такой ислам, в котором нет мира, ислам сухой и безжизненный, подобный Руб-Эль-Хали[440]440
Название губительной аравийской пустыни.

[Закрыть], ислам, превративший эту страшную пустыню в ренту «исламской жизни» и её банков. Такое явление может показаться на удивление странным, но подобные феномены часто свойственны этапам крупных исторических трансформаций, когда случайность играет более значимую роль, нежели культурный разум наций, который исчез, распался на протяжении столетий. И если современный исламский реформизм в наибольшей степени воплощает в себе исламский культурный дух, то колоссальный упадок, в котором оказался мусульманский мир, его переход от господства дряхлой Османской империи к господству рациональной и организованной колониальной (европейской) мощи привели к тому, что реформаторская мысль перестала накапливаться. Вместо неё наиболее ясный и простой выход из положения сулил путь радикализма. Именно он казался самым убедительным для растревоженного политического сознания, обеспокоенного, с одной стороны, культурными и методологическими утратами, а с другой – тотальной общей отсталостью. Всё это нашло своё отражение в трагической судьбе исламского реформаторского движения, привело к тому, что можно назвать сосуществованием позитивного и негативного смыслов этой судьбы. Негативный смысл ясен: это фиаско реформаторского движения. Что касается позитивного смысла, то он заключается в том, что реформаторство растворилось в общественно-политическом и культурно-историческом бытии. Оба эти смысла являются частями противоречивой и сложной исторической ситуации, которую мы называем становлением исламоцентризма.

Современный исламоцентризм специфичен с точки зрения своих составных частей, крупных принципов и практических целей. В ходе его современного исторического развития накопилось критическое видение европейского опыта и его практического политического, социального и нравственного воплощения в мусульманском мире. Это была попытка заполнить созданную колониальным вторжением пропасть между историей и сознанием, между реальной действительностью и парадигмами специфической культуры, между перспективами и источниками исторического и культурного сознания – с тем, чтобы затем перейти к перекладке нужных камней, дабы укоренить имманентность культурного сознания в знании и действии. Иначе говоря, нужно было достичь скрытого консенсуса в современном общественном и политическом сознании мусульманского мира относительно необходимости создания таких жизненных систем, которые черпали бы свои идейные и духовные парадигмы из культурной истории мусульманской цивилизации и представляющих её разнообразных наций. В дальнейшем следовало сориентировать «джихад» и «иджтихад» мусульман в различных областях в направлении эффективного духовного «полюса» межцивилизационной борьбы, с неизбежно вытекающей из этого политической актуализацией культурных компонентов. Все проявления борьбы, вызова, противостояния, созидания и разрушения с их различными рациональными и иррациональными, гуманистическими и варварскими формами и уровнями должны были стать частью этого сложного становления. Это должно было стать предтечей живого восстановления централизма, не утратившего внутренней энергии благодаря заключённой в нём системе парадигм, пронизывающих все поры индивидуального, общественного и культурного бытия. Таким образом, всякий шаг на пути развития культурного и национального самосознания становится возвратом к первоистокам. Следовательно, всё, что происходило и происходит сегодня в мире ислама – не более чем следствие «отсрочивания» неизбежной актуализации колоссального культурного опыта, его отрыва от «духа современности». Между тем современность предполагает позитивное отрицание опыта предков.

Современное исламское реформаторство явилась наиболее сознательной и гармоничной формулой реализации такой задачи, воплощения такого видения. И неудачу, постигшую её в силу указанных выше причин, можно расценивать как неудачу «этапную». Подъём политического радикализма представляет собой оборотную сторону этой неудачи и одновременно её продолжение. Мы имеем в виду преобладание и доминирование того, что можно назвать радикальным временем, а следовательно маргинализацию структуры исторического осознания государства и нации. Это нельзя рассматривать в отрыве от специфики современного становления мусульманского мира с его различными социальными, политическими и идейными силами. Данное становление связывалось и определялось тремя крупными феноменами современной истории: колониальным захватом, «холодной войной» и подъёмом либеральной идеи. Все феномены были чуждыми (евро-американскими) по происхождению и глобальными по влиянию и масштабам. Они вовлекли всех, включая мусульманский мир, в новый процесс, выведший его из круга замкнутости, глубокой изоляции, в котором он находился в одряхлевшей Османской империи, и включили его в орбиту нового исторического движения, сумевшего пробудить в нём разрозненные течения литературного возрождения, религиознополитического реформирования и национального подъёма. Данный сложный исторический процесс не интегрировался в современное исламское (и арабское) бытие и сознание. Из-за этого сохраняется структурная диспропорция в государстве, в политической системе, в обществе и в культуре. Такое отсутствие интегрированности структуры самосознания наглядно проявилось в трёх различных формах, взаимно дополняющих одна другую в ходе современной истории. Первая из них – сложность построения современного государства и модернизации, вторая – лёгкость вовлечения в конфликт интересов и убеждений, характерный для большей части истории «холодной войны» (большей части двадцатого века). А третья заключается в подавленности, утрате способности трансформироваться в направлении демократизации и тотальной структурной реформы после прекращения исторического противостояния двух лагерей (социалистического и капиталистического).

Вглядываясь в бурный исторический опыт подъёма современного политического радикализма, мы обнаруживаем его опасную роль, его постепенное интегрирование в «систему» деспотизма и культурной замкнутости. Данный феномен сопровождался огромными изменениями, происходившими в истории геополитики мусульманского мира, распылением естественного запаса его цивилизационного, государственного и социального прогресса. Поэтому подъём патриотической и националистической мысли в условиях отсутствия необходимых для неё условий начиная с двадцатых годов двадцатого века стал всего лишь деформированным прологом к созданию механизма политического радикализма, то есть механизма бесконечного воспроизводства «отбросов», маргинальности, тоталитаристских иллюзий и идеологий и фундаменталистских убеждений. Всё это сопровождалось иррациональной активизацией масс, раздробленных и возбужденных «политических сил». Не случайно идея «сжигания этапов» истории представлялась обеспечивающей кратчайший путь к достижению национального «рая» и прогресса, горнилом, в котором должно сгореть всё грязное и порочное, что прилипло к телу, совести и разуму.

Превращение радикалистского феномена в механизм производства и активизации «новых» политических сил, его преобразование в модель руководства сопровождалась подавлением единства логики и истории в политической мысли как рационального «иджтихада» в управлении государством и обществом. Идея гражданского общества, свободы и управления постепенно сошла на нет и исчезла, а ей на смену появились выпуклые черты «политического лидера», «вождя масс», «духовного отца». В этой формуле разъедались все рациональные перспективы; следовательно, она заключала в себе постепенное растворение этих перспектив, будучи скорее «пережевыванием» времени, нежели историческим опытом. Неизбежным следствием стало постоянное, «системное» воспроизводство упадка. Одной из наиболее рельефных черт данного явления стало усиление психологии и менталитета политического радикализма, светского и религиозного тоталитаризма, всего того, что приводило к разрастанию упадка с различными его формами, уровнями и сферами. Упадок – это фактическая колыбель экстремизма и радикализма. Дело здесь не только в том, что он снабжает поверхностное сознание всевозможными легко и быстро усваиваемыми формулами и символами, но и в том, что в нём присутствует «энергия» оттачивания иллюзий социальных отбросов, полуграмотных людей в духе насилия и разрушения. В этом заключается секрет колоссальной способности, максимальной готовности современного исламского экстремистского салафизма (ханбализма) к вульгаризации ценностей рациональной умеренности.

Большинство исламистских фанатичных, экстремистских, радикальных и террористических движений представляют собой разнообразные модели ханбализма. Это наглядно проявляется в его новых формах, которые можно обозначить как обновленный ваххабизм. По своей мировоззренческой структуре, культурному менталитету и психологическому настрою ваххабизм представляет собой явление, в наибольшей степени отражающее время идейного, духовного и ментального упадка ислама. Его современный подъём означает осовременивание упадка в одной из его наиболее жестоких, губительных и отвратительных теоретических и практических форм. Следовательно, достижение радикальным исламистским движением своей кульминации в модернизированном ваххабитском салафизме указывает на то, что можно назвать окончательным возобладанием радикализма в современной истории. Речь идет о накоплении радикалистского менталитета и психологии в тоталитарной религиозной модели, вобравшей в себя всё иррациональное в арабском и мусульманском мире, что породил двадцатый век. Окончательным итогом стало перекрывание исторической перспективы, которое, в свою очередь, продемонстрировало, что всё произошедшее было не более чем пустым прожиганием времени, отсутствием подлинной истории, то есть опытом, в котором не присутствовал культурный разум.

Вглядываясь в опыт современного арабского и мусульманского мира, в его становление и развитие в двадцатом веке, мы наблюдаем феномен перекрытия перспектив, распространения всякого рода иррациональных течений. В частности, это наглядно проявилось в резком откате от общенациональной и общемусульманской идеи к замкнутому узкострановому национализму, от либерализма к тоталитаризму, от секуляризма к клерикализму, от открытости к закрытости, от мира к насилию, от общества к племени, от религии к конфес-сионализму, от общности к секторианству, от освобождения к рабству. Иными словами, перед нами феномен нарушения внутреннего баланса индивида и группы, элиты и общества, власти и государства, культуры и мысли, патриотизма и общенациональной идеи. Такой дисбаланс отражает антагонизм, противоречие предполагаемому соотношению времени и истории. В том смысле, что время «бродит», а история разлагается, что означает отход от естественного развития, то есть всё то, что мы обозначили как «опыт без участия собственного культурного разума». Именно это сделало возможной утрату арабским и мусульманским миром способности творить собственную современную

историю, вынудило его топтаться на месте спустя более чем два столетия.

Утрата собственного культурного разума идентична невозможности проникновения реформаторской идеи в ткань общественного и национального самосознания, в структуру государства, политической системы и культуры. Реформизм – прежде всего культурный разум, который отражает абстрактную и перспективную значимость реформаторской идеи, порождённой и оформленной традициями мусульманского реформизма вообще и современного в частности как собственным историческим культурным опытом, а следовательно необходимой для перехода от религиозно-политического этапа, или этапа политической теологии, к этапу светской, гражданской политики.

В истории не бывает чудес воскрешения из мёртвых. Подобные чудеса допускаются лишь религиозными и светскими иллюзиями и легендами. Реальная история наций – это история будущего, история наций, способных решать проблемы своего современного существования при помощи современных средств, а будущие проблемы – с помощью перспективных критериев. В таких решениях нет места религиозному и светскому радикализму, всякому традиционализму, каким бы он ни был по форме и содержанию. Всё это представляет собой замкнутые системы – как с точки зрения обстоятельств своего зарождения, так и в отношении ставящихся ими целей. Они не способны к осознанию значимости, смысла и влияния идеи вероятий и свободных альтернатив, всего того,

что отличает реформаторскую идею и растворено в ней. Реформаторская идея всегда была идеей перспективы, она является идеей будущности, если не растворится в органической ткани истории наций пока не исполнит своей «исторической миссии».

Библиография

На арабском языке:

‘Абд ар-Раззак, ‘Али. Аль-исламу ва усулу аль-хикам (Ислам и основы правления). Алжир, 1988.

Абдо, Мухаммад. Аль-а‘малу аль-камилату (Полное собрание сочинений) / под ред. Мухаммеда Аммары. 1-е изд. Бейрут – Каир: Дар аш-Шурук, 1993.

Абдо, Мухаммад. Аль-исламу ва ан-насранийату байн аль-илми ва аль-маданийа (Ислам и христианство между наукой и культурой). Алжир, 1987.

Абдо, Мухаммад. Рисалату ат-таухид (Трактат о единобожии). Бейрут: Дар аль-Кутуб аль-Илмийа, б.г.

Аль-Афгани. Аль-а‘малу аль-камилату (Полное собрание сочинений). Каир: Аль-му’ассасату аль-мисрийату литта’лиф ва ан-нашр; Дар аль-кутуб аль-‘араби литтиба‘а ва ан-нашр,1960.

Жур. «Аль-Манар» («Фонарь»).

Аль-Кавакиби. Аль-а*малу аль-камилату (Полное собрание сочинений). Каир: Аль-му’ассасату аль-мисрийату литта’лиф ва ан-нашр; Дар аль-кутуб аль-‘араби литтиба‘а ва ан-нашр, 1970.

Рида, Рашид. Аль-ваххабийун ва аль-хиджаз (Ваххабиты и Хиджаз). Египет: Матба‘а аль-манар, 1344 / 1925.

Рида, Рашид. Ас-суннату ва аш-ши‘ату, ау аль-ваххабийату ва ар-рафида (Сунниты и шииты, или ваххабиты и рафидиты). Каир: Дар аль-Манар, 1947.

Рида, Ра, шид. Аль-хилафа ау аль-имама аль-узма (Халифат, или Великий имамат). Каир: Дар аль-Дар аль-Манар, 1341 / 1922.

Аш-Ша,‘ара, ни. Ат-табакат аль-кубра (Большой свод биографий). Бейрут: Дар аль-Джил, 1988.