Текст книги "Бедная Марта"
Автор книги: Маурин Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
Марта схватила драгоценные письма Джо и выскочила из кабинета. Из своей комнаты появился Артур Хансон и попытался успокоить ее, но она гневно оттолкнула его.
– Миссис Росси, – крикнул он ей вслед, – я могу вам помочь!
Но Марта уже со всех ног бежала прочь. Только оказавшись дома, она перестала плакать.
– Ага, значит, они говорят правду! – заметил отец Кейт несколькими днями позже, когда дочь рассказала ему о том, чем закончилась встреча Марты с депутатом парламента.
– Что ты имеешь в виду, папа?
– То, что парламентские журналисты правы, называя майора Нормана Брауна запойным пьяницей. – Он криво улыбнулся. – Прошу прощения за подобное выражение, но, раз уж ты собираешься стать репортером, тебе придется привыкнуть к нему. Знаешь, что оно означает?
– Догадываюсь. Марта говорит, что майор был пьян как сапожник. От него буквально разило коньяком, а потом его еще и стошнило на стол. Но самое страшное не в этом. После того как Марта рассказала ему о Джо, он велел ей проваливать к чертовой матери.
Отец помрачнел.
– Бедная женщина, как же ей не повезло! Думаю, что теперь ей – или тебе, девочка моя, – следует обратиться в прессу, чтобы предать это дело огласке. И тогда, быть может, вам удастся что-нибудь сделать.
С согласия Марты Кейт решила обратиться в газету «Ланкашир пост». После встречи с майором Норманом Брауном Марта была слишком расстроена, чтобы сопровождать ее, не говоря уже о том, чтобы идти туда одной.
– Вы умнее меня, – дрожащим голосом заявила Марта через несколько дней после того, как Кейт предложила обратиться в прессу. – А я… я просто сижу здесь, как беспомощная клуша, и позволяю людям безнаказанно оскорблять себя.
– Вам нужно было дать этому отвратительному политикану пощечину, – выпалила Кейт. – Я бы так и поступила на вашем месте.
– Вам бы это сошло с рук, а меня бы посадили в тюрьму.
Кейт выбрала «Ланкашир пост», главным образом, потому, что местный офис газеты располагался на Ганновер-стрит, неподалеку от колледжа мисс Барликорнз. Она отправилась туда в четыре часа пополудни, после окончания занятий, надев свой лучший костюм – темно-фиолетовую льняную блузку без рукавов, застегнутый на все пуговицы облегающий пиджак до бедер и прямую юбку в тон, которая почти на три четверти обнажала лодыжку. Довершали ее наряд белые туфельки на высоких каблуках, украшенные бантиками, и белая шляпка без полей.
Кейт вошла в маленькую приемную, все пространство которой занимал письменный стол. За ним сидел юноша, ровесник Джо, с обильно смазанными бриллиантином волосами. Он деловито клеил почтовые марки на груду коричневых конвертов.
– Что это такое у вас? – полюбопытствовала девушка, показывая на миску, стоявшую у локтя юноши. Он сосредоточенно окунал в нее марки.
– В ней лежит мокрая губка. Она смачивает марки, так что мне не нужно облизывать всю эту чертову пропасть языком, – ответил тот с резким лондонским акцентом.
– Это вы здорово придумали, – с уважением заметила Кейт.
– Я тоже так считаю. Ненавижу вкус марок. Мне от них блевать хочется.
Кейт вспомнила, зачем пришла сюда.
– Могу я видеть редактора? У меня есть для него важное сообщение.
– Редактор здесь не бывает; он сидит в головной конторе в Блэкпуле. А тут у нас всего лишь репортер.
– А его я могу видеть? Если я правильно понимаю, это мужчина?
– Ну, вряд ли вы ожидали увидеть здесь женщину, верно? – презрительно ухмыльнулся парнишка. – Присядьте на секундочку. Я сообщу ему, что вы здесь. – Он скрылся за дверью позади своего стола, но через минуту выглянул из-за нее и пригласил Кейт следовать за ним.
По узкой деревянной лестнице они поднялись наверх и оказались в неожиданно большой и светлой комнате, окна которой выходили на магазинчики, тянувшиеся вдоль Парадайз-стрит. Посреди комнаты громоздился огромный письменный стол, на котором совершенно потерялась миниатюрная пишущая машинка – должно быть, портативная, решила Кейт.
– Вот эта молодая леди, мистер Декстер, – развязно сообщил парнишка.
– Благодарю тебя, Герберт, – откликнулся молодой человек, стоявший у окна. Он повернулся к Кейт и одарил ее вежливой, но холодной улыбкой, после чего пожал ей руку. – Меня зовут Клайв Декстер. Прошу вас, присаживайтесь, мисс. – Он жестом указал ей на удобный стул, а сам опустился на такой же по другую сторону стола, раскрыв на коленях блокнот и держа наготове карандаш. – Во-первых, как вас зовут, а во-вторых, – Герберт работает здесь недавно и забыл спросить – какое у вас ко мне дело?
– Вы очень молоды для репортера, – заявила Кейт, слегка разочарованная его видом и возрастом. Перед нею сидел худощавый бледный молодой человек с холодным выражением лица и полными, чувственными губами. Пожалуй, нашлись бы женщины, которым такой контраст показался бы необыкновенно привлекательным, равно как и то, что его каштановые волосы были чуточку длиннее, чем предписывала мода, и слегка вились на концах, касаясь тонкой шеи. На нем были серые брюки, жилет и довольно смелая, в представлении Кейт, темно-синяя рубашка с небрежно повязанным серым галстуком, что, впрочем, лишь добавляло молодому человеку очарования. «Я бы не сказала, что он произвел на меня впечатление», – поспешно одернула себя девушка.
– Кого же вы ожидали увидеть, позвольте узнать? – ледяным тоном осведомился он.
– Кого-нибудь постарше и с большим опытом.
– Мне двадцать один год, и я обладаю некоторым опытом. – Он что-то написал в своем блокноте. – Если вам нужен кто-нибудь другой, советую вам наведаться в нашу головную контору в Блэкпуле или же обратиться в редакцию газеты «Ливерпульское эхо». Она расположена совсем рядом, и там вы найдете множество репортеров самого разного возраста, а некоторые из них и впрямь обладают огромным опытом. Итак, выбор за вами.
– Неужели я была настолько груба?
Мать часто упрекала Кейт в том, что она сначала говорит, а потом думает.
– Чрезмерно.
– А что вы только что записали в своем блокноте?
Репортер опустил взгляд на страницу.
– «Мне не нравится эта молодая леди».
– Простите меня.
– Вы так и не сказали мне, как вас зовут.
– Кейт Келлауэй, мисс.
– Что же, мисс Келлауэй, – продолжил молодой человек все тем же ледяным тоном, что было вполне объяснимо, – вы намерены остаться или отправитесь на поиски репортера, обладающего, на ваш взгляд, лучшей квалификацией для того, чтобы разобраться в вашей истории?
– Я останусь, – пробормотала Кейт.
Он сделал вид, что испытывает облегчение.
– В таком случае, я буду делать записи.
– Я пришла к вам из-за Джо. Джо Росси. Его мать, Марта, моя подруга. – И девушка принялась рассказывать мистеру Декстеру о Джо и о его последнем письме, в котором он пишет, что его отправляют за границу. – Марта хочет, чтобы он остался дома. По этому поводу она ходила на прием к Норману Брауну, депутату парламента от Воксхолла, но он отказался выслушать ее – говоря откровенно, он посоветовал ей «убираться к чертовой матери», – а потом упал на стол в лужу из собственной блевотины.
Клайв Декстер выразительно приподнял бровь, вероятно, шокированный используемой ею лексикой, но Кейт не обратила на это внимания.
– Похоже, этот Браун – неприятный и подлый человек, – заметил он.
– Вы тоже так думаете? Я жалею, что не пошла вместе с Мартой, но она предпочла отправиться к нему на прием одна.
– Я могу поговорить с миссис Росси?
– В этом есть необходимость? – Кейт не была уверена, что Марта в достаточной степени пришла в себя, чтобы отвечать на новые вопросы.
Молодой человек задумчиво уставился на свои записи – его манера стенографировать отличалась изрядной неаккуратностью по сравнению с ее собственной.
– Нет, думаю, можно обойтись. На мой взгляд, эта история заслуживает того, чтобы вылиться в целую статью, а не просто информационное сообщение, так что материала у меня вполне достаточно. У вас есть фотография Джо?
– Да, я принесла ее с собой, но потом я хотела бы получить ее обратно, если не возражаете. – Девушка извлекла из сумочки снимок и протянула его репортеру. – Ну, разве он не красив?
– И даже очень. – И мистер Декстер впервые улыбнулся, но не ей, а невинному лицу Джо. – Не представляю, как можно было принять его за восемнадцатилетнего юношу. – Он вскочил на ноги и оказался на дюйм выше ее, что отметила про себя Кейт. – Хорошо, мисс Келлауэй. Я немедленно засяду за статью. Мистер Хендерсон, редактор, вполне может поместить ее в воскресный номер, когда мы даем больше материала о местных событиях. Да, кстати, оставьте мне свой адрес, пожалуйста.
Кейт встала и без запинки продиктовала ему свой адрес. Она также сообщила, что посещает коммерческий колледж, расположенный напротив, так что может заглянуть к нему практически в любое время, если он оставит для нее записку в секретариате.
– Он находится прямо за дверью. Я учусь там, чтобы стать репортером, как и вы, – хвастливо добавила она. – И уже могу стенографировать со скоростью шестьдесят слов в минуту.
– Уверен, из вас получится замечательный репортер, мисс Келлауэй, – сказал Клайв, и она уловила легкую насмешку в его голосе. – Но мне интересно, как вы намерены добиться успеха, будучи моложе меня и не имея вообще никакого опыта?
Кейт не ответила.
– О, у вас есть телефон! – Она заметила черный аппарат, висящий на стене. – Мой папа заказал себе такой для работы. – Развернувшись на месте, она ткнула пальчиком в фотографию, стоявшую на письменном столе, с которой улыбалась красивая женщина с темными вьющимися волосами, одетая в матросский костюмчик. – А это кто?
– Вы отличаетесь чрезмерным любопытством, мисс Келлауэй. Это мисс Леттис Конуэй, моя невеста.
– Какое необычное имя. Оно пишется так же, как и название овоща?
– Нет, оно пишется через «i», тогда как в названии овоща есть буква «u»[12]12
По-английски имя девушки пишется «Lettice», а название овоща – «lettuce» – салат-латук, хотя произносятся они одинаково.
[Закрыть].
– Понятно. Что ж, до свидания, мистер Декстер. – Кейт протянула репортеру руку. – Рада была познакомиться с вами.
– До свидания, мисс Келлауэй. Знакомство с вами… м-м… обогатило мой жизненный опыт.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Захватив почту, Герберт ушел в половине шестого, но Клайв не двинулся с места. Какая-то частичка его сознания улавливала шум снаружи; это люди в лавчонках и офисах уже запирали двери и желали друг другу спокойной ночи, в то время как он сосредоточенно обдумывал статью для воскресного номера, запретив себе отвлекаться на что-либо еще.
Сидя за столом и вертя в пальцах ручку – он предпочитал писать свои материалы от руки, а уже потом перепечатывать на машинке, – Клайв задумался, глядя на снимок, прислоненный к фотографии Леттис. Джо Росси, подросток четырнадцати лет от роду, готовится к отправке во Францию, чтобы принять участие в самой страшной бойне, какую только знало человечество.
Все страны, принимающие участие в этой войне, считались цивилизованными. Они были родиной великих писателей и композиторов, мыслителей и философов: Вольтера, Раскина[13]13
Джон Раскин (1819–1900) – великий английский поэт и драматург.
[Закрыть], Ницше, Диккенса, Вагнера, Марии Кюри, – и список этот можно было продолжать до бесконечности. Тем не менее война разразилась из-за противоречий между другими государствами. По глубокому убеждению Клайва, Великобритании, Франции и Бельгии не было никакого резона ввязываться в эту войну, но тем не менее именно на территории двух последних государств и шла битва, в которой союзники противостояли ненасытной и тщеславной Германии.
Молодой человек старался не давать волю эмоциям в своей статье, не писать о тысячах загубленных невинных жизней – в конце концов, Джон был не первым ребенком, которого отправили на войну умирать, и он явно будет не последним.
Клайв пододвинул к себе пишущую машинку и начал перепечатывать статью начисто, глядя на свои каракули. Он колотил по клавишам двумя указательными пальцами, а большими нажимал на пробел.
Вне всякого сомнения, мисс Келлауэй, учившаяся в заведении, расположенном через дорогу, умела с быстротою молнии печатать всеми своими десятью длинными белыми и невероятно раздражавшими его пальцами. И вообще, в этой девушке его раздражало все: голос, манеры и то, что она говорила, точнее, изрекала.
У Клайва затекла шея; он оторвался от пишущей машинки, откинулся на спинку стула и, закинув руки за голову, принялся вспоминать, как девушка вошла в комнату, внося с собой свежий ветер, как шуршала ее юбка, как Кейт с нарочитой грубостью осматривалась по сторонам, подмечая каждую деталь. Хотелось верить, что больше они никогда не встретятся. Клайв вздохнул и вернулся к статье.
Примерно через полчаса он ее закончил. Медленно перечитав написанное, он сделал несколько поправок и вновь перепечатал то, что у него получилось. Затем он вложил лист бумаги, не сгибая его, в большой конверт с фотографией Джо. Завтра с утра он съездит в Блэкпул и вручит свою статью Эдгару Гендерсону, редактору. Клайв хотел лично убедиться в том, что в воскресном выпуске газеты найдется свободное место. Чем скорее Джо Росси вернется домой, тем лучше.
Клайв пешком отправился на Родни-стрит, где жил вместе с родителями. Его отец, биржевой маклер, гордился тем, что они живут в лучшем районе Ливерпуля. Кроме того, у Декстеров был еще летний домик на острове Мэн и квартира в Лондоне.
Молодой человек был порядком раздосадован, когда, открыв входную дверь, увидел, что по лестнице ему навстречу спускается отец – Клайв всеми силами старался избегать его.
– Как прошел день? – полюбопытствовал Джеффри Декстер.
Клайв знал, что этот вопрос задан отнюдь не из вежливости или интереса. Нет, отец всячески подчеркивал, что не одобряет того, чем занимается его сын и как он проводит отпущенное ему время.
– Не слишком весело и не слишком скучно, – ровным голосом отозвался Клайв.
– Что ж, надеюсь, ты доволен. Мы с твоей матерью отправляемся в гости к Гутри в Принцесс-парк. Их сын получил тяжелое ранение в битве при Артуа во Франции и сейчас лежит в госпитале.
Клайв снял шляпу и повесил ее на рога некогда благородного оленя, голову которого превратили в вешалку для одежды. Нет, ему положительно необходимо как можно скорее уехать из этого дома и подыскать себе отдельное жилье. Он до сих пор не сделал этого только потому, что своим поступком очень расстроил бы мать, поскольку двое других ее детей уже выпорхнули из родительского гнезда.
– И тебе, наверное, хочется, чтобы и я оказался там же, папа? – с издевательской вежливостью осведомился он. – Чтобы я был тяжело ранен и лежал в госпитале?
– А что? Все лучше, чем видеть тебя разодетым и на пижонской работе, – презрительно ответил отец. Он был невысокого роста и походил на боксера, с мощной шеей, широкими плечами и бочковатой грудью. Его дети откровенно радовались тому, что сложением и чертами лица пошли в свою нежную и хрупкую мать.
– Профессия биржевого маклера намного безопаснее профессии репортера, – возразил Клайв. – На фронте тоже есть репортеры, они освещают ход боевых действий, но я сомневаюсь, что там требуются биржевые маклеры. Они все преспокойно сидят по домам, подсчитывая барыши.
Крупное лицо Джеффри опасно покраснело – Клайв был почти уверен, что у отца либо сломался биржевой аппарат, передающий котировки ценных бумаг, либо повысилась кислотность в желудке.
– Что-то я не заметил на фронте тебя, сынок.
Клайв не стал рассказывать отцу о том, что написал во все до единой газеты в этой стране, предлагая себя в качестве военного корреспондента, но отовсюду получил отказ. Ему ответили, что он слишком молод и неопытен, как справедливо заметила сегодня мисс Келлауэй. Газетам требовались закаленные, опытные люди, а не такие юнцы, как он. А отцу он ничего не сказал потому, что Клайву было наплевать, что тот о нем думает.
Джеффри Декстер развернулся и вновь стал подниматься по лестнице, вне всякого сомнения, чтобы не видеть своего сына-труса. Клайв же вошел в большую гостиную и налил себе порцию виски. В который раз он порадовался тому, что его брат Гай изучает физику в Оксфордском университете, обезопасив себя от странных желаний отца видеть родного сына убитым или раненым на войне, чтобы потом иметь возможность похвастаться этим в престижном клубе. После окончания школы Клайв предпочел избрать профессию репортера, вместо того чтобы тратить годы на бесполезное времяпрепровождение в университете. Его сестра Вероника, которой только-только исполнилось четырнадцать, училась в закрытом пансионе для девочек. Она разделяла мнение брата. Вероника твердо решила, что станет актрисой и будет играть на лондонской сцене. Очевидно, и ей предстояло выдержать спор с отцом, когда придет ее время.
В комнату вошла его мать, Беренайс, и нежно поцеловала сына в щеку. На ней было светло-серое шифоновое платье и изящные серьги. Она была полностью готова к встрече с Гутри.
– Привет, милый. Как дела?
Клайв рассказал ей о Джо и о статье, которую написал о нем.
– Завтра утром я сам хочу отвезти ее в Блэкпул и вручить Эдгару Гендерсону.
– Бедный мальчик. В четырнадцать-то лет! Готова держать пари, что его мать вне себя от гнева.
– Да, но все-таки не так на него, как на того малого, который завербовал его в армию – ты не поверишь, но это сержант полиции.
Мать содрогнулась.
– Ужасный человек, должно быть! Кстати, Клайв, сегодня я пила чай с Хестер Гэйнсборо, и она говорит, что скоро начнется призыв на военную службу. И что ты тогда станешь делать, если тебе придется принять участие в этой жуткой войне?
– Я откажусь от этой чести и стану отказником[14]14
Отказник – здесь: человек, отказывающийся от военной службы по политическим или религиозным убеждениям.
[Закрыть]. – Клайв решил все уже давно, как только впервые прозвучало слово «призыв». Он с радостью отравится на рудники или сядет за руль кареты «скорой помощи» в зоне военных действий, как того требовали от отказников. – Ты ведь не будешь возражать?
Мать рассмеялась.
– Мне совершенно все равно, дорогой. Признаюсь, мне льстит мысль о том, что я стала матерью троих детей, каждый из которых может по праву называться «белой вороной»: репортер, начинающая актриса и физик, что бы последнее ни означало. – Она вновь весело рассмеялась. – Хотя мне жаль твоего отца. Впрочем, он всегда может свалить всю вину на меня, сказав, что это я родила ему недостойных отпрысков.
Около восьми часов, вскоре после того, как у Клайва состоялся разговор с матерью в их роскошной резиденции, Марта Росси сидела у окна в своем доме в Кингз-корт, на другом конце Ливерпуля. Лили и Джорджи уже спали. Марта слышала, как жалобно плачет малыш Терезы Мэхоун, а сама она орет на него во весь голос:
– Заткнись, маленький ублюдок!
Со двора доносились и другие звуки. На ступеньках лежали пьяницы, где-то мужчины играли в карты, несколько ребятишек гоняли футбольный мяч, который уже разваливался на части. Но все это заглушал надрывный плач ребенка и пронзительные крики его матери.
Спустя сутки после визита в больницу повязка с головы Томми Мэхоуна куда-то исчезла. К счастью, швы не разошлись, так что когда бинт отыскался, малышу просто вновь замотали им голову. С той поры ребенок плакал, не переставая, – и днем тоже, как сообщили Марте соседки. Хоть бы рана не загноилась. Марта хотела чем-нибудь помочь, но Тереза всегда отличалась вздорным характером, так что она наверняка посоветовала бы Марте убираться к черту. Тереза позволила Кейт командовать собой только потому, что одежда, автомобиль и манеры девушки повергли ее в изумление. А еще потому, что в тот момент она искренне переживала за своего маленького сына. Тереза регулярно устраивала ему трепку, но при всем при этом не желала, чтобы он умер.
«Заботься о своих малышах, Тесс, пока у тебя есть такая возможность, – хотелось сказать Марте. – Пройдет совсем немного времени, они станут взрослыми, и кто знает, какие ужасы будут подстерегать их на жизненном пути».
Сама она никак не могла избавиться от мыслей о Джо. Казалось, прошла целая вечность с того дня, как она получила письмо, в котором он сообщил ей, что его отправляют за границу, хотя на самом деле это было только позавчера.
Нет, сегодня ей не суждено спеть вместе с соседями, решила Марта, когда мужчины, игравшие в карты, отложили их в сторону и затеяли драку. Иногда случались такие вот вечера, чаще всего, хотя и непонятно почему, именно в самый разгар лета, тогда Кингз-корт превращался в опасное для жизни место. Сюда забредали нищие и бездомные в поисках ночлега, а также пьяницы, преступники и карточные шулеры. Здесь они чувствовали себя в своей стихии; полицейские никогда не заглядывали сюда, разве что по вызову. Очевидно, полиция полагала, что люди, живущие тут, не заслуживают защиты, и раз преступники прячутся подальше от стражей порядка, то значит им нет никакого резона беспокоить респектабельных горожан, обитающих на соседних улицах.
Марта вздрогнула от неожиданности, когда входная дверь дома бесшумно отворилась.
– Франк! – с облегчением выдохнула она, когда на пороге появился ее старший сын.
После того как все семейство укладывалось спать, дверь запирали на специальный тяжелый засов. Франк осторожно задвинул его и прижал палец к губам.
– Если меня будут искать, мам, то ты не знаешь, где я.
– Что ты опять натворил? – сердито спросила Марта. – Тебя снова ищет ростовщик, Майло О'Коннор? Он приходил сюда несколько недель назад.
– Я задолжал его матери пару шиллингов, – признался Франк. Он попытался улыбнуться в свойственной ему развязной манере, но улыбка тут же угасла – он явно был напуган до смерти.
– Сколько ты должен ему… ей? – Мэгги О'Коннор слыла жестокой старой стервой. Марта предпочла бы умереть с голоду, чем взять у нее хоть пенни взаймы.
Франк недовольно скривился.
– Всего каких-то пять фунтов.
– Каких-то пять фунтов? – ужаснулась Марта. – Господи, Франк, да откуда же мы возьмем такие огромные деньги?
– Тебе не придется их ниоткуда брать, мам. – Он самодовольно выпятил грудь. – Я сам их достану. Ну, ладно, я пришел сюда не из-за денег.
– А из-за чего?
– Ничего особенного. Я все улажу.
– В самом деле? – Марта встала, чтобы разжечь примус и поставить на огонь чайник. Ей положительно необходимо было выпить чашечку чая, чтобы успокоить нервы. Как будто мало ей тревоги о судьбе Джо, так теперь еще и с Франком проблемы. – Остается только ждать, когда наш Джорджи начнет грабить прохожих в подворотне! – с отчаянием воскликнула она. – У меня такое ощущение, что мои сыновья вознамерились сделать все, чтобы как можно раньше свести мать в могилу. А на что ты потратил деньги, могу ли я спросить? – с сарказмом осведомилась Марта.
Франк сунул руки в карманы и принялся раскачиваться на носках, не поднимая глаз. Он носит хорошие, начищенные до блеска башмаки, отметила про себя Марта.
– На лошадок, мам. И сделал-то всего пару ставок, не больше. Они должны были выиграть, сто процентов, но пришли последними. – Он взглянул матери в лицо. – Прости меня, мам. Я могу пожить у вас несколько дней?
– Ты можешь жить здесь столько, сколько захочешь, и тебе прекрасно это известно. – Ни за что и никогда она не выгонит своих детей за порог. – Но ты должен как можно скорее расплатиться с Мэгги О'Коннор. Если ты попадешься в лапы ее сыночку Майло, то он вынет из тебя душу, а из кишок сделает подтяжки.
– Знаю. Не волнуйся, я что-нибудь придумаю.
– Да уж, пожалуйста, и поскорее, – попросила сына Марта.
Утро выдалось восхитительным. Клайв приехал в Блэкпул очень рано, когда в редакции «Ланкашир пост» было всего несколько сотрудников. Он оставил свою статью о Джо на столе Эдгара Гендерсона и отправился прогуляться вдоль берега.
День еще не вступил в свои права, и с моря налетал свежий, прохладный ветерок. В молочно-голубом небе висел тусклый диск солнца, и поверхность Ирландского моря искрилась расплавленным серебром. Клайв облокотился на перила пирса и несколько раз глубоко, полной грудью, втянул пахнущий солью воздух. В такое утро приятно наслаждаться жизнью!
Он заметил внизу, на пляже, какую-то невзрачную хибарку. Там уже вовсю торговали напитками, чем немедленно воспользовались несколько рыбаков. Клайв спустился вниз и присоединился к ним, попросив чаю, который подали ему в большой, тяжелой кружке и с сахаром, хотя он не заказывал его. Но в результате получилось очень вкусно. Он слушал, как мужчины сравнивают вчерашний улов, обсуждают погоду и состязание рыболовов, которое должно было состояться в воскресенье во Флитвуде. О войне никто не сказал ни слова, за что Клайв был вдвойне благодарен своим случайным сотрапезникам.
Он не торопясь вернулся в редакцию «Ланкашир пост» и обнаружил, что жизнь там уже кипит, как в муравейнике. Эдгар Гендерсон считался прогрессивным и дальновидным человеком, так что добрую половину сотрудников газеты составляли женщины. Одна из них даже работала репортером в службе новостей, хотя в ее обязанности входило освещение лишь сугубо женских тем и вопросов. Клайв подумал о мисс Кейт Келлауэй и не смог сдержать насмешливой улыбки.
Мистер Гендерсон был у себя в кабинете. Он читал статью о Джо и попыхивал ужасно вонючей трубкой. Невысокий и кругленький, с преждевременно поседевшей шевелюрой, он выглядел лет на шестьдесят или около того. Завидев Клайва, мистер Гендерсон жестом предложил ему устраиваться на стуле, но не проронил ни слова. Пять минут спустя редактор оттолкнулся от стола, откинулся на спинку стула и взглянул на Клайва поверх очков в проволочной оправе.
– Хорошо, – сказал мистер Гендерсон. – Не просто хорошо, а отлично. Статья великолепна, она задевает за живое, отчего так и хочется выйти наружу и закричать: «Куда катится этот проклятый мир?» Но я не стану ее печатать, Клайв.
Молодой человек в изумлении уставился на редактора.
– Но почему, если она так хороша, как вы говорите?
– Потому что ты написал в ней правду, а наши читатели не хотят знать ее. Как по-твоему, сколько мальчишек из Ланкашира сейчас сражаются на этой проклятой войне? Тысячи! А сотни уже наверняка погибли или ранены. Неужели ты думаешь, что наши читатели действительно хотят знать о том, что их сыновья, мужья или братья погибли напрасно, что ими пожертвовали ради гнусной лжи? – Редактор покачал головой. – Сомневаюсь. Вот ты, например, Клайв, стал бы читать об этом, если бы твой брат воевал сейчас во Франции? О себе точно могу сказать, что я бы не стал.
– Если бы Гая убили, я бы захотел узнать правду. Я хотел бы узнать, за что он погиб! – с жаром воскликнул Клайв.
– Тогда должен заметить, что ты – исключение.
– По-моему, вы недооцениваете людей. – Подумать только, а он еще считал этого человека дальновидным и прогрессивно мыслящим! Клайв забрал со стола свою статью. – Если не возражаете, сэр, я, пожалуй, пойду.
– Я думал, ты пообедаешь со мной, раз уж оказался здесь.
– Нет, спасибо. – Клайву хотелось побыть одному.
– Я расстроил тебя, Клайв? – Похоже, мысль об этом изрядно позабавила Эдгара. Он, конечно, мог считать войну чудовищным преступлением, но это не мешало ему спокойно спать по ночам.
– Нет, сэр, – солгал молодой человек.
Он попрощался и поехал обратно в Ливерпуль, мрачный, погруженный в невеселые мысли. И замечательная погода ничуть не улучшила его настроения, скорее напротив. Он думал о том, каким чудесным местом мог бы стать мир, если бы страны прекратили выискивать малейшие поводы для войн друг с другом.
Но когда Клайв вернулся к себе в офис, Герберт напомнил, что через полчаса ему следует быть в ратуше, где он должен взять интервью у члена городского совета Седрика Кершоу-Джонса по поводу возражений последнего против строительства кинотеатра в районе Вултон.
Клайв заявил, что помнит об этом, хотя на самом деле благополучно забыл об интервью. Просто он считал Герберта заносчивым и нахальным мальчишкой и не хотел, чтобы тот думал, будто его босс чуть было не подвел солидную газету. В душе Клайв еще раз порадовался тому, что не остался на обед в Блэкпуле с Эдгаром Гендерсоном.
Репортер не был знаком с членом городского совета Седриком Кершоу-Джонсом, но то, что тот говорил, не нравилось молодому человеку. По его глубокому убеждению, любой город в стране только выиграл бы оттого, если бы на каждом углу стояли кинотеатры, а не пивные бары.
Кроме того, сегодня после обеда Клайву предстояло побывать на торжествах по случаю столетнего юбилея одной дамы из Омскирка, у которой насчитывалось более ста пятидесяти ныне живущих потомков. На обе встречи он собирался взять с собой фотоаппарат.
Член городского совета Седрик Кершоу-Джонс оказался редким занудой, как, впрочем, и ожидал Клайв, зато столетняя леди привела его в полный восторг, особенно когда поделилась пикантными воспоминаниями о том, на какие выходки отваживалась в молодости. Она появилась на свет в годы правления короля Георга IV, а назвали ее в честь супруги принца-регента Кэролайн. Леди надела платье из черного шелка и шляпку из белой органди с огромным бантом, завязанным под морщинистым подбородком. Вот уже более пятидесяти лет, как она овдовела. Ее обручальное колечко походило на тоненькую золотую проволоку.
На ее день рождения пожаловала большая часть тех самых ста пятидесяти отпрысков, хотя в небольшой домик с каменными полами и сводчатыми окнами смогли вместиться лишь немногие. Часть гостей разместилась в саду, другая часть отправилась в «Мухомор», местное питейное заведение.
Клайв намеревался задержаться здесь ровно настолько, чтобы успеть побеседовать с Кэролайн, сфотографировать ее и вернуться к себе в офис, но обнаружил, что ему трудно расстаться с фермерами. Это были настоящие сыновья земли. Они говорили с резким ланкаширским акцентом и отзывались о земле так, словно она – живое существо, способное испытывать перепады настроения. Земля грустит, уверяли они, если ей не хватает дождей или достается слишком много солнца.
– Ей не нравится, когда она становится сухой, как пыль, – заметил кто-то из них.
Их жены, вне зависимости от возраста, являли собой распространенный тип полных жизнерадостных матрон с розовыми щеками. Они обсуждали урожай яблок в нынешнем году – похоже, он будет небогатым. А вот клубники уродилось много, но не хватало рабочих рук, чтобы собрать ее, поскольку очень многих мужчин призвали в армию. Оставалось надеяться, что женщины не позволят погибнуть урожаю.
Война была одной из самых популярных тем. Женщины говорили о ней с горечью. Такое впечатление, что у всех были знакомые, потерявшие одного или нескольких родственников. Клайву запомнилась женщина, одетая чуточку лучше других, которая рискнула высказаться откровенно.
– Кто дал им право отнимать у нас наших детей? – спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно. – Кем они себя считают, это старичье, надувающее с важным видом свои дряблые щеки? Это все, на что они способны, поскольку ни капли мозгов у них уже не осталось.
Кэролайн, похоже, знала всех присутствующих по именам. Она качала малышей на коленях и гладила их по щекам старческими пальцами, изуродованными артритом. Клайв сфотографировал ее с самым молодым отпрыском, двухмесячным прапраправнуком Уилфридом.
