Текст книги "Бедная Марта"
Автор книги: Маурин Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Воксхолл, Ливерпуль
1915 год
Картофель! Что бы она без него делала? Сегодня вечером у них к чаю будет картофель с капустой, поджаренный с крошечным кусочком сала. В Лондоне это блюдо называли «жаркое из овощей». Дети его обожали. Да и вообще, из картофеля можно приготовить такую вкуснятину, что пальчики оближешь, если добавить к нему немножко тертого заплесневелого сыра и овощей, которые совсем не обязательно должны быть свежими. И это при том, что ее любимым блюдом было рагу, тушенное в коричневом соусе, – не то пустое рагу, в котором совсем нет мяса, а приготовленное по всем правилам, с бифштексом с кровью. Вот только она не могла припомнить, когда ела его в последний раз.
Марта Росси, невысокая и такая худенькая, что казалась прозрачной, с целеустремленным выражением на некогда миловидном лице торопливо шагала по Скотланд-роуд. Несмотря на то что позади остались восемь изнурительных часов, проведенных за тяжелой работой в цеху компании «Паруса и мешки Акермана», она считала, что день выдался не таким уж плохим – впереди ее ждал вечер дома и вкусная еда.
На улице было не протолкнуться от пешеходов и колясок. По рельсам с сумасшедшим звоном катились трамваи, а по мостовой измученные лошади устало тащили домой повозки, по большей части пустые, явно ожидая ужина с не меньшим нетерпением, нежели она.
Как и у Марты, у всех встреченных ею людей была бодрая походка, и на их лицах то и дело возникало подобие улыбки. И дело было не только в том, что июньский вечер выдался теплым и солнечным, – просто сегодня была пятница, и завтра многим не нужно было идти на службу, а те, кто все-таки работал, могли рассчитывать на короткий рабочий день. А послезавтра наступало воскресенье, день отдыха, хотя Марта и не помнила, когда она в последний раз отдыхала в воскресенье.
Марта приостановилась на секунду, с восхищением разглядывая женщину на противоположной стороне улицы.
Та была одета в чудесное розовое хлопчатобумажное платье с рюшами на рукавах и расклешенной юбкой, а ее соломенная шляпка была подвязана атласной розовой лентой.
Когда-то и у Марты было такое же платье, – по правде говоря, она сшила его сама, – только синего цвета, а жесткую мужскую шляпу, купленную по случаю распродажи на рынке на Грейт-хомер-стрит, она превратила в женский головной убор, украсив бело-синей лентой.
Марта отвернулась и тут заметила свое отражение в витрине соседнего магазинчика.
– Господи, святая Мария и Иосиф! – ахнула она, с ужасом глядя на то, что предстало ее взору. Она накинула черную шаль, без которой никогда никуда не выходила, разве что по воскресеньям или когда на улице было жарко, как в джунглях, поверх своего коричневого бесформенного одеяния, которое задумывалось как платье, но очертаниями больше походило на мешок из-под картофеля. В этом была определенная ирония, поскольку Марта действительно шила мешки. Она сшивала куски пыльной джутовой мешковины, орудуя трехдюймовой иглой с черной витой ниткой, отчего подушечки пальцев у нее все время были в ссадинах. Платили ей за такую работу два шиллинга в день, а по субботам, естественно, вполовину меньше.
Настроение у Марты испортилось, когда она в очередной раз задумалась о том, как изменилась ее жизнь с тех самых пор, когда Карло располосовал себе запястье. Это случилось десять лет тому назад. После полученной травмы он больше не мог выкладывать мраморную венецианскую мозаику, хотя и считался большим специалистом. Он совсем пал духом, опустился и теперь вылезал из постели только для того, чтобы побродить по центру Ливерпуля, любуясь мозаичными шедеврами на фасадах общественных зданий, выложенных им самим и его соотечественниками-итальянцами.
Каждый день, уходя на работу, Марта оставляла мужу четыре ломтя хлеба с маргарином и монетку в три пенса, чтобы он мог купить себе пирожок с мясом и чашку чая, поскольку обедать вместе с семьей он перестал. По вечерам Карло отправлялся в Маленькую Италию[4]4
Маленькая Италия – район в Нью-Йорке, традиционное место проживания американцев итальянского происхождения. По аналогии так стали называть итальянские кварталы и в других городах.
[Закрыть], где таскался по барам, выпрашивая бесплатную выпивку, и возвращался домой пьяным настолько, насколько позволяла ему собранная милостыня. Он больше не разговаривал с женой и едва замечал собственных детей.
Марта горестно покачала головой. Ей не хотелось думать о Карло; она предпочитала вспоминать молодость, когда была счастлива. Судьба, однако же, вознамерилась нанести ей еще один удар, на этот раз в виде пяти привлекательных молоденьких девушек, которые шли ей навстречу. Одетые в одинаковые аккуратные белые блузки и черные юбки, сшитые по последней моде, – узкие и чуточку обнажавшие лодыжки, вместо того чтобы чинно опускаться до самой земли, – они являли собой воплощение здоровья и задорного настроения. Сердце замерло у Марты в груди, когда она заметила, что в середине группы вышагивает ее дочь, пожалуй, самая красивая среди девушек. Ее звали Джойс, ей недавно исполнилось восемнадцать, и она была самой старшей. Вместе с несколькими девушками она снимала комнату неподалеку от того места, где строился протестантский собор. Все они работали во «Фредерике и Хьюзе», большом универмаге на Ганновер-стрит.
Марта торопливо опустила глаза, когда девушки, весело щебеча и возбужденно жестикулируя, прошествовали мимо. Она не знала, заметила ее Джойс или нет. Во всяком случае, дочь не подала виду, что видела ее. В конце концов, девочка ушла из дому в поисках лучшей жизни, а еще потому, что стыдилась своих родных. Марта, со своей шалью и платьем, больше похожим на старый пыльный мешок, потрепанным платком на голове, разваливающимися на ходу башмаками и омерзительным запахом, исходящим от нее, отнюдь не испытывала никакого желания признаваться в том, что приходится матерью этой очаровательной девушке. Бедная Джойс не переживет этого. Правда, Джойс не забывала о своей семье и время от времени забегала проведать их.
Марта вновь вернулась к мыслям о предстоящем вечере. Картофель и капусту она сварила еще вчера, так что теперь ей оставалось лишь разогреть их, перемешать и слегка поджарить. При одной только мысли об этом в животе у нее заурчало; она буквально умирала от голода. После ужина, убрав со стола и вымыв посуду, она выйдет на крыльцо и присоединится к другим женщинам, живущим в Кингз-корт, чтобы поболтать и даже спеть. Можно было надеяться, что к ним на огонек заглянет Джимми Галлахер со своей губной гармошкой. А потом они постараются наскрести ему пару монеток на кружку пива. Бедолага потерял зрение на войне или еще где-то, так что найти работу ему не удавалось.
А потом настанет время ложиться спать и очередной день закончится. Интересно, сумеет ли она сохранить до того момента приподнятое настроение, навеянное мыслями о счастливом прошлом?
Когда Марта вернулась домой, Лили и Джорджи валялись на кушетке, перебросив ноги через спинку. Если бы мебель была получше, Марта непременно отшлепала бы детей по голым лодыжкам. Но при взгляде на них ее сердце преисполнилось гордостью, и она лишь ласково погладила их по головам.
– Привет, мам! – хором воскликнули они, улыбаясь во весь рот. Младшие дети родились десять лет назад в один и тот же год, только Лили появилась на свет в феврале, а Джорджи – в декабре. Веселые и жизнерадостные, оба отличались крайней худобой, но мало кто из детей в округе мог похвастаться лишней унцией жира.
– Отца не видели? – первым делом поинтересовалась Марта.
– Нет, мам, – дружно откликнулись они.
– Понятно, – вздохнула она.
Марта разожгла примус и стала разогревать картофель с капустой; комнату наполнил резкий запах керосина. В подвале дома имелась кухня, походившая на жалкую зловонную конуру, отданную на откуп крысам, которые в ней и обитали. Вместо того чтобы пользоваться ею, жильцы предпочитали готовить еду в собственных комнатах, вследствие чего, по мнению Марты, многократно возрастал риск пожара. Она успокаивала себя тем, что их семейство занимало две комнаты на первом этаже – всего их было четыре, – так что они могли спастись без особых проблем, если вдруг дом вспыхнет как спичка. Воду приходилось носить из колонки во дворе. Там же находился и один-единственный туалет на всех, от которого исходила невыносимая вонь и которым, тем не менее, пользовались все жильцы дома, за исключением Марты и ее детей. Они никогда и близко не подходили к уборной, разве что когда нужно было опорожнить ночной горшок. Марта отгородила занавеской угол спальни, там они и справляли нужду. Впрочем, Карло не обращал внимания на вонь и жуткое состояние общественного туалета, а вот Марта не могла заставить себя подойти к мужу после того, как тот посещал уборную.
Она вновь тяжело вздохнула. В последнее время они с Карло редко виделись. Когда она уходила на работу, он еще спал, а когда возвращалась, его уже не было, да она и сама к тому времени валилась с ног и засыпала как убитая.
– Приходил какой-то человек. Он спрашивал нашего Франка, но мы сказали ему, что он больше здесь не живет, как ты нам и говорила.
– Как он выглядел? – всполошилась Марта.
– Здоровый такой, а под носом у него растут волосы – забыл, как они называются, мам.
– Усы, – вмешалась Лили. Она была более сообразительной. – Это называется усы. Да, мам, и еще он все время шмыгал носом. Короче, он мне ничуточки не понравился.
– И мне тоже, – подхватил Джорджи.
Марта недовольно поморщилась.
– Это наверняка Майло О'Коннор. Его мать занимается ростовщичеством, дает деньги взаймы, а он работает у нее агентом.
Ее собственному сыну, Франку, исполнилось семнадцать, он не задерживался надолго ни на одной работе и служил постоянным источником неприятностей. Дома он появлялся только тогда, когда ему приходила в голову такая блажь. Где он ночует остальное время, Марта не знала. Очень редко он подкидывал ей несколько монет на свое содержание, сколько бы она ни кричала на него. Самоуверенный нахал, то и дело являющийся в сопровождении какой-нибудь девицы, Франк буквально излучал самодовольство. Марта сказала себе, что не станет беспокоиться о нем, пока это выражение не исчезнет с его лица. Ей и так хватало забот, так зачем еще тревожиться о Франке, если нет такой необходимости? По крайней мере, она очень надеялась, что такой необходимости не возникнет никогда.
– Мам, я очень хочу кушать, – жалобно протянул Джорджи.
– Не ты один, хороший мой.
Марта слила воду из кастрюли в другую посудину и принялась перемешивать и толочь овощи. Тут дверь распахнулась и в комнату ворвался ее средний сын, Джо.
– Пахнет очень вкусно. – Он кивнул на кастрюлю и присел на краешек кушетки, на которой разлеглись его брат с сестрой. – Эй, вы! Как насчет того, чтобы съесть по вкусному красному яблоку после ужина? Держите! – Он засунул руки в карманы и достал оттуда два яблока.
Джорджи потянулся за подарком и, не удержавшись, свалился с кушетки, но Джо вовремя отдернул руки.
– После ужина, говорю вам. Для тебя у меня тоже есть яблоко, мам. Я принес вам целых три.
– А себе, мальчик мой? – запротестовала Марта. – Ты ведь тоже заслужил яблоко.
Джо исполнилось четырнадцать, и весь прошлый год он развозил на велосипеде фрукты и овощи для зеленщика Джонсона со Скотланд-роуд. Каждую неделю он отдавал ей всю свою зарплату, целых пять шиллингов, а она возвращала ему шестипенсовик на мелкие расходы.
– Мистер Джонсон дал нам на обед пакетик жареной картошки, а одна леди угостила меня кусочком торта и стаканом молока, когда я привез ей овощи. Она всегда так делает – я уже рассказывал тебе о ней. – Глаза у него сверкнули. – Со мной все в порядке, мам. Я сыт. – Ты у меня молодец, сынок.
У Джо было доброе и щедрое сердце. Хотя он получил при крещении имя Джузеппе, в честь отца Карло, все называли его Джо. Из троих ее сыновей он один пошел в отца: высокий, с вьющимися волосами, красивый настолько, что у нее перехватывало дыхание при взгляде на него, с синими лукавыми глазами и бездной очарования. Собственно, он ничуть не уступал Франку в самоуверенности, вот только в Джо эта черта не вызывала раздражения.
Марта накрыла на стол, намазала маргарином четыре ломтика хлеба, и они сели обедать, а на примусе тем временем закипал чайник.
После обеда, получив по необыкновенно вкусному яблоку, Джорджи и Лили отправились поиграть на Дауни-стрит, где на площадке у них была назначена встреча с одноклассниками. Джо умылся, сменил рубашку и пошел к Альби Ллойду, другу детства, с которым они вместе ходили в школу. Юноши собирались на спектакль в театр Шекспира, где места на галерке стоили всего три пенса. Он взрослеет, ее Джо, из мальчика превращаясь в молодого мужчину. Ему нравилось быть чистым и аккуратно одетым. Марта замечала, что у него появились замашки настоящего денди.
Впрочем, то же самое можно было сказать и о Джойс – та все время требовала новые наряды. В прежние времена, когда Карло еще не лишился работы, Марта постоянно старалась раздобыть отрез ткани, чтобы сшить очередное платье для дочери, у которой всегда было по меньшей мере две пары обуви, зимняя и летняя, а иногда и выходные туфельки, если на Карло вдруг накатывал приступ щедрости.
В каком-то смысле с ними все происходило, как сказано в Библии. В их жизни тоже случились «семь тучных лет»; вот только неблагоприятные годы цифрой семь не ограничились, а все тянулись и тянулись дальше. В самом начале этих постных лет Марта поклялась себе, что никогда не допустит, чтобы ее дети ходили босиком по улицам. Скорее она станет продавать свое тело на этих самых улицах. Благодаря какой-то невероятной удаче или прихоти судьбы обувь им удавалось купить, пусть даже она была чересчур большой или слишком маленькой, и тогда приходилось острым ножом отрезать носки, так что пальцы ног торчали наружу.
Марта вымыла тарелки и вытерла их полотенцем. К этому времени невероятная усталость навалилась на ее плечи, ноги у нее подгибались, глаза закрывались сами собой – она буквально засыпала на ходу. С облегченным вздохом Марта опустилась на кушетку и моментально заснула. Разбудили ее женские голоса, доносившиеся со двора; соседки затянули песню.
– …Мы плыли на лодке по заливу, освещенному лунным светом…
Это была одна из самых любимых песен Марты, так же как и следующая, «Чайнатаун, мой китайский квартал». После свадьбы, но еще до того, как у них появились дети, они с Карло любили гулять по воскресеньям, бродя по улицам китайского квартала.
Стоило Марте вспомнить о старых добрых временах и о том, как счастлива она была, выйдя замуж за своего итальянца с его блестящими набриолиненными кудрями и модными кожаными башмаками, как слезы навернулись ей на глаза.
И в сотый, нет, в тысячный раз мысленным взором она увидела тот вечер, когда они познакомились. Это случилось на танцах в зале для собраний при храме Креста Господня. Стояло лето, и на улице было еще светло. В высокие стрельчатые окна падали последние лучи заходящего солнца, что лишь добавляло живости и веселья собравшимся. В зале присутствовали несколько монахинь, строго следивших за порядком и за тем, чтобы парочки не слишком прижимались друг к другу во время танцев. Отец МакФи был единственным священником среди них, и было видно, что с большей радостью он принял бы участие в веселье, чем надзирал за ним. Он был молод, строен, светловолос и поразительно красив.
Какая жалость, что он дал обет безбрачия, думала Марта, изредка поглядывая на священника из-под густых ресниц. Какая невероятная жалость.
Тогда ей только-только исполнилось восемнадцать. Она сидела на одном из стульев, рядами расставленных вдоль стен комнаты, и весело хихикала вместе с подружками. Они усиленно делали вид, будто их совершенно не интересуют мужчины, собравшиеся в кучку возле дверей и беззастенчиво разглядывающие женщин. По крайней мере, итальянцы не сводили с них глаз.
Но тут священника загородил какой-то мужчина, бормотавший что-то на языке, которого Марта не понимала. Он размахивал руками и улыбался. Затем мужчина ухватил ее за запястье, поднес его к своим губам и поцеловал, после чего потянул за руку, заставив девушку подняться на ноги. В следующее мгновение они уже вальсировали по комнате вместе с другими парами. Должно быть, так он пригласил ее на танец.
Он был похож на принца, древнего героя, невероятно красивый и импозантный в своих двухцветных ботинках, костюме в узкую белую полоску и маленьком красном галстуке-бабочке. В лучах вечернего солнца его шевелюра сверкала ярче патентованной кожи, из которой была сделана его обувь.
– Ты оч-чень красивая, – медленно, с трудом выговорил он. – Меня зовут Карло Росси.
– А меня – Марта Фарелл.
– Ciao[5]5
Ciao – чао, привет (итал.)
[Закрыть], Марта. – У него хватило нахальства поцеловать ее в щеку, но Марта не возражала.
Спустя шесть недель они обручились, и в том же году состоялась их свадьба. Карло на руках перенес ее через порог небольшого домика в Маленькой Италии, где они собирались жить долго и счастливо.
Но вмешалась судьба, и их жизнь потекла совсем по другому руслу.
Марта вздохнула, но сумела не расплакаться, когда женщины затянули «Когда тебе улыбаются ирландские глаза». Эту песню Карло когда-то пел ей, своей ирландской невесте. Своей семье в Баллимене Марта заявила, что едет в Ливерпуль, чтобы найти там себе супруга, и ее мечта сбылась, вот только никто в Баллимене так никогда и не узнал об этом – Марта не умела писать.
– …На берегу ручья у мельницы, – выводили женщины, когда она вышла на крыльцо, чтобы присоединиться к ним, – я впервые встретила тебя.
Джимми Галлахер все-таки заглянул к ним на огонек. Солнце уже скрылось за крышами зданий, и Кингз-корт, коротенький тупичок, по обеим сторонам которого выстроилось всего по шесть домов, погрузился в волшебный полумрак. Кое-кто из малышей еще не отправился спать; они качались на перилах или пинали камешки, валявшиеся на земле. Марта присела на нижнюю ступеньку крыльца. Она устала и могла лишь тихонько подпевать в такт надрывным звукам, которые извлекал из своей губной гармошки Джимми, и тоненьким печальным голосам своих соседок, которые устали не меньше, чем она. Казалось, ласковая песня о любви по ошибке забрела в это неприятное, неопрятное место, в котором они вынуждены были жить.
Марта проснулась оттого, что Джо тряс ее за плечо.
– Вставай, мам, и ложись в постель, – негромко произнес он. – Смотри, я принес пару пакетиков молока «Кэдбери» и немного шоколада. Мы с Альби купили один батончик на двоих, а потом решили оставить по кусочку для наших матерей.
– Ах ты мой дорогой! – Марта была настолько тронута, что не сумела сдержать слез.
Она съела шоколад, лежа в постели, и заснула со сладким вкусом на губах.
Отец Лоулесс из храма Креста Господня был любимым священником Марты еще с тех времен, когда они жили в Маленькой Италии. Он по-прежнему навещал их примерно раз в полтора месяца по воскресеньям после обеда, приезжая к ним на своем старомодном трехколесном велосипеде. Обыкновенно отец Лоулесс привозил с собой какое-нибудь угощение, хотя они уже и не принадлежали к его пастве.
На этот раз он захватил с собой две банки говяжьей тушенки. Марта была дома вместе с Карло, который еще спал. Лили и Джорджи отправились в воскресную школу, а Джо и Альби пошли прогуляться по Док-роуд, ведь день выдался теплым и солнечным. Франка же она не видела вот уже несколько дней.
– Это предназначалось для наших солдат, – сообщил священник Марте, доставая консервы из черной кожаной сумки.
Священник был невысоким толстеньким мужчиной с красным носом пьяницы и голубыми глазами святого.
– Ох, отец, разве не следует в таком случае отправить их по назначению?! – воскликнула Марта.
Ей не понравилась мысль о том, что кто-то из бедных солдатиков останется голодным из-за нее. Но в животе У нее предательски заурчало – картофель с капустой, приправленные консервированной говядиной, были бы весьма кстати. К несчастью, коричневого соуса больше не осталось. Последнюю бутылочку прикончили Лили и Джорджи, которые съели соус вместе с хлебом, когда однажды вечером она задержалась на работе.
– Откровенно говоря, не знаю, кому следовало бы их послать, – признался священник. – В нашем приходе есть кружки вязания и шитья – ты помнишь об этом, Марта, поскольку была одной из лучших наших мастериц. Мы частенько отправляем во Францию посылки с шарфами и перчатками для наших солдат. Не думаю, что пара банок говяжьей тушенки, спрятанных в посылке с перчатками, существенно изменят что-либо, – задумчиво протянул он.
Марта смягчилась. Ей, конечно, хотелось, чтобы солдаты хорошо питались, но одновременно ей хотелось того же и для своей семьи. Со смешанным чувством облегчения и вины выслушала она уверения отца Лоулесса в том, что ей не о чем беспокоиться, и раз уж консервы проделали столь долгий путь, чтобы попасть к ней, было бы чистым безумием отправлять их обратно.
– Как дела у Карло? – поинтересовался священник. – Тебе еще не удалось заставить его вновь ходить на мессу?
– Боюсь, что нет, отец. Единственный способ, который приходит мне на ум, – это оглушить бездельника и приволочь его туда бесчувственным.
Карло отрекся от Господа после того, как понял, что больше не сможет работать. Он предпочитал спать после ночной пьянки, а не идти с утра в церковь, и сейчас Марта беспокоилась, что священник услышит, как Карло храпит в соседней комнате, и жалела о том, что назвала мужа бездельником – это словечко вырвалось у нее невольно.
– Уверен, что Господь наш в неизреченной милости своей не потребует от тебя таких крайностей, – сухо изрек отец Лоулесс. – Когда-нибудь Карло поймет, что заблуждался, и станет прежним. Ну что ж, мне пора. – Он перекрестил Марту. – Да благословит тебя Господь, дитя мое.
Преклоняя колени, Марта почувствовала, как сухо щелкнули у нее суставы.
– Благослови вас Бог, отец.
Не успел уйти священник, как домой пожаловала Джойс. Она удостаивала семью своим появлением по воскресеньям примерно с той же регулярностью, что и священник, хотя их визиты совпадали нечасто.
В сером хлопковом платье, купленном на какой-то распродаже, с перчатками в тон и маленькой шляпке набекрень, украшенной красным пером, она выглядела такой опрятной и сияющей, что Марта испугалась, что дочь запачкается только оттого, что находится с нею в одной комнате. Джойс являла собой точную копию матери, когда той было восемнадцать. От былой красоты Марты не осталось и следа – она все чаще казалась себе свечой, медленно догорающей под шорох времени. Лицо ее покрывали многочисленные морщины, тело сморщилось и усохло, а в голове все перепуталось, что для тридцатишестилетней женщины было несколько преждевременно.
Джойс была на дюйм или два выше матери, с мелкими, но приятными, точеными чертами лица, темно-синими глазами и очаровательным маленьким ротиком. Черные, вьющиеся от природы волосы водопадом струились по плечам. Она осторожно пристроилась на краешке стула.
– Как у тебя дела, мам? – вежливо поинтересовалась она.
– Нормально, – столь же вежливо откликнулась Марта, хотя чувствовала себя уязвленной оттого, что дочь не поцеловала ее. Но разве можно обвинять в этом бедную девочку? Сегодня утром Марта умылась по случаю мессы, а до остального руки у нее не дошли. Она надела свое лучшее платье, но ему исполнилось уже десять лет, и много месяцев оно не знало щетки и мыла. Все потому, что у Марты никогда не хватало времени сходить в прачечную и отнести туда свою одежду, не говоря уже о постельном белье. Детские вещи она стирала сама, вот и сейчас поперек спальни была протянута веревка с бельем – Марта никогда не развешивала его во дворе, боясь, что белье попросту украдут. Франк ухитрялся самостоятельно следить за собой, а Карло давно жил в грязи, отказываясь обращать на себя внимание.
– Ты выглядишь просто замечательно, родная, – сказала Марта Джойс, которая в ответ нахмурилась.
– Жаль, что не могу сказать того же о тебе, мам, – чопорно поджав губы, заметила дочь. – Говоря по правде, ты выглядишь ужасно. Как и весь дом, собственно. – Она потянула воздух носом и поморщилась. – Да и пахнет здесь просто отвратительно.
– Прости меня, родная. – Марта пристыженно понурилась. – Просто я всегда занята, у меня столько дел…
– Я знаю, мам, знаю. – Джойс наклонилась к матери и потрепала ее по колену. – Прости и ты меня, пожалуйста. Мне не следовало говорить так. И еще прости меня за то, что я сделала вид, будто не заметила тебя вчера на улице. Просто у меня сейчас все совсем не так, как раньше. Многое изменилось. – Она покачала головой и вздохнула. А Марта и не подозревала о том, что ее видели и предпочли не заметить.
– Ты сама понимаешь, в чем дело, родная. Все изменилось после несчастного случая, который произошел с твоим отцом.
Джойс с негодованием всплеснула маленькими ручками в перчатках.
– Ох, мам, перестань обманывать себя! О каком несчастном случае ты говоришь? Это был вовсе не несчастный случай, не настоящий несчастный случай. Отец был пьян, его приятели тоже были пьяны, вот они и затеяли драку с какими-то ирландскими забулдыгами. У них были ножи, мам, и поэтому ему рассекли запястье. Он разрушил нашу жизнь, твою в особенности. Думаю, – с вызовом заявила Джойс, расправив плечи и выпрямившись, – ты должна оставить его. Тебе будет легче без него. Ведь он сидит у тебя на шее, мешая тебе идти дальше.
Дочь уже неоднократно заговаривала об этом.
– Куда идти, родная? – мягко поинтересовалась Марта.
– К счастью, к собственному счастью, мам! – с негодованием выпалила Джойс. – Он губит нашу жизнь, душит нас всех! Почему ты должна тратить на него свои гроши, которые достаются тебе тяжелым трудом, а тем более давать ему по три пенса каждый день? На эти деньги ты могла бы купить себе что-нибудь приличное из одежды, а потом найти работу получше, а не шить мешки с утра до вечера.
Разумеется, в ее словах было много правды, но Марта собиралась напомнить дочери клятву, которую принесла у алтаря, – «…в богатстве и бедности, в горе и радости, пока смерть не разлучит нас» – и объяснить ей, что никогда не бросит Карло. Вот только он выбрал именно этот момент, чтобы, шатаясь, ввалиться в спальню в заношенных грязных кальсонах, ширинку которых усеивали желтые пятна и которые стали ему слишком тесными в поясе из-за живота, раздавшегося от неумеренного потребления пива.
– Джойс, mio cara[6]6
Mio cara – моя дорогая (итал.)
[Закрыть].
Глаза у него загорелись, и впервые за долгое время Карло улыбнулся. Старшая дочь всегда была его любимицей. Он двинулся к ней, раскинув руки, чтобы обнять.
Но Джойс была не в настроении для подобных нежностей. Она вскочила со стула, не желая, чтобы отец приближался к ней, не говоря уже о том, чтобы с ним обниматься.
– Я ухожу, мам. У меня назначено свидание кое с кем на набережной Пиэр-хед.
Сердце Марты преисполнилось жалости к мужу. На его лице отразились боль и разочарование, плечи поникли.
– Я вернусь через минуту, милый, – бросила она ему и поспешила вслед за Джойс, которая уже готова была выскочить за дверь. – Подожди меня! – взмолилась Марта.
– Что, мам? – Девушка остановилась на нижней ступеньке крыльца. Судя по всему, она уже немножко успокоилась.
– Мне не хочется, чтобы ты уходила так скоро, только и всего, – задыхаясь, пробормотала Марта. – Кроме того, мне стало интересно, с кем ты встречаешься у Пиэр-хед.
– С одним парнем. – Джойс с вызовом тряхнула головой. – Его зовут Эдвард.
– Он католик?
Дочь вновь тряхнула головой и выразительно закатила глаза.
– Понятия не имею, мам. Я только вчера с ним познакомилась. Он работает во «Фредерике и Хьюзе», как и я, и пригласил меня прокатиться в Нью-Брайтон и выпить с ним чаю. Не могла же я сказать ему, что поеду, только если он католик, правда?
– Действительно, – согласилась Марта, хотя в глубине души не понимала, почему нет. – Что ж, до свидания, родная. Желаю тебе приятной поездки.
– Пока, мам. – И, подпрыгивая от нетерпения, Джойс умчалась прочь.
Когда Марта вернулась в дом, Карло уже оделся и собирался уходить. Они не обменялись ни словом на прощание.
Марта принялась чистить картофель, а потом открыла банку тушенки, которая предназначалась для солдат, сражающихся на войне. Она почти ничего не знала об этой войне, кроме того, что воюют в стране, которая называется Францией, и что в сражениях принимают участие мужчины разных национальностей, включая англичан, и что продолжается она вот уже почти год, а враги – немцы.
Она была знакома с женщинами, чьи мужья погибли на чужбине, оставив их вдовами и лишив своих детей отцов, и с женщинами, которые потеряли своих сыновей. У мистера Джонсона, хозяина овощной лавки, в которой работал Джо, был внук, пропавший без вести. Все думали, что он, скорее всего, погиб.
Марта вдруг вспомнила тот день, когда мужчины с горящими глазами прошли торжественным маршем, отправляясь на войну, и оркестр играл для них «Долог путь до Типперери»[7]7
«Долог путь до Типперери» (It's a long way to Tipperary) – маршевая песня британской армии, написанная в 1912 году.
[Закрыть], а люди вокруг радостно кричали и хлопали в ладоши.
Сейчас, правда, все немного успокоились, восторг и радостные вопли, а также разговоры о короле и отчизне поутихли. Дела во Франции шли совсем не так хорошо, как ожидалось. У тех немногих мужчин, которые вернулись с войны, были ввалившиеся, пустые глаза, и они предпочитали отмалчиваться. Кое-кто из них потерял на войне ногу или руку. Они видели слишком много ужасов, чтобы рассказывать о них; так, во всяком случае, решила Марта.
Она выложила горку картофеля, добавила сверху консервированную говядину, а потом принялась решительно мять их обеими руками, придавая форму пирога. Марта запретила себе думать о войне. Уж очень тягостными и невеселыми были мысли о ней.
Вернулись Лили и Джорджи. Они бурными криками выразили свой восторг, узнав, что их ждет на обед. Марта сразу же положила каждому его порцию, потому что несчастные дети буквально умирали от голода. Часы в ростовщической лавке Стеггера, которые были видны из окна их комнаты, показывали половину четвертого, а дети до сих пор ничего не ели, не считая хлеба с маргарином на завтрак.
Впоследствии, оглядываясь назад, Марта частенько винила себя в том, что случилось. Ей не следовало принимать в подарок говяжью тушенку. Она должна была настоять на том, чтобы отец Лоулесс отвез банки обратно и отправил их солдатам. Она понесла заслуженное наказание за свой эгоизм, поэтому ей не следовало удивляться, когда домой с самодовольным видом вернулся Джо и с порога сообщил ей, что она видит перед собой солдата.
– О чем ты толкуешь, сынок? – спросила Марта, полагая, что он вступил в Бригаду мальчиков[8]8
Бригада мальчиков – добровольная военизированная организация религиозного характера, основанная в 1883 году.
[Закрыть] или еще какую-нибудь организацию в этом роде.
– Я записался добровольцем, мам, – заявил он, сияя от радости. – Сегодня днем мы с Альби подписали контракт, и нам дали по шиллингу. Вот, держи, он тебе пригодится, – великодушно сказал Джо и сунул монету в ладонь матери.
