Текст книги "Легион закаляется (СИ)"

Автор книги: Марк Блейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 14

Сто семидесятый день осады встретил меня холодным расчётом интенданта – цифры на восковых табличках не лгали, в отличие от людей. Потеря половины крепости означала не только территориальную катастрофу, но и утрату большей части продовольственных складов. Те запасы, которые я так тщательно копил месяцами, теперь дымились в пожарищах или кормили вражеских крыс.

Я стоял в последнем целом складе цитадели, пересчитывая мешки с зерном при свете факела. Тысяча пятьсот защитников – именно столько ртов требовало кормёжки после вчерашней кровавой мясорубки. При нормальном рационе этого добра хватало ровно на месяц. При половинном – на два. Арифметика войны жестока и беспристрастна.

– Сколько у нас скрытых запасов? – спросил я интенданта Флавия, который выглядел не лучше заморыша после года голода.

– Три тайника с солёным мясом, господин. Два – с сухарями. Один бочонок мёда в лазарете, – он водил пальцем по своим записям. – Ещё есть овёс для лошадей, но лошадей-то давно сожрали.

Лошадей мы действительно съели ещё в четвёртом месяце. Сначала павших от ранений, потом и здоровых пустили под нож. Мясо было жёстким, но калории есть калории. Теперь и этого источника белка не осталось.

Я прошёлся между мешками, проверяя их вес и состояние. Некоторые зерна уже начинали плесневеть от влажности подземелий. Крысы тоже внесли свою лепту – погрызли несколько мешков в дальнем углу. Даже эти твари боролись за выживание.

– Вводим строгое нормирование с сегодняшнего дня, – объявил я решение, которое давно созрело в голове. – Полпорции утром, полпорции вечером. Каждый получает ровно столько, сколько нужно для поддержания сил.

– Люди не поймут, господин, – Флавий нервно теребил край туники. – После такой победы они ожидают награды, а не урезания пайков.

Какая, к чёртовой матери, победа? Мы потеряли половину крепости и треть людей. Это не победа – это отсрочка казни. Но вслух я этого не сказал. Моральный дух и так висел на волоске.

– Они поймут, когда я объясню альтернативу, – ответил я сухо. – Лучше пол голодными протянуть два месяца, чем сытыми сдохнуть через три недели.

Флавий кивнул, понимая логику. Бывший торговец знал цену каждой крошке в осаждённом городе. Видел, как голод превращает людей в животных, когда желудок начинает руководить разумом.

Я запечатал склад личной печатью и поставил двойную охрану. Голод делает честных людей ворами, а отчаяние заставляет героев убивать товарищей за кусок хлеба. Этого допустить нельзя было ни в коем случае.

Выходя из склада, я почувствовал, как желудок скручивает голодной судорогой. Когда последний раз ел нормально? Три дня назад? Неделю? В последние недели пища стала роскошью, которую приходилось делить поровну с солдатами. Командир, который ест лучше своих людей в осаждённой крепости, долго не командует.

Собрание в тронном зале было похоже на встречу призраков. Офицеры, которые ещё месяц назад выглядели как римские легионеры, теперь напоминали бродяг. Впалые щёки, потускневшие глаза, руки, дрожащие не от страха, а от слабости. Но в их взглядах ещё горела решимость.

– Господа, обстановка с провиантом критическая, – начал я без обиняков. – С сегодняшнего дня вводится строгое нормирование. Каждый получает две порции каши в день. Контроль персональный.

Центурион Марк, один из немногих уцелевших старших офицеров, кашлянул в кулак. Сухой, надрывный кашель больного человека.

– Сколько это даст времени? – спросил он хрипло.

– Два месяца при строгой экономии, – ответил я честно. – Может, два с половиной, если найдём дополнительные запасы.

– А помощь из столицы?

– Если придёт, то не раньше чем через месяц. – Я не стал упоминать, что шансы на подкрепления после потери сигнальных башен стремились к нулю.

Тишина повисла в зале как похоронный саван. Все понимали арифметику. Математика осады проста: либо враг сломается первым, либо мы сдохнем от голода.

– Нужно искать всё, что можно съесть, – продолжил я. – Обследовать каждый подвал, каждую кладовку. Может, найдём забытые припасы.

И поиски начались немедленно. Солдаты, которых я мог снять с постов, рыскали по цитадели как голодные волки. Проверяли все помещения, которые раньше казались неважными. Результаты превзошли мои скромные ожидания.

В подвале старой башни нашли два мешка овса – видимо, из тех времён, когда здесь ещё держали лошадей. Зерно было старое, но не испорченное. После размола получилась вполне съедобная крупа. В заброшенной кладовой лекаря обнаружили бочонок мёда – драгоценный источник быстрых калорий. Даже несколько кусков заплесневелого сыра, найденных в бывшей кухне, пошли в дело после срезания порченых частей.

Но самой ценной находкой стала кладовая с кожевенными изделиями. Ремни, сёдла, даже старая обувь – всё это можно было сварить и получить питательный бульон. Кожа содержит коллаген, который даёт энергию и помогает заживлению ран. В осаждённых городах это считается деликатесом.

– Хорошо поработали, – похвалил я поисковые команды. – Но это всё равно только отсрочка. Главные резервы должны прийти извне.

Каждый день после этого начинался с переклички припасов. Флавий лично взвешивал каждую порцию на медицинских весах, заимствованных у лекаря. Солдаты выстраивались в очередь, получали свою мизерную долю и расходились по постам. Никого не обделяли, но и ни одной лишней крошки не давали.

Дисциплина пока держалась, но я видел первые признаки напряжения. Люди стали дольше жевать свою порцию, смакуя каждый кусок. Разговоры всё чаще сворачивали на еду. Появились первые споры из-за того, кому досталась порция покрупнее.

Третья неделя голодного пайка заставила меня принять отчаянное решение. Если еда не идёт к нам, мы должны идти к еде. Пусть даже ценой собственной жизни.

– Отбираю добровольцев для вылазки, – объявил я на вечернем совещании. – Цель – поиск продовольствия в окрестных деревнях.

Руки поднялись немедленно. Больше, чем я ожидал. Люди готовы были рискнуть жизнью ради призрачного шанса найти еду. Голод – сильная мотивация.

Я выбрал семерых лучших: двух следопытов, трёх легионеров, одного мага для связи и лекаря на случай ранений. Все – добровольцы, все понимали риски. Экипировка минимальная: тёмные плащи, верёвки, мешки для добычи. Оружие только для самообороны.

Первая вылазка состоялась в новолуние, когда тьма была абсолютной. Мы спустились по старому туннелю, который выходил за милю от крепости, и осторожно двинулись к ближайшей деревне. Точнее, к тому, что от неё осталось.

Деревня Камышовка когда-то кормила половину округи. Теперь это были обугленные развалины и пепелища. Но крестьяне – народ запасливый. Они всегда прячут часть урожая на чёрный день. Нужно только знать, где искать.

– Проверяем все погреба, – шептал я, когда мы подошли к первым домам. – Ищем скрытые ямы, тайники. Крестьяне никогда не держат всё в одном месте.

И мы нашли. В третьем доме, под остатками печи, обнаружился вход в подземную кладовую. Два мешка ржи, бочонок квашеной капусты, связка сушёной рыбы. Для умирающих от голода людей – царские сокровища.

Но самая удачная находка ждала нас на окраине деревни. Старая мельница, которая казалась полностью разрушенной, скрывала тайную кладовую мельника. Пять мешков муки разного сорта, два мешка гороха, даже немного соли – роскошь для осаждённой крепости.

Обратный путь был самым опасным. Груженые мешками, мы двигались медленно, а вражеские патрули рыскали повсюду. Дважды пришлось залегать в кустах, когда мимо проезжали всадники. Один раз едва не наткнулись на походную кухню кочевников.

– Это безумие, – прошептал лекарь Марцелл, когда мы прятались в овраге от очередного патруля. – Если нас поймают, всё пропало.

– Если не будем рисковать, сдохнем от голода через неделю, – ответил я. – Выбирай.

Вылазка удалась. Добыча обеспечивала цитадель едой на пять дней. Немного, но каждый день – это шанс на спасение. Солдаты встретили нас как героев, вернувшихся с добычей драконьих сокровищ.

Но первый успех опьяняет. Пришлось организовывать новые вылазки, каждая из которых становилась всё опаснее. Враг тоже учился, усиливал охрану, ставил засады. Из второй экспедиции вернулось пятеро из семи. Из третьей – трое из шести.

Каждую потерянную жизнь я чувствовал, как личную неудачу. Но выбора не было. Без этих рейдов мы бы сдохли ещё раньше. Война не прощает сентиментальности.

Самой удачной стала четвёртая вылазка, когда мы наткнулись на заброшенную ферму в десяти милях от крепости. Хозяева бежали, бросив скот. Три коровы, десяток кур, даже свинья – живое мясо, которое можно было пригнать в цитадель.

Операция по транспортировке скота стала образцом военного планирования. Мы разделились на группы: одна гнала скот, другая прикрывала от возможных нападений, третья готовила укрытия на случай засады. Двенадцать часов напряжения, но результат того стоил – месяц мяса для гарнизона.

– Больше таких ферм не найдём, – сказал следопыт Гай, когда мы добрались обратно. – Враг всё обчистил в радиусе дневного перехода.

Он был прав. Окрестности превратились в выжженную пустыню. Каждая следующая вылазка требовала уходить всё дальше, рисковать всё больше. Рано или поздно удача отвернётся.

К концу шестого месяца голод начал пожирать цитадель изнутри, как медленная болезнь. Сначала это были мелочи – солдаты стали медленнее реагировать на команды, чаще делать ошибки на постах. Потом началось настоящее.

Первым сдался ополченец Марк Кожевник. Просто упал с башни во время дежурства, потеряв сознание от слабости. Хорошо, что это была внутренняя башня – падение на три метра вместо тридцати. Лекарь констатировал острое истощение организма.

– Сколько он весит? – спросил я Марцелла, когда тот осматривал больного.

– Фунтов на двадцать меньше нормы, – ответил лекарь мрачно. – Организм начинает сжирать сам себя. Сначала жир, потом мышцы. Скоро дойдёт до внутренних органов.

Я и сам чувствовал изменения. Ремень пришлось затягивать на два деления туже. Доспехи болтались на теле как на чучеле. Отражение в полированном щите показывало осунувшееся лицо с запавшими глазами.

Хуже всего было то, что голод влиял не только на тела, но и на умы. Люди становились раздражительными, агрессивными. Начались ссоры из-за мелочей, которые раньше не заметили бы. Дисциплина трещала по швам.

– Опять дрались в караульном помещении, – доложил центурион Гай. – Два легионера передрались из-за того, кто первый пойдёт завтракать.

– Наказание? – спросил я.

– Зачем? Они сами еле стоят на ногах. Лишние дежурства только добьют.

Он был прав. Наказывать голодающих людей дополнительными нагрузками означало подписать им смертный приговор. Но дисциплину поддерживать было необходимо.

Самым тяжёлым было наблюдать, как слабеют мои лучшие люди. Центурион Марк, который месяц назад мог сражаться с тремя противниками одновременно, теперь задыхался, поднимаясь по лестнице. Боевой маг Аурелий жаловался на помутнение сознания во время сложных заклинаний.

– Магия требует концентрации, – объяснял он. – А голодный мозг не может сосредоточиться. Вчера едва не сжёг половину башни неудачным заклинанием.

Боеготовность катастрофически падала. Лучники жаловались на дрожь в руках – не могли точно прицеливаться. Пехотинцы с трудом поднимали щиты. Даже простые караульные засыпали на постах от изнеможения.

Я попытался компенсировать слабость тактикой. Сократил смены до двух часов вместо четырёх. Создал группы взаимной поддержки, где сильные помогали слабым. Перераспределил обязанности, убрав самые тяжёлые работы.

Но природу не обманешь. Человеческий организм – не машина, которую можно заставить работать на пустом баке. Без калорий нет энергии, без энергии нет боеспособности. Простая физика.

Хуже всего пришлось раненым. Истощённый организм не мог залечивать травмы. Царапины, которые раньше заживали за неделю, теперь гноились месяцами. Лёгкие ранения становились тяжёлыми, тяжёлые – смертельными.

– Теряю каждого третьего раненого, – доложил лекарь Марцелл на очередном совещании. – Тела просто не имеют ресурсов для восстановления.

– Может, увеличить рационы для раненых? – предложил центурион Гай.

– За счёт кого? – спросил я жёстко. – Здоровых? Тогда они станут больными, а больные всё равно умрут.

Жестокая логика войны. Каждое решение означало, кто живёт, а кто умирает. Командир должен был делать такой выбор ежедневно, не позволяя эмоциям затуманить разум.

Отчаяние порождает отчаянные решения. Когда вылазки стали слишком опасными, а запасы подходили к концу, я обратился к последнему шансу – подземным туннелям.

– Инженер Децим, можем ли мы прорыть новый туннель в обход вражеского кольца? – спросил я на экстренном совещании.

Седой инженер изучал схему подземных ходов при свете масляной лампы. Его пальцы дрожали от слабости, но ум оставался острым.

– Теоретически, возможно – ответил он медленно. – Есть старый ход к колодцу за внешним валом. Был засыпан лет десять назад после обвала. Можно попробовать расчистить.

– Сколько времени?

– При нормальных условиях – неделя. При нашем состоянии… – он пожал плечами. – Месяц, если выживем.

Выбора не было. Я назначил бригаду из двадцати человек – самых слабых, кто не мог нести караульную службу, но ещё способен держать лопату. Работы начались немедленно.

Туннель оказался в худшем состоянии, чем ожидалось. Завалы были серьёзными, крепление прогнило, местами грозил новый обвал. Работать приходилось осторожно, по несколько часов в день, чтобы не схлопнуть весь ход.

– Прогресс медленный, – докладывал Децим каждый вечер. – Метр в день – максимум. До выхода ещё сто метров.

Сто дней работы при нашем темпе. Столько мы точно не протянем. Но работа продолжалась, потому что альтернативы не было. Даже призрачная надежда лучше полной безнадёжности.

Через две недели случилось то, чего мы боялись. Очередной завал похоронил троих рабочих и заблокировал проход. Спасти людей не удалось – откапывали их уже мёртвыми. Моральный удар был сокрушительным.

– Может, хватит? – предложил центурион Марк. – Люди гибнут зря.

– Ещё немного, – настаивал я, хотя сам понимал безнадёжность ситуации. – Если пробьёмся, сможем наладить снабжение.

Но фортуна отвернулась от нас окончательно. На третьей неделе, когда до цели оставалось всего тридцать метров, случилось непоправимое. Вражеский сапёр обнаружил наш туннель и заминировал его.

Взрыв прогремел в полночь, когда смена спускалась на работы. Ударная волна прошла по всем подземным ходам, завалив не только строящийся туннель, но и несколько старых галерей. Погибли пятеро человек, ещё троих откопали с переломами.

– Всё кончено, – констатировал Децим, осматривая разрушения при факельном свете. – Новый завал не расчистить даже здоровыми людьми. А уж нам…

Последняя надежда на спасение через подземные ходы рухнула вместе с туннелем. Оставалось только ждать – либо скорой смерти от голода, либо чуда в виде имперских подкреплений.

Я стоял среди обломков и понимал цитадель медленно умирает. Не от вражеских мечей или магических атак. От банального отсутствия еды. Самой древней и беспощадной формы войны.

Возвращаясь в тронный зал, я подсчитывал дни. При текущем расходе запасов хватало максимум на две недели. После этого начнутся каннибализм, восстания, полный хаос. Крепость падёт не от штурма, а от внутреннего распада.

Нужно было готовиться к финалу. Самому чёрному периоду осады, когда голод станет сильнее страха, а отчаяние сильнее долга. Пятнадцатая глава этой бесконечной войны обещала стать самой страшной.

Но пока мы ещё держались. Пока в глазах моих людей горела решимость, а не безумие голодающих зверей. Значит, война продолжается. До последнего вздоха, до последней крошки хлеба, до последней капли крови.

Легион не сдаётся. Даже умирая.

Глава 15

Утром двести первого дня осады я стоял на разрушенных зубцах центральной башни цитадели и смотрел на то, что осталось от некогда грозной крепости Железных Ворот. Половина укреплений лежала в руинах, превращённая в груды щебня постоянными обстрелами и штурмами. Там, где когда-то стояли мощные стены с боевыми галереями, теперь зияли бреши, заткнутые обломками камня и деревянными балками.

– Командир, – тихо произнёс капитан стражи Октавий, поднявшийся по узкой лестнице. – Утренний доклад.

Я повернулся к нему. За семь месяцев осады Октавий похудел так, что его доспехи висели на костлявых плечах, как на вешалке. Глаза ввалились, а когда-то ухоженная борода превратилась в клочковатую щетину. Но взгляд оставался твёрдым – это был человек, прошедший через ад и не сломавшийся.

– Слушаю, – кивнул я.

– В строю остаётся тысяча сто семь человек, – доложил Октавий, сверяясь с потрёпанным свитком. – Из них триста двадцать легионеров, четыреста восемьдесят ополченцев, двести семьдесят раненых, способных держать оружие. Остальные… – он замолчал.

Я кивнул. Остальные лежали в братских могилах во дворе цитадели или в госпитале, ожидая смерти от ран и болезней. Из четырёх с половиной тысяч человек, встретивших осаду, в живых осталась четверть. И эта четверть была на грани полного истощения.

– Боеспособность? – спросил я.

– Честно? – Октавий посмотрел мне в глаза. – Половина людей еле держится на ногах. Голод делает своё дело. Вчера два ополченца упали в обморок прямо на посту. А центурион Марк потерял сознание во время обхода, пришлось нести на руках.

Я прошёлся вдоль парапета, осматривая позиции. На каждый десяток метров стены приходилось по одному-два защитника. Когда-то здесь стояли плотные ряды щитоносцев и лучников. Теперь измождённые люди сидели в укрытиях из обломков, экономя силы для следующего штурма.

– А Марцелл? Что говорит лекарь?

– Лекарь Марцелл… – Октавий тяжело вздохнул. – Он сам еле ходит. Говорит, что у большинства началась дистрофия. Нужна нормальная еда, отдых, тепло. А у нас…

– У нас есть только воля и долг, – закончил я. – Передай всем командирам – совещание через час в малом зале. Нужно перераспределить силы.

Когда Октавий ушёл, я остался один на ветру, продувающем руины крепости. В лагере противника ничего не изменилось – те же костры, те же палатки, та же угроза. Только их стало больше после прибытия весенних подкреплений. А нас становилось меньше с каждым днём.

Я достал из-за пазухи потрёпанный кожаный блокнот и перелистал страницы, исписанные моей рукой. Планы обороны, расчёты припасов, списки павших… Когда-то эти записи были аккуратными, теперь буквы дрожали от слабости руки.

«Тысяча сто семь», – записал я новую цифру. На странице выше стояло «тысяча сто тридцать два» – потери за последние три дня составили двадцать пять человек. В основном от болезней и истощения, а не от вражеского оружия.

Внизу, во дворе цитадели, копошились фигуры в лохмотьях – мои защитники разбирали завалы, ремонтировали оружие, готовили жидкую похлёбку из последних припасов. Движения у всех были медленными, словно они плыли под водой. Голод замедлял реакции, притуплял мысли, ослаблял мышцы.

Я спустился в цитадель и прошёл по коридорам, которые когда-то казались просторными. Теперь они были забиты ранеными, больными, умирающими. В каждой нише лежал человек, укрытый рваным плащом или одеялом. Некоторые стонали, другие молились шёпотом, третьи просто смотрели в потолок пустыми глазами.

– Командир! – окликнул меня слабый голос.

Я остановился около молодого легионера, лежавшего у стены. Парню не было и двадцати, но он выглядел как старик. Рука его была забинтована грязными тряпками – след от вражеского меча.

– Что, сынок?

– Мы… мы выстоим? – прошептал легионер. – Только честно. Я не боюсь умереть, но хочу знать – не зря ли?

Я присел рядом с ним. Парень был из последнего пополнения, прибывшего незадолго до начала осады. Зелёный юнец, который за семь месяцев превратился в закалённого воина.

– Зря или не зря – решать не нам, – тихо сказал я. – Наше дело – держаться до конца. А конец… конец покажет, кто был прав.

– Но ведь нас так мало осталось…

– Мало, – согласился я. – Но каждый из нас стоит десятерых врагов. Ты сам видел – они бросают на нас тысячи, а мы всё ещё здесь.

Легионер слабо улыбнулся и закрыл глаза. Я поправил его одеяло и встал. Такие разговоры происходили каждый день. Люди искали во мне уверенность, которой у меня самого становилось всё меньше.

В кладовых цитадели царил полумрак, нарушаемый лишь дрожащим светом факела в руке интенданта Флавия. То, что когда-то было обширными складами с рядами бочек, мешков и ящиков, теперь напоминало ограбленную гробницу. Пустые полки зияли в темноте, а по углам валялись обрывки мешковины и осколки разбитых горшков.

– Вот и всё, – сказал Флавий, голос его дрожал от слабости и отчаяния. – Последние запасы.

Я обвёл взглядом жалкие остатки провианта, разложенные на деревянном столе. Два мешка овса, наполовину заплесневелого. Бочонок солёной рыбы, от которой исходил сомнительный запах. Горсть сухарей, твёрдых как камень. Несколько луковиц, уже начавших прорастать. И кусок сала размером с кулак, покрытый зеленоватым налётом.

– Сколько это на людей и на сколько дней? – спросил я, хотя сам уже прикинул в уме.

– При нынешних пайках… – Флавий почесал заросшую щеку. – Дня на три, максимум четыре. Если совсем урезать порции – на неделю, но тогда люди просто не смогут сражаться.

Я взял в руки один из сухарей и постучал им по столу. Звук получился как от камня. Такую пищу ещё нужно было суметь разгрызть, а у многих защитников от цинги уже выпали зубы.

– А это что? – я указал на небольшую кучку чёрных крупинок.

– Перец, – уныло ответил интендант. – Нашёл в щели между досками. Граммов тридцать, не больше.

– Кожи нет? Ремней старых, сбруи?

– Всё съели две недели назад. Варили по восемь часов, пока не стали мягкими. Последние сапоги пошли в котёл позавчера.

Я прошёл вдоль пустых полок. В одном углу стояли огромные амфоры для вина – пустые, с паутиной на горлышках. В другом – бочки для зерна, из которых торчали лишь жалкие остатки соломенной упаковки.

– Вода?

– С водой лучше, – оживился Флавий. – Колодец в цитадели ещё работает. Плюс две цистерны дождевой воды. На месяц хватит, может, больше.

– Хорошо хоть что-то, – пробормотал я. – А крысы? Мыши?

– Крысы кончились месяц назад. Съели всех до одной. Мышей тоже не видно – нечем им питаться. Кошки и собаки… – интендант развёл руками.

Я помнил последнего кота крепости – тощего рыжего зверька, который умер от истощения три недели назад. Его тоже пустили в котёл. Собак не стало ещё раньше. Даже лошади были съедены в первые месяцы осады.

– Может, на чердаках что-то осталось? В старых сундуках, в забытых уголках?

– Всё обыскал по три раза, – устало ответил Флавий. – Нашёл только это. – Он показал на маленький мешочек. – Семена льна. Их можно толочь и добавлять в воду – хоть какая-то сытность будет.

Я развязал мешочек и заглянул внутрь. Мелкие коричневые семена размером с просяное зерно. Граммов двести, не больше.

– Траву пробовали?

– Какую траву? – горько усмехнулся интендант. – Всё вокруг выжжено. А то, что зелёного растёт в трещинах стен, давно общипали. Даже кору с деревьев содрали и сварили.

Мы поднялись в небольшую каморку, где Флавий хранил весы и записи. На столе лежали потрёпанные свитки с расчётами, исписанные дрожащим почерком. Я взглянул на последние записи.

«День 198-й. Выдано: каша овсяная – по пол-ложки на человека. Вода – по кружке. Общий вес пищи на человека – 85 граммов.»

«День 199-й. Выдано: сухари размоченные – по четверти куска. Рыба солёная – по кусочку с ноготь. Общий вес – 70 граммов.»

«День 200-й. Выдано: мука из перемолотых костей – по щепотке. Отвар из травы – кружка. Общий вес – 45 граммов.»

– Люди голодают, – тихо сказал Флавий. – Скоро начнут умирать прямо на постах. Уже сейчас половина не может подняться без посторонней помощи.

Я сел на единственный стул в каморке. Флавий стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Интендант тоже сильно похудел – его когда-то округлое лицо превратилось в череп, обтянутый жёлтой кожей.

– А если урезать пайки ещё больше? До совсем уж минимума?

– Тогда люди просто не смогут держать оружие. Уже сейчас мечи кажутся им тяжёлыми как брёвна. А если совсем лишить еды…

– Понял. – Я встал и направился к выходу. – Продолжай выдавать как есть. Растяни на неделю максимум.

– А потом?

Я остановился в дверях и обернулся.

– А потом будем есть ремни от доспехов.

Госпиталь цитадели превратился в преддверие царства мёртвых. В длинном каменном зале, который когда-то служил столовой для гарнизона, на соломенных матрасах лежали сотни больных и раненых. Воздух был пропитан запахами гниющих ран, немытых тел, человеческих испражнений и приближающейся смерти.

Лекарь Марцелл пробирался между рядами больных, останавливаясь у каждого, проверяя пульс, осматривая раны, записывая что-то в потрёпанный блокнот. Сам он выглядел не лучше своих пациентов – изможённое лицо, дрожащие руки, глаза, воспалённые от недосыпания.

– Марцелл, – окликнул я его, входя в госпиталь.

Лекарь поднял голову и попытался выпрямиться, но пошатнулся. Я подхватил его под руку.

– Когда ты сам последний раз ел?

– Позавчера, – слабо улыбнулся Марцелл. – Но ничего, держусь. Есть дела поважнее собственного желудка.

Мы прошли вдоль рядов больных. Я видел страдания, которые не мог облегчить никто. Молодой легионер стонал в бреду, его дёсны кровоточили так сильно, что вся подушка была красной. У другого воина живот вздулся от дизентерии, и он корчился от спазмов. Третий просто лежал с закрытыми глазами, едва дыша.

– Сколько новых случаев за последние дни? – спросил я.

– Цинга прогрессирует, – тихо ответил лекарь. – У восьмидесяти процентов людей кровоточат дёсны. Зубы выпадают, старые раны открываются заново. У многих начались подкожные кровоизлияния.

Он показал на руку одного из лежащих. Кожа была покрыта тёмно-фиолетовыми пятнами, как у человека, которого сильно избили.

– А это?

– Нехватка витамина С. Организм разрушает сам себя. – Марцелл достал из сумки маленькую склянку с тёмной жидкостью. – Пытаюсь готовить отвар из хвои, но деревьев почти не осталось. А то, что есть, всё обгорелое от пожаров.

Мы остановились возле молодого ополченца, который тихо плакал, прижимая руку к животу.

– Дизентерия, – пояснил лекарь. – Началась после того, как стали есть всякую дрянь. Испорченная рыба, заплесневелое зерно, перетёртые кости… Желудки не выдерживают.

– Сколько умерло за последние три дня?

Марцелл открыл свой блокнот и перелистал несколько страниц.

– Четырнадцать человек. Семеро от истощения, трое от дизентерии, четверо от заражения ран. Раны не заживают без нормального питания, начинается гангрена.

Я посмотрел на руки лекаря. Они тряслись так сильно, что тот едва мог держать блокнот.

– А ты как?

– У меня тоже началась цинга, – признался Марцелл. – Вчера выпал первый зуб. Но ещё держусь. Кто-то должен помогать людям.

В дальнем углу зала послышались хрипы. Мы с лекарем поспешили туда. На соломенном матрасе лежал пожилой ополченец, которого я помнил по имени – Гай Пекарь. Когда-то это был румяный толстяк, лучший булочник в округе. Теперь от него остались только кожа да кости.

– Гай, – тихо позвал я, присев рядом.

Пекарь открыл глаза. В них не было страха, только усталость.

– Командир… – прошептал он. – Я… я больше не могу. Всё болит. И так хочется есть…

– Потерпи ещё немного. Скоро всё закончится.

– Да, знаю… – слабо улыбнулся умирающий. – Жена меня ждёт. И сын мой… Они ушли раньше.

Я помнил – семья пекаря погибла в первые дни осады от вражеского обстрела. С тех пор Гай сражался как одержимый, словно искал смерти.

– Хлеба бы кусочек… – прошептал пекарь и закрыл глаза. Больше он не открывал их.

Марцелл прикрыл лицо мёртвого плащом и записал что-то в блокнот.

– Пятнадцатый за три дня, – сказал он устало.

Мы вышли из госпиталя на свежий воздух. Я глубоко вдохнул, пытаясь избавиться от запаха смерти.

– Сколько ещё продержимся при таких темпах?

– Неделю, – ответил лекарь без колебаний. – Максимум две. Люди умирают не только от голода, но и от потери воли к жизни. Они видят, что конца нет, и просто сдаются.

– Что нужно, чтобы остановить эпидемию?

– Еда. Нормальная еда. Мясо, овощи, хлеб. И отдых. И тепло. – Марцелл горько усмехнулся. – Всё то, чего у нас нет и не будет.

Я кивнул. Знал – лекарь прав. Медицина бессильна против голода.

В подземельях цитадели, где когда-то хранились вино и припасы, теперь складировались материалы для последнего акта отчаяния. Инженер Децим работал при свете нескольких масляных ламп, тщательно размещая бочонки с порохом и алхимическими составами вдоль несущих стен.

– Сколько всего собрали? – спросил я, спускаясь по каменным ступеням.

– Четырнадцать бочонков пороха, – ответил Децим, не отрываясь от работы. – Восемь склянок алхимического огня. Три мешка серы. И около двадцати фунтов селитры изо всяких остатков.

Я осмотрел подготовленные заряды. Бочонки стояли в определённом порядке – у каждой несущей колонны, в углах помещения, возле входов в соседние подвалы. От каждого тянулись фитили, сходящиеся в одной точке.

– Этого хватит?

– Более чем, – мрачно усмехнулся инженер. – Цитадель рухнет полностью. А взрывная волна захватит и часть двора. Если враги ворвутся внутрь…

– Сколько их может погибнуть?

Децим почесал седую бороду. За месяцы осады он постарел лет на десять. Постоянная работа под обстрелом, недостаток сна и пищи превратили когда-то бодрого мужчину средних лет в изможденного старика.

– Зависит от того, сколько их будет внутри. Если ворвутся массой, как обычно… тысячи две-три унесёт. Может, больше.

Я прошёлся вдоль приготовленных зарядов. Каждый бочонок был тщательно закупорен и обмазан воском от сырости. Фитили выглядели сухими и надёжными. Всё было готово к последнему акту трагедии.

– А если я один останусь? Смогу поджечь?

– Легко. Главный фитиль рассчитан на полминуты горения. Время как раз подняться наверх и… – Децим не закончил фразу.

– Или не подниматься, – тихо сказал я. – Кто-то должен убедиться, что враги не потушат огонь.

Мы поднялись в соседний подвал, где Децим оборудовал запасную систему поджога. Здесь было меньше зарядов, но достаточно, чтобы обрушить половину цитадели.

– А это для чего?

– На случай, если основная система не сработает. Или если враги обнаружат главные заряды. – Децим показал на тонкую нить, тянувшуюся к потолку. – Дёрнешь за эту верёвку – и всё полетит к чертям.

В третьем подвале была ещё одна система, совсем небольшая. Всего два бочонка, но размещённых так, чтобы обрушить центральную часть здания.

– Тройная защита, – объяснил инженер. – Даже если они найдут и обезвредят две системы, третья всё равно сработает.