Текст книги "Легион закаляется (СИ)"

Автор книги: Марк Блейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Центурион Марк, один из самых надёжных офицеров, заснул прямо во время доклада на утреннем совещании. Дежурный по арсеналу выдал одному отделению стрелы, не подходящие к их лукам. Караульный на южной башне не заметил дымового сигнала с противоположного поста, хотя тот горел прямо у него перед носом.

– Господин, – обратился ко мне лекарь Марцелл после очередного обхода госпиталя, – у меня больше пациентов с нервным истощением, чем с боевыми ранениями. Люди падают прямо на постах от переутомления. А те, кто ещё держится, жалуются на кошмары и галлюцинации.

Я сам чувствовал, как усталость разъедает меня изнутри. За последнюю неделю я спал урывками, не более двух часов подряд. Каждую ночь приходилось лично руководить отражением атак, а днём заниматься восстановлением повреждений и планированием обороны.

– Сколько у нас полностью небоеспособных? – спросил я у лекаря.

– Около двухсот человек, – ответил Марцелл, листая записи. – Половина – от ранений, половина – от истощения. И число растёт каждый день.

Ситуацию усугубляло то, что противник явно изучал наш режим и наносил удары в самое неудобное время. Как только мы начинали привыкать к ночным атакам в определённое время, враг менял расписание. То нападал сразу после заката, то под утро, то в полночь.

Особенно изматывающими были ложные тревоги. Противник научился имитировать приготовления к штурму – выдвигал лестницы, разжигал факелы, создавал шум. Мы поднимались по тревоге, занимали позиции, напрягались в ожидании атаки… а потом враги просто исчезали в темноте, оставляя измученных людей гадать, была ли угроза реальной.

– Они играют с нами, – с горечью констатировал капитан стражи Октавий. – Как кот с мышью. Не дают расслабиться ни на минуту.

– Но мы пока держимся, – возразил я, хотя сам понимал шаткость положения. – Главное – не дать им сломить наш дух.

Однако дух действительно начинал трещать по швам. В казармах всё чаще вспыхивали ссоры между солдатами по пустякам. Несколько ополченцев подали прошения об отпуске домой «по семейным обстоятельствам». Один молодой легионер попытался дезертировать, спустившись ночью по верёвке с восточной стены, но был схвачен караулом.

Особенно тяжело приходилось людям, которые совмещали дневные и ночные обязанности. Кузнецы и оружейники должны были работать днём, восстанавливая повреждённое снаряжение, а ночью нести караульную службу. Повара готовили пищу с рассвета до заката, а потом становились в ночные караулы на стены.

– Нужно что-то менять в системе дежурств, – сказал я легату Валерию. – Иначе мы просто развалимся от усталости, не дождавшись финального штурма.

– Что предлагаешь? – устало спросил легат. Я заметил, что и командир выглядел измождённым – седые волосы стали ещё седее, а морщины углубились.

– Перейти на трёхсменную систему. Восемь часов сна, восемь часов работы, восемь часов боевого дежурства. Жёстко, но позволит людям хотя бы высыпаться.

– У нас не хватает людей для такой системы, – возразил Валерий.

– Тогда придётся задействовать всех, включая раненых, которые могут держать оружие, – настаивал я. – Лучше напрягать всех понемногу, чем довести половину до полного истощения.

Новая система дежурств была введена, но результаты оказались неоднозначными. С одной стороны, люди действительно стали больше спать и лучше восстанавливаться. С другой стороны, постоянная ротация снижала слаженность действий – караульные не успевали изучать особенности своих участков, а отделения теряли боевую сплочённость.

На сто пятнадцатый день осады я получил доклад, которого давно боялся. Заведующий арсеналом центурион Флавий представил детальный отчёт о расходе боеприпасов, и цифры оказались катастрофическими.

– Стрел для луков осталось на двенадцать дней интенсивных боёв при нынешнем расходе, – докладывал Флавий, зачитывая записи. – Болтов для арбалетов – на восемь дней. Камни для катапульт можно ещё добывать на месте, разбирая менее важные постройки. Но алхимические составы для зажигательных снарядов практически закончились.

Я внимательно изучал цифры, делая быстрые расчёты в уме. Ситуация была действительно критической. Интенсивные ночные бои требовали больше стрел, чем обычные дневные сражения в темноте нужно было стрелять чаще, чтобы компенсировать снижение точности.

– А что с производством боеприпасов? – спросил я.

– Древко для стрел делаем сами, но металлических наконечников осталось мало, – ответил Флавий. – Кузница работает на износ, но не успевает восполнять потери. Перья для оперения тоже на исходе – птицы в округе давно перебиты или улетели.

– Можно использовать ткань вместо перьев? – предложил я.

– Пробовали. Точность снижается, а дальность стрельбы падает на четверть. Для ближнего боя ещё сгодится, но для дальних целей бесполезно.

Проблема с боеприпасами усугублялась тем, что противник, видимо, знал о наших трудностях. Ночные атаки стали более продолжительными, вынуждая расходовать больше стрел на отражение. А дневные обстрелы заставляли тратить снаряды катапульт на подавление вражеской артиллерии.

– Нужно ввести строгое нормирование, – решил я. – Каждая стрела должна быть учтена. И пересмотреть тактику больше полагаться на холодное оружие, меньше на метательное.

Но нормирование порождало новые проблемы. Лучники начали экономить стрелы в критических ситуациях, позволяя вражеским диверсантам подбираться ближе. Артиллеристы отказывались стрелять по сомнительным целям, опасаясь потратить снаряды впустую.

Особенно остро нехватка боеприпасов ощущалась на дальних постах. Башенные караульные, которые раньше могли отогнать вражескую разведку несколькими точными выстрелами, теперь были вынуждены подпускать противника на опасно близкое расстояние.

– Может, стоит организовать вылазку за материалами? – предложил центурион Марк. – В разрушенных деревнях должно остаться железо, которое можно переплавить на наконечники.

– Слишком рискованно, – покачал головой я. – Противник наверняка ожидает таких попыток и устроит засады. Потеряем людей, а материалы не факт, что добудем.

Поиск альтернативных материалов превратился в ежедневную головоломку. Кузнецы экспериментировали с переплавкой старых инструментов, украшений, даже кухонной утвари. Столяры пытались изготавливать стрелы из обломков мебели и деревянных конструкций.

Некоторые решения оказались довольно эффективными. Стрелы с наконечниками из заострённых гвоздей пробивали лёгкие доспехи не хуже специальных боевых. Камни для катапульт удалось заменить обломками разрушенных зданий – они хоть и были менее эффективными, но наносили достаточный ущерб.

Однако самой болезненной потерей стала нехватка зажигательных снарядов. Алхимические составы, которые позволяли поджигать вражеские осадные машины и создавать огненные барьеры, невозможно было заменить подручными средствами. Обычное масло горело слишком недолго, а смола требовала высокой температуры для воспламенения.

– Предлагаю сосредоточить оставшиеся зажигательные снаряды в одном месте и использовать только в критических ситуациях, – сказал я на очередном совещании. – Если противник решит на генеральный штурм, нужно будет сжечь их осадные башни любой ценой.

К концу недели стало очевидно, что при нынешних темпах расхода боеприпасов крепость останется практически безоружной к концу месяца. Противник, видимо, рассчитывал именно на это – измотать нас и довести до полного истощения ресурсов.

– Мы превращаемся в крепость-призрак, – мрачно констатировал легат Валерий. – Стены ещё стоят, люди ещё живы, но воевать становится нечем.

Я смотрел на стену карт в командном пункте, где цветными флажками отмечались запасы различных типов боеприпасов. Красные флажки критического уровня почти полностью вытеснили зелёные флажки изобилия.

– Ещё не всё потеряно, – сказал я, хотя внутренне понимал шаткость положения. – У нас есть главное преимущество – мы знаем крепость лучше любого противника. Можем использовать это знание для компенсации нехватки боеприпасов.

Но даже говоря это, я понимал: весеннее пробуждение принесло нам не надежду на скорое завершение осады, а новые, ещё более тяжёлые испытания. Противник из голодной зимующей орды превратился в профессиональную армию с неограниченными ресурсами. И самое страшное было даже не в нехватке стрел или камней – моральный дух защитников начинал трещать под непрерывным давлением.

Стоя у окна командного пункта и глядя на вражеский лагерь, где горели сотни костров и слышались звуки деятельной подготовки, я понимал: впереди нас ждут самые тяжёлые испытания за всё время осады. Зима закончилась, но принесённая ею передышка оказалась лишь затишьем перед бурей. Настоящая война только начиналась.

Глава 12

Четвёртый месяц осады встретил нас не рассветными трубами и энергичными приготовлениями к бою, а тяжёлым, безрадостным подъёмом людей, чьи тела и души достигли предела выносливости. Обходя утренние посты, я с болью видел, как изменились мои солдаты за сто двадцать один день непрерывной войны.

Лица легионеров, некогда полные решимости и боевого азарта, теперь напоминали маски – осунувшиеся щёки, впалые глаза, обрамлённые тёмными кругами от хронического недосыпания. Некогда гордая выправка сменилась сутулостью усталых людей, а движения стали медленными, словно каждый жест требовал преодоления внутреннего сопротивления. Даже простейшие военные команды выполнялись с заметной задержкой – не от нежелания или неповиновения, а от того, что изношенный организм просто не успевал за приказами разума.

В госпитале лекарь Марцелл докладывал мне тревожную статистику: количество больных утроилось за последний месяц, причём большинство страдало не от боевых ранений, а от болезней истощения. Цинга, дистрофия, нервные расстройства – весь букет недугов, которые поражают людей, длительное время находящихся в условиях экстремального стресса и недостаточного питания. Руки легионеров дрожали при натягивании тетивы лука, а некоторые ополченцы просто падали в обморок во время дежурства на стенах.

«Командир, – сказал мне центурион Марк, когда мы остались наедине в моём кабинете, – люди на пределе. Вчера легионер Тит заснул прямо на посту, стоя у бойницы. А сержант Гай не может вспомнить пароль, который сам установил неделю назад». Голос старого воина дрожал от подавляемых эмоций – за тридцать лет службы он не видел, чтобы профессиональные солдаты доходили до такого состояния.

Я кивнул, понимая всю серьёзность ситуации. Я и сам чувствовал, как усталость проникает в кости, как каждое утро приходится заставлять себя подняться и идти к очередным проблемам. Сон стал поверхностным и беспокойным – даже в редкие часы отдыха подсознание продолжало анализировать угрозы и планировать контрмеры. Пища казалась безвкусной, а вино не приносило расслабления.

Но хуже всего было видеть, как страдают простые ополченцы – торговцы, ремесленники, крестьяне, которые никогда не готовились к длительной войне. Кузнец Бронций, некогда могучий мужчина, теперь едва поднимал молот. Пекарь Флоренций больше не улыбался и механически выполнял свои обязанности по раздаче скудных пайков. Даже дети, оставшиеся в крепости, перестали играть и большую часть времени проводили в апатичном молчании.

«Сколько ещё мы можем продержаться в таком состоянии?» – спросил я у лекаря во время вечернего обхода госпиталя.

Марцелл долго молчал, разглядывая очередного пациента – молодого легионера, который уже третий день бредил от нервного истощения. «При таких темпах дегенерации… месяц, может быть, полтора. После этого гарнизон просто рассыплется, даже если противник не предпримет активных действий. Люди начнут умирать от истощения быстрее, чем от вражеских стрел».

Именно в эту ночь, когда мы находились на грани полного изнеможения, противник нанёс один из своих самых коварных ударов. «Серый Командир», очевидно, получал информацию о состоянии гарнизона от своих лазутчиков и решил воспользоваться моментом слабости.

Атака началась в третьем часу ночи – самое тяжёлое время для человеческого организма, когда биологические ритмы находятся в низшей точке. Две тысячи отборных воинов беззвучно подползли к северной стене, используя специальные лестницы с мягкой обмоткой и верёвки с крючьями, обмотанными тканью для бесшумности.

Часовой Марк Зоркий почувствовал неладное только когда увидел тень, мелькнувшую у основания стены. Он попытался подать сигнал тревоги, но стрела, выпущенная вражеским лучником, оборвала его жизнь прежде, чем он успел крикнуть. Падая, умирающий часовой сумел лишь столкнуть с парапета сигнальный рог, который с громким лязгом упал на каменные плиты двора.

Этот звук разбудил центуриона Гая Молодого, спавшего в соседней башне. Ветеран многих сражений мгновенно понял характер угрозы – полная тишина в сочетании со звуком упавшего рога могла означать только одно: скрытную атаку на его участок. Не тратя времени на одевание доспехов, Гай выскочил из башни в одной рубахе, с мечом в руке.

То, что он увидел, превзошло худшие опасения – северная стена кишела тенями противника, поднимавшимися по лестницам и верёвкам. Трое часовых уже лежали мёртвыми, зарезанными в темноте, а враги методично расширяли плацдарм на стене. Ещё несколько минут, и прорыв станет необратимым – через брешь в обороне хлынут тысячи воинов, и северная часть крепости будет потеряна.

«За Легион! За товарищей!» – закричал Гай во весь голос, чтобы поднять тревогу, и бросился на ближайшую группу противников. Его боевой клич разбудил спящих легионеров, но до подхода подкреплений нужно было продержаться критически важные минуты.

Центурион сражался как лев, загнанный в угол. Его меч пел смертельную песню, оставляя за собой след из вражеских тел. Но силы были слишком неравными. На одного Гая наседало больше десятка вражеских воинов, и каждую секунду на стену поднимались новые. Удар копья пробил ему левое плечо, но центурион продолжал сражаться правой рукой. Рубящий удар топора рассёк бедро, обагрив каменный пол кровью, но Гай не отступил ни на шаг.

«Держись, Гай! Уже идём!» – кричал подбегающий центурион Марк со своими людьми, но расстояние было ещё слишком велико.

Видя приближающихся товарищей, Гай Молодой собрал остатки сил для последнего, отчаянного манёвра. Он бросился прямо в центр вражеской группы, размахивая мечом как безумный, чтобы максимально замедлить их продвижение. Клинок вражеского воина пронзил его грудь, пробив лёгкое, но даже истекая кровью, центурион продолжал наносить удары.

Последний вражеский воин пал от его меча уже тогда, когда сам Гай стоял на коленях, опираясь на рукоять оружия. Кровь пузырьками выходила из его рта, а глаза затуманивались, но он видел, как его товарищи отбрасывают прорвавшихся врагов и восстанавливают оборону участка.

«Молодцы, парни…» – прохрипел он, обращаясь к подбежавшим легионерам, и упал лицом вниз на залитые кровью камни стены. Центурион Гай Молодой умер, но его жертва спасла северную стену и, возможно, всю крепость от захвата.

Когда известие о героической смерти Гая облетело всю крепость, мы ещё не знали, что день припасёт нам новое испытание. Около полудня вражеская артиллерия сосредоточила огонь по госпиталю – видимо, лазутчики сообщили о его местонахождении, и «Серый Командир» решил нанести удар по нашему моральному духу.

Первый камень от требушета пробил крышу здания, где лежало более двухсот раненых и больных. Обломки балок и черепицы посыпались на беззащитных людей, которые не могли даже встать с коек. Второй снаряд попал в стену, образовав широкую брешь, через которую внутрь ворвались языки пламени от подожжённых зажигательным составом деревянных конструкций.

Лекарь Марцелл, находившийся в госпитале во время обстрела, сразу понял масштаб катастрофы. Здание загоралось с ужасающей быстротой, а эвакуировать всех раненых было физически невозможно – большинство не могли ходить, а многие находились в бессознательном состоянии. Требовалось чудо, чтобы спасти хотя бы часть пациентов.

И чудо пришло в лице пяти боевых магов во главе со старшим магом Аурелием. Услышав крики о помощи и увидев дым над госпиталем, они бросились к горящему зданию, не раздумывая о собственной безопасности. Аурелий мгновенно оценил ситуацию и принял решение, которое стоило ему жизни.

Я видел, как пять магов заняли позиции вокруг горящего госпиталя и начали самое сложное заклинание в их жизни – создание защитного барьера против стихии огня. Их объединённая магическая энергия сформировала полупрозрачный купол над зданием, не дающий пламени распространяться дальше. Но цена такого заклинания была чудовищной – каждую минуту маги буквально сжигали годы своей жизни.

Аурелий, как самый опытный, взял на себя роль координатора, направляя потоки энергии от товарищей в единый поток. Его седые волосы на глазах становились белоснежными, а лицо покрывалось глубокими морщинами. Маг Квинт начал седеть через полчаса после начала ритуала. Лукреций, самый молодой, старел быстрее всех – его двадцатилетнее лицо приобретало черты сорокалетнего мужчины.

Внутри барьера медики и добровольцы fiverantly работали, эвакуируя раненых. Носилки с пациентами выносились непрерывным потоком, но времени катастрофически не хватало.

Когда последний раненый был эвакуирован из госпиталя, а медицинское оборудование вынесено в безопасное место, Аурелий дал команду к завершению ритуала. Барьер начал медленно рассеиваться, а пламя снова вырвалось наружу, полностью поглотив здание.

Все пять магов упали на землю одновременно. Их тела были истощены до предела – магическая энергия сожгла их изнутри. Аурелий умер первым, с улыбкой на губах, видя спасённых им людей. Остальные последовали за ним в течение нескольких минут, отдав жизни за товарищей.

На следующий день нам пришлось столкнуться с новым испытанием. «Серый Командир», видя успех точечных ударов, решил захватить восточную сторожевую башню – ключевую позицию, контролирующую подступы к главным воротам крепости.

Башня была частично разрушена месяцами артиллерийских обстрелов. Её стены зияли пробоинами, крыша обрушилась, а деревянные перекрытия превратились в груду обломков. Формально позицию следовало оставить как непригодную для обороны, но я понимал – потеря башни означает потерю контроля над восточным направлением, откуда чаще всего атаковал противник.

Старший солдат Марк Стойкий, ветеран XV легиона с пятнадцатилетним стажем службы, выразил готовность удерживать башню с небольшой группой добровольцев. «Командир, – сказал он мне, – дайте мне семь хороших ребят, и мы покажем этим варварам, что такое настоящие легионеры».

В отряд Марка вошли лучшие из оставшихся солдат: копейщик Тит Железный, лучник Гай Меткий, братья-близнецы Луций и Марций Быстрые, юный Квинт Храбрый, старый Децим Опытный и сержант Флавий Непоколебимый.

Восьмёрка заняла руины башни на рассвете и немедленно принялась обустраивать оборону. У них было оружие на три дня боёв, воды – на двое суток, а провианта – на сутки при жёстком нормировании.

Три дня я наблюдал, как восемь героев сдерживают сотни врагов. Каждая атака разбивалась о стойкость этих людей. Один за другим выходили из строя герои, но башня держалась. К вечеру третьего дня в живых остался только Марк Стойкий. Раненный в дюжине мест, истекающий кровью, он продолжал защищать развалины башни.

Когда подошли подкрепления под командованием центуриона Гая, они нашли Марка без сознания, но живого, среди сотен вражеских трупов. Башня была удержана ценой семи жизней.

Тройная трагедия – смерть центуриона Гая Молодого, самопожертвование магов и героическая гибель семерых защитников башни – могла сломить дух любого гарнизона. Но я понимал: именно сейчас, в самый тёмный час, подвиги павших товарищей должны стать источником силы для живых.

В центре крепости, на главной площади, я приказал установить мемориальную доску из чёрного мрамора. Своими руками высек на камне имена всех павших героев золотыми буквами:

'ЦЕНТУРИОН ГАЙ МОЛОДОЙ – ЩИТ СЕВЕРНОЙ СТЕНЫ

СТАРШИЙ МАГ АУРЕЛИЙ И ЕГО БРАТЬЯ – СПАСИТЕЛИ НЕВИННЫХ

ОТРЯД МАРКА СТОЙКОГО – НЕПОКОЛЕБИМЫЕ СТРАЖИ'

Под именами я добавил слова, которые стали девизом защитников: «Они отдали жизни, чтобы мы жили. Мы живём, чтобы помнить их честь».

Каждое утро, перед началом боевых действий, весь гарнизон собирался у мемориала для минуты молчания. Я лично зачитывал имена павших, а затем рассказывал новобранцам и ополченцам о подвигах героев. Эти рассказы становились легендами, которые передавались из уст в уста, вдохновляя живых на новые свершения.

«Помните, – говорил я, обращаясь к собравшимся защитникам, – центурион Гай мог отступить, когда увидел превосходящие силы врага. Но он выбрал смерть ради спасения товарищей. Магги могли спасти себя, оставив госпиталь гореть. Но они выбрали жертву ради беззащитных. Марк и его братья могли сдаться, когда силы были неравны. Но они выбрали честь».

Боевые кличи подразделений теперь включали имена героев. Легионеры северной стены кричали: «За Гая!» перед каждой атакой. Магги произносили: «Силой Аурелия!» при сотворении заклинаний. Защитники восточного сектора шли в бой с кличем: «Как Марк Стойкий!»

Имена героев стали паролями при смене караула. Их история рассказывалась раненым в госпитале для поднятия духа. Даже дети в крепости играли «в Марка Стойкого», воображая себя защитниками башни против всех врагов мира.

Я понимал в этой войне на истощение моральный дух значил не меньше, чем запасы продовольствия и боеприпасов. И память о павших товарищах стала тем духовным оружием, которое позволяло защитникам сражаться дальше, когда физические силы были на исходе.

Священник легиона Максим учредил особую службу памяти, которая проводилась каждый вечер в разрушенной часовне. Туда приходили все, кто мог оторваться от дежурства, чтобы помолиться за души павших и попросить у них силы для продолжения борьбы.

К концу четвёртого месяца осады имена Гая Молодого, Аурелия и Марка Стойкого знал каждый житель крепости. Их подвиги пересказывались как святые легенды, а сами они стали покровителями всех защитников.

Я часто стоял у мемориальной доски поздним вечером, когда крепость затихала между боями. Мысленно разговаривал с павшими товарищами, советовался с ними в трудных решениях, просил прощения за тех, кого не смог спасти. В эти минуты я чувствовал на себе огромную ответственность – не только за живых, но и за память мёртвых.

Память о героях стала священной для всего гарнизона. Она превратила усталость в решимость, отчаяние – в надежду, а страх смерти – в готовность к подвигу. И когда на горизонте появлялись очередные волны атакующих врагов, защитники крепости Железных Ворот поднимались на стены не только за себя и свои семьи, но и за честь павших товарищей.

Четвёртый месяц осады заканчивался, но дух защитников, закалённый в горниле потерь и жертв, стал крепче стали. Впереди ждали новые испытания, но теперь у нас было то, чего не мог отнять никакой враг – память о подлинном величии человеческого духа, воплощённом в подвигах простых людей, ставших бессмертными героями.