Текст книги "Железная рука Императора (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 22

После первых приемных родителей Степанова я знакомлюсь со вторыми: это Александр Константинович и Елизавета Васильевна Степановы. Собственно, их фамилию до недавнего времени он и носил. Кроме Степанова, у них еще были дети: три дочки. Какое-то время его всерьез сватали со старшей, Сашенькой, но сейчас это в прошлом – она уже давно замужем и живет в Крыму. Две других дочки тоже замужем и растят детей. Родители рассказывают, что были вынуждены передать и его, и дочек на воспитание друзьям, потому что у Сандро выявили туберкулез – боялись заражения. Но за последние пятнадцать лет симптомы не возвращались, так что вроде бы обошлось.

В этот раз у нас получается совершенно спокойный визит без каких-то моральных убытков – что со стороны светлости, что с моей. Родители Степанова деликатны и осторожны. Фотоальбомами в меня тыкают умеренно, и там, в отличие от альбомов Николая и Есении, действительно фотографии маленького Степанова. Теперь это не «мальчик с печальными глазами», а обычный ребенок, где-то – веселый, где-то – скучающий, где-то – задумчивый. Про детство светлости рассказывают подробно, но без заставляющих краснеть деталей.

Так что мы спокойно пьем кофе, обсуждаем свадьбу и два подозрительных трупа на ней. В расследование родителей, конечно, никто не посвящает, но почему бы не обсудить просто так: кто куда ходил, кто с кем говорил, кто где стоял?

После кофе Александр Константинович – но все называют его Сандро – идет курить на балкон, и светлость зовет с собой за компанию. Тот, конечно, не курит, но все равно соглашается.

– Ну все, это надолго, – смеется Лиза. – Миша давно к нам не заходил, Сандро соскучился. Еще кофе, Оленька?

Вот этих родителей светлости, в отличие от предыдущих, я ни в чем не подозреваю, так что можно и «Оленька», да. Пока мужчин нет, я расспрашиваю Лизу про предыдущие браки светлости. В частности, про ту историю, что он рассказывал в Бирске: первая жена и манная каша, из-за которой вся семья оказалась в больнице.

Лиза подтверждает: такая история действительно имела место быть. Жена Степанова терпеть не могла готовить и делала это крайне редко. В тот день она приготовила на завтрак манную кашу, а светлость терпеть ее не мог и есть не стал. Но не демонстративно, конечно – просто незаметно выкинул. В итоге вся семья отравилась и попала в больницу, включая Лизу, Сандро и старшую дочь, Сашу – кашу они ели из вежливости – а Степанов попал в опалу. Жена с ним месяц, что ли, не разговаривала! Ну, это было еще до того, как выяснилось, что она продалась французским спецслужбам.

Я спрашиваю про развод, и мне отвечают, что не сошлись характерами: брак был очень несчастливым. Да и каким ему следовало быть, если светлость по молодости и неопытности потащил под венец первую попавшуюся девицу?

Нет, на самом деле тут вероятность, конечно, пятьдесят на пятьдесят. Может повезти, может – не повезти. Но светлость вытянул те самые неудачные проценты, и они с молодой женой только мучали друг друга. Он постоянно на работе, а когда нет, то хочет тихо сидеть дома с книгой, она грезит о приемах и выездах, а он не хочет нигде ее сопровождать и не любит гостей. Да, и работу тоже не особо обсудишь, когда оба – немного идеалисты, но один работает на благо существующего государства, а вторая считает, что надо ликвидировать его, устроив революцию по примеру французской.

А дальше – банальный и печальный финал. Запланированный обоими отпуск на море срывается из-за покушения. Муж ранен, нуждается в долгом восстановлении, вместо моря едет в санаторий. Жена отправляется на море одна. Два месяца на Лазурном берегу, солнце, море, молодой офицер – веселый и темпераментный, не то что скучный супруг. Роман продолжается в Петербурге, доброжелатели доносят Степанову. Муж вызывает любовника жены на дуэль, убивает и подает на развод. Жена тоже не заинтересована в сохранении этого брака. Они расходятся. Муж женится снова, уже не руководствуясь чувствами, по расчету. Жена недолго блистает в свете, влипает в нехорошую историю с промышленным шпионажем, получает обвинение в государственной измене и лишается головы.

Лиза говорит, что мудрости и терпения здесь не хватило обоим. На то и молодость, чтобы совершать ошибки – но не стоит удивляться, что светлость не любит об этом рассказывать.

По описанию, кстати, первая жена Степанова очень похожа на Софью-Чацкого. Вот буквально один типаж, включая внешность, дерзкий характер и любовь к своеобразным шуткам.

Наводит на определенные мысли: «благодетели» его знали, причем давно. Подумали, что если в тот раз светлость влюбился по уши, то и в этот не останется равнодушным. А если девица проявит активность, он тем более окажется на крючке. Но при этом они не общались со Степановым настолько близко, чтобы понимать – если поведение Софьи и вызывает у него какое-то желание, то это желание «держаться подальше».

Вот и кто подходит под эти критерии лучше первой приемной семьи? У них даже мотив найдется – засунуть на трон любимого Васеньку.

Единственная проблема: Николай и Есения не присутствовали на свадьбе. Значит, Василию требовалось убить и Софью, и Марфу, причем сделать это так, чтобы не попасться никому на глаза. А раз полиция ничего не нашла, то мне придется быть очень и очень внимательной. Смотреть, кто из родни и гостей врал, ловить на несостыковках.

Но стоит ли говорить о моих подозрениях Степанову? Или лучше сперва разобраться? Заполучить хоть какие-нибудь доказательства? Я не могу решить этот вопрос сразу и продолжаю колебаться, даже когда мы возвращаемся домой.

Глава 23

Вечером, за едой я все же решаю рассказать Степанову о своих подозрениях насчет его первых родителей. Светлость серьезно выслушивает все аргументы, кивает и добавляет:

– Запишите себе, Ольга Николаевна, еще то, что на прошлое Рождество я подарил Есении красный платок.

– Это правда? Или вы шутите?

Светлость качает головой и улыбается, мягко и ласково. В эту секунду он совсем не похож на мальчика с грустными глазами с фотокарточек тридцатилетней давности.

А на кого он похож, так это на простуженного. Все же декабрьский Петербург – это не то место, где стоит сорок минут стоять на балконе без верхней одежды. Он еще, оказывается, на работе сидел возле открытого окна, и сейчас добавил. Увлекся беседой с приемным отцом и не сразу понял, что замерз. А теперь уже все, поздно пить боржоми.

– Знаете, Оленька, мне, наверно, даже хотелось бы, чтобы ваши подозрения оказались правдой, – произносит тем временем светлость. – Не знаю, в церковь, что ли, с этим сходить? Но, во-первых, у нас нет улик. Во-вторых, Василий все же не настолько хочет на трон, чтобы ради этого убивать своими руками с риском попасться. Его, насколько я знаю, устраивает военная карьера. Так что давайте пока проверим всех остальных. У нас еще трое представителей «фронды обиженных», давайте хотя бы и на них посмотрим для разнообразия!

Ну это ясно: куда же без них? Следующие несколько дней визиты по графику: Кирилл Владимирович, Андрей Владимирович, Дмитрий Павлович – как, собственно, и планировалось изначально. Единственное, светлость со мной не ходит, чтобы не разносить заразу. Будь моя воля, я бы его еще дома оставила, но нет – таскается в Зимний как проклятый. Я все жду, когда его выгонит лечиться либо министр Дворцового ведомства, либо сам царь – но нет, их-то как раз все устраивает.

Первые несколько дней светлость приходит домой, только чтобы заползти под одеяло и отключиться. Потом вроде становится получше, и он потихоньку рассказывает о причинах нервотрепки последних дней: у Алексея Второго появился пугающий всех чиновников план по переносу столицы Империи из Петербурга в Москву. Эту идею продавливает военный блок, методично и планомерно, а все остальные, включая Министерство императорского двора, где светлость зам, нервно сопротивляются.

– Но почему? – удивляюсь я. – С военной точки зрения это логично. На пороге Вто… новая большая война. Вы же сами рассказываете про то, что творится в Германии.

– Мороки много, – хмуро отвечает светлость, но не мне, а куда-то в чашку с горячим чаем. – Ольга Николаевна, я почему-то нисколько не сомневался, что вы согласитесь с военными. Я как будто женился на генерале.

– То есть своей женитьбой вы недовольны?

– Ну вот еще, Оленька!.. Это самый лучший из моих браков!

Светлость встает с места, чтобы дойти до меня, обнимает за плечи, целует не глядя, куда придется: волосы, ухо, шея. Губы горячее обычного, но вроде это от чая с малиной, а не от жара – температуры у него нет уже второй день, только насморк. Но я все равно чувствую себя Гумбертом, который хотел Лолиту, когда та лежала с воспалением легких. Правда, тогда он получал желаемое, в отличие от меня.

– А что касается Москвы и Петербурга, – серьезно говорит светлость, вернувшись на свое место, – так я, Оленька, выслушаю все ваши аргументы. Начинайте.

Главный аргумент – восемьсот семьдесят два дня блокады Ленинграда и страшное количество жертв – я, конечно, привести не могу. Даже в виде сна. Могу только моделировать ситуацию, начиная с того, что государственная граница слишком близко. Финляндия в тридцати пяти километрах… нет, уже не в тридцати пяти, мы же заключили мирный договор и забрали часть своих земель. Но это все равно слишком близко! У них там, наверно, каждый метр пристрелян.

Светлость с этим соглашается, а еще с тем, что перенос столицы наверняка испортит все тщательно продуманные планы. Наивно считать, что ничего против нас не разрабатывается. Наивно думать, что фашисты сожрут Польшу и не пойдут дальше!

Наивно верить, что светлость не обратит на это внимание, вот что было наивно!

Легкий поворот головы, острая вспышка интереса в прозрачных глазах, быстрый вопрос:

– Вам что-то известно или вы моделируете?

Без «Оленька», даже без «Ольга Николаевна», так-то! Меня спасает только кредит доверия за счет неоднократного спасения жизни светлости и немного Его Императорского Величества. Штирлиц никогда не был так близок к провалу! Тут даже первая брачная ночь с моим выборочным склерозом насчет памяти старой Ольги уходит на почетное второе место!

– Да просто я бы на их месте сожрала Польшу! – говорю я, даже не скрывая досады. – Ее же всю историю делят, самое то начинать войны! Но вы, конечно, так посмотрели, что я чуть не записала себя в шпионы!

Светлость не сразу понимает, в чем проблема, а потом начинает смеяться:

– Ну что вы, Оленька! Я просто хотел узнать, где вы могли об этом слышать. У вас же были эти «визиты вежливости» к нашим великим князьям. Может, кто-то сболтнул. А то у меня уже вторую неделю идут анонимки на имя императора, что некие члены государевой семьи подозрительно попадаются у посольства рейха. И, самое пакостное, без имен!

Спешу заверить светлость, что я действительно, как он сказал, моделирую. И что озвучивать насчет Польши больше никому не буду, а то мало ли что. Это он знает о моих специфических привычках, любви бить морды и изобретать стрелковое оружие, а человек со стороны может и подумать неладное. В ответ Степанов говорит… что, конечно же, рассказать ничего не может. Потому что, во-первых, секретно, а, в-вторых, не проверено. И да, если бы он меня в чем-то подозревал, то точно не стал бы спрашивать в лоб. Так оно никогда не делается.

Беседа затягивается. Мы идем в кабинет смотреть карты, я показываю, светлость щурится. Роняет, что в каких-то вещах доверяет мне даже больше, чем «военному блоку», потому что все – люди, со своими плюсам и минусами, недостатками и страстями, и даже самые дельные предложения рассматриваются через призму «чьи интересы это может лоббировать».

– А после Польши, – продолжаю я, – я бы полезла навязывать нам мирный договор. Года этак на два или три. Чтобы натренировать солдат, потому что армия мирного времени – это совсем другое, поставить экономику на военные рельсы, и залезть на карту Империи не пальцем, а железным кулаком!

– Допустим, Оленька. С чего бы вы начали?

Да мне и моделировать особо не надо, только вспоминать. Великая Отечественная война – это всегда как ножом по сердцу. Не все подробности я помню, персоналии отличаются, плюс магия накладывает свой отпечаток, но все равно есть, на что опереться.

На самом деле я не уверена, что права. Может, если бы Великая Отечественная началась в тридцать девятом, для нас было бы хуже. Или нет? Но перенос столицы в Москву в любом случае не повредит! Потеря столицы, деморализовавшая Наполеона, нисколько не помешает Адольфу Гитлеру. Который в этой реальности мало того, что существует и опять находится у власти, да еще и обладает мощными магическими способностями.

– Я сам не видел доклады, но, говорят, там что-то вроде Распутина, – вспоминает Степанов. – Только он еще и по площадям работает. Но с ограничениями: рассказывают, что к воздействию устойчивы евреи, цыгане и некоторые другие народы.

Обсуждение возможного переноса столицы в Москву занимает весь вечер: светлость смеется, что никак не ожидал получить дома второй этап совещания. Хотя он, наверно, и сам не стал бы поднимать со мной эту тему, будь он уверен в правильности решения «отстаивать столицу в Петербурге до последнего», да еще и против воли императора! Благо это им дозволяется.

– Я скажу, что еще раз все взвесил, и плюсы перевесили минусы, – решает Степанов. – Поговорю с министром и с Его Величеством. Военный блок, конечно, очень удивится. Попробую под это дело пропихнуть получше ваш, Оленька, промежуточный патрон, а то чертежи опять где-то застряли. Ну, так бывает. Мы все-таки живем в реальном мире, а не в бульварном романе, где каждая проблема решается по щелчку пальцев.

Когда с обсуждениями покончено, я тянусь поцеловать светлость, чтобы компенсировать моральные убытки от тяжелого разговора. Себе, конечно, но и он тоже увлекается. Даже очень.

Когда светлость тянется к пуговицам на моей блузке, я накрываю его ладонь своей и спрашиваю:

– А вам уже можно? Вы хорошо себя чувствуете?

– Вполне, Оленька, – его голос звучит чуть хрипло.

И поди разбери, с чем это связано – с насморком или с тем, что я прижимаю его ладонь к своей груди. Ткань тонкая, и это прикосновение – как медленная ласка.

Я беру вторую руку светлости, целую кончики пальцев и кладу себе на бедро.

– Тогда так: у кого насморк – тот и снизу.

Глава 24

– Помню, раздался ужасный грохот. Страшная взрывная волна, будто извергнутая грудью тысячи великанов и по своей силе сравнимая с тайфуном, обрушилась на нас. За взрывом последовал глухой толчок, от которого огромный корабль задрожал всем корпусом, как от вулкана, и ревущая стена пламени встала прямо передо мной, – рассказывает великий князь Кирилл Владимирович. – Я потерял всякую опору и, подхваченный какой-то жуткой силой, повис в воздухе. У меня было сильно обожжено лицо и все тело в ушибах. Я инстинктивно бросился вперед, перелез через перила, спрыгнул на защитный кожух 12-дюймовой орудийной башни, затем на башню 6-дюймовки внизу. «Петропавловск» переворачивался на левый борт. На мгновение я остановился, соображая, что делать дальше. Клокочущее пенящееся море стремительно подбиралось к левому борту, закручиваясь в глубокие воронки вокруг быстро опрокидывавшегося корабля.

Я понял, что единственный шанс на спасение – у правого борта, там, где вода ближе всего, так как иначе меня засосет вместе с тонущим кораблем. Я прыгнул в бурлящий водоворот. Что-то резко ударило меня в спину. Вокруг бушевал ураган. Страшная сила водной стихии захватила меня и штопором потянула в черную пропасть, засасывая все глубже и глубже, пока все вокруг не погрузилось во тьму. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем сопротивление воды ослабло: слабый свет пронзил темноту и стал нарастать. Я боролся как одержимый и внезапно очутился на поверхности. Я почувствовал удар и из последних сил уцепился за какой-то предмет. Это была крыша нашего парового катера, сброшенного взрывом в воду. Я подтянулся и ухватился за медные поручни. Мне крайне повезло, что я вынырнул на порядочном расстоянии от флагмана, так как в противном случае меня бы затянуло вместе с тонущим кораблем, безо всякой надежды на спасение.

– Но вы спаслись, – говорю я, почувствовав паузу.

– Я не знаю, каким чудом мне удалось избежать гибели: из 711 офицеров и матросов всего 80 остались в живых, – продолжает Кирилл Владимирович. – Позже выяснилось, что «Петропавловск» подорвался на одной из мин, расставленных японскими эсминцами. Взрыв вызвал детонацию всех наших боеприпасов и торпед, в результате чего была выбита часть днища. Корабль был обречен. Адмирал Макаров погиб вместе с остальными, и только его шинель была найдена в море. Вместе с ним погиб и весь его штаб, за исключением меня и нескольких других офицеров, и были утрачены все планы намеченных операций. Смерть адмирала решила судьбу всей нашей эскадры. И после этого вы, княгиня, еще сетуете на сдачу Порт-Артура!

Последняя фраза – к нашей дискуссии. Мы эту сдачу Порт-Артура, а потом еще и Цусиму, обсуждаем уже час. С небольшими перерывами на обсуждение моей свадьбы со Степановым и всего остального.

Великому князю Кириллу Владимировичу – шестьдесят два года. Это двоюродный брат Николая Второго, второй сын великого князя Владимира Александровича, третьего сына императора Александра Второго, и великой княгини Марии Павловны.

Я уже была у него с визитом несколько дней назад, но великий князь был занят, и я в основном общалась с его женой Викторией Федоровной, бывшей принцессой Викторией Мелитой Саксен-Кобург-Готской, внучкой королевы Виктории. Сейчас вот пришла взглянуть лично. У них трое детей: две дочери, Мария и Кира, и сын Владимир. Совсем молодой, родился в тысяча девятьсот семнадцатом году.

Мне известно, что из-за своей женитьбы Кирилл Владимирович долгое время был в немилости у Николая Второго. Дело в том, что Виктория уже выходила замуж, но их семейная жизнь не сложилось, и супруги развелись. Кроме того, Виктория приходилась Кириллу Владимировичу двоюродной сестрой, не желала принимать православную веру и прочее, прочее. Женившись против воли императора, Кирилл Владимирович был лишен всех постов и привилегий члена императорской семьи, ему даже запретили возвращаться в Россию!

Но сейчас все в прошлом, конечно. Все помирились, император признал брак особым указом и даровал родившимся в нем детям титулы, а Виктория – Кирилл Владимирович зовет ее «Даки» – приняла православие. Семья живет в Петербурге. Несколько лет назад Кирилл Владимирович оставил военную службу и перешел в Адмиралтейство.

Когда я пришла к ним в первый раз, оказалось, что дома только Виктория – Кирилла Владимировича срочно вызвали на службу. Меня Виктория приняла спокойно, посетовала только, что Степанов совсем не следит за своим здоровьем. Тут я, конечно, с ним согласна: то выгорание, то мышьяк! Но насморк – это не такая серьезная проблема, конечно. Мы обсудили свадьбу – выяснилось, что Виктория Мелита запомнила Марфушу и даже перекинулась с ней парой слов за столом – и распрощались. Из интересного: к ней регулярно кто-то подходил, особенно вечером, когда девочки уже легли спать.

А сейчас я специально пришла к великому князю, заявив, что хочу пообщаться именно с ним, в том числе и потому, что он лично участвовал в обороне Порт-Артура и застал взрыв на броненосце «Петропавловск». Великий князь был непосредственным участником тех событий, и мне интересно обсудить все этом лично с ним. Тут уж, конечно, Виктория Мелита пожала плечами, и великий князь меня принял. Проворчал, что это удивительный выбор увлечений для женщины из провинции, но принял.

Поэтому нужно соответствовать! Мы час обсуждали гибель броненосца «Петропавловск», потом перешли к обороне Порт-Артура, и сейчас великий князь ворчит:

– Когда я впервые увидел Порт-Артур, это был тысяча восемьсот девяносто восьмой год, он представлял собой скопление голых каменистых сопок. Это было самое мрачное и отталкивающее место из тех, что мне когда-либо приходилось видеть! Казалось, что самой природой было задумано так, чтобы на него затратили миллионы, и чтобы тысячи людей погибли в смертельной схватке на этой угрюмой выжженной земле. Помню еще адмирал Дубасов пришел к заключению, что Порт-Артур совершенно не подходит для размещения русской военно-морской базы. Я сразу подумал, зачем цепляться за этот город, если можно построить военную базу на любом другом свободном клочке земли?

– Но, Ваше Императорское Высочество, если не там, то где?

– Тогда еще было много незастроенных мест, – фыркает в усы великий князь. – Зря вы, княгиня, считаете сдачу Порт-Артура таким ужасным событием. Вы должны понимать, что Порт-Артур имеет стратегическое значение лишь в том случае, если его тыл контролируется своими же войсками. Если же последние терпят поражение, как это произошло с нами, и противник занимает территорию, находящуюся в тылу, то Порт-Артур превращается в одинокую скалу, отрезанную от берега мощным приливом.

Говорить с Кириллом Владимировичем непросто, конечно. Во-первых, еще дома я триста тридцать три раза повторяла, что великих князей надо титуловать «Ваше Императорское Высочество», пока не запомнила. Наблюдающий за этим Степанов очень смеялся, объясняя, для чего в титуле нужно смущающее меня слово «императорское». Казалось бы, такое обращение только для самого императора, но нет! Нет! А ведь еще существуют князья императорской крови, там тоже свои особенности. Определенно, когда я наносила визиты вместе со Степановым, было проще, в том числе психологически. Но ничего, привыкну.

Во-вторых, великие князья у нас – люди старой закалки. Императору нет еще сорока, и с ним в этом плане было проще. Да и он в целом требует, чтобы люди рядом с ним занимались делом, а не думали только о церемониях. А здесь нужно обращаться подчеркнуто-вежливо и уважительно, с соблюдением этикета. Конкретно Кирилл Владимирович, кстати, в этом плане не требует особых церемоний. Чуть-чуть морщила нос его супруга, но не сильнее, чем Есения.

В-третьих, я согласна далеко не со всем, что говорит великий князь. И доносить свою позицию нужно так, чтобы это не входило в противоречие с пунктом номер два. Провинциалка – это еще ладно, но мне совершенно не хочется прослыть после этих визитов трамвайной хамкой.

В-четвертых, нельзя слишком увлекаться собственно Порт-Артуром и забывать, что цель этого всего – добыть информацию о возможном участии великого князя в заговоре. Вот захотел, допустим, Кирилл Владимирович оказаться на троне, или засунуть туда сына от брака с Викторией Мелитой. И начали они плести интриги, воспользовавшись тем, что на Степанова постоянно покушаются.

Кстати, не хочу сглазить, но такого давненько не было. С весны, можно сказать, с Горячего Ключа – история с Бирском, Райнером и Распутиным не в счет. Интересно, это связано с тем, что от него наконец отвязались? По линии наследника престола это понятно, а народовольцы? Или император оказался прав в своих подозрениях, и их главарем действительно был Распутин? А теперь, после его смерти, народовольцы заняты переделом власти? Впрочем, светлость рассказывал, что и раньше на него в среднем было по два покушения в год, редко чаще. В любом случае, расслабляться рано.

Три часа проходит за разговорами с Кириллом Владимирович: Виктория Мелита, Порт-Артур, Цусима, наша свадьба. Складывается впечатление, что кроме службы во флоте и путешествий по Европе вместе с женой, его мало что интересует – даже работа в Адмиралтействе в последние восемь лет вызывает у него только скуку.

Из полезного: великий князь вспоминает тот самый разговор с сожалениями насчет невесты, про который упоминал Василий. Только говорили об этом великий князь Андрей Владимирович и великий князь Дмитрий Павлович, сам Кирилл Владимирович просто сидел рядом и слушал молча. В ходе обсуждения я получаю ворох информации о сплетнях и перемещениях на свадьбе, чтобы потом аккуратно записывать все это в хронологическом порядке. У этих родственников, кстати, обходится без фотоальбомов.

Честно говоря, я даже не знаю. Ничего подозрительного я пока не увидела, кроме любви к японцам, что довольно странно. Я планирую пообщаться с Дмитрием Павловичем и Андреем Владимировичем – может, с ними повезет больше.