Текст книги "Железная рука Императора (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава 39
Не так уж и далеко этот охотничий домик, каких-то полчаса езды от города. Плюс еще двадцать минут пешком, потому что дорога слишком узкая, и машина Василия не может проехать.
Домик не выглядит заброшенным. Снег вокруг небрежно почищен, из трубы идет пар, окна запотели изнутри. Даже к сараю ведет протоптанная в снегу дорожка.
Мы с Василием смотрим друг на друга. Одновременно кивнув, расходимся: он к дому, я к сараю.
Иду по протоптанной дорожке, стараясь не наступать в снег. Хлипкий издали сарай при ближайшем рассмотрении оказывается добротным, надежным. Мрачно смотрю на крепкий засов на тяжелой двери, и, на всякий случай оглядевшись, отодвигаю. Широко распахиваю дверь, заглядываю: пусто. Вся обстановка – голый земляной пол, ведро с крышкой в дальнем углу и что-то черное на полу, кажется…
Быстро подхожу. Так и есть – пиджак Степанова, мятый и в бурых пятнах.
Времени рефлексировать нет. Я спешно осматриваю карманы, но ничего не обнаруживаю. Вокруг тоже ничего нет, никаких следов – царапины на бревнах не в счет.
И да, в сарае теплее, чем на улице, но ненамного. Отопления тут, конечно же, нет. Дар льда у светлости не дает ему замерзнуть насмерть – но для здоровья это, мягко говоря, не полезно. Проверено во время истории с Распутиным.
Сказала бы я что-нибудь насчет великих князей, вот так бросающих людей на морозе, но ругаться в пустом сарае непродуктивно.
Выхожу на улицу, задвигаю засов, иду к дому. Василий уже в сенях – прижимает палец к губам и жестом предлагает послушать. Дверь рассохлась, и я могу разобрать кашель, хрипы и голоса:
– Господин, вы бы не упрямились, – голос звучит гнусаво, так и тянет дать его обладателю в морду. – У меня еще полно пиявок. Велено ставить, пока вы не расскажете.
Ответ не слышу, только неразборчивый шепот. Но обладателя гнусавого голоса это не удовлетворяет:
– Еще раз: где документы? Придется взять еще пиявок.
Я сбрасываю секундное оцепенение, снимаю с плеча АК. Василий останавливает меня шепотом, что нам не нужны случайные жертвы, так что автомат лучше убрать. И вообще, я дама.
– Хорошо. Открываете дверь и стреляете в потолок, а я кричу на них и зачитываю воображаемые права. Но если они вооружены, сразу стреляете на поражение.
Вася как будто растерян от такого энтузиазма. И все же он соглашается.
Рывок.
Мир замирает.
Василий дергает дверь, вылетает из сеней, вламывается в комнату. Грохот выстрела, крики – и я высовываюсь, убеждаясь, что там нет никого с оружием. Пока видно Васю с дымящимся пистолетом и орущее тело на полу. Незнакомое, лохматое и бородатое. Егерь? Он, кажется, ранен. Видимо, Вася все же выстрелил на поражение, вот сразу после реплики про случайных жертв.
Плевать! Шагаю через порог, обшариваю взглядом скромную обстановку: маленькая комната, стол, несколько стульев, комод, диван, арка в кухню и лестница наверх. Василий с егерем возле стола, там еще валяется разбитая банка с пиявками, а на диване, кажется, светлость. Вытянувшийся, неподвижный.
– Где Николай Михайлович?! – скрипит зубами Василий, встряхивая почти бесчувственного егеря. – Отвечай!..
Я даже не отвлекаюсь на Васины вопли. Меня больше интересует диван.
Почему так сложно идти?!
Почему я каких-то три метра иду с минуту? И что за пелена перед глазами мешает смотреть?!
Я делаю вдох, словно ныряю на глубину, шагаю.
Да, на диване действительно лежит Степанов, и он неподвижен. Руки связаны и заведены за голову, рубашка расстегнута, штаны закатаны до колен.
Живой! Впервые за эти дни меня отпускает. Успели!
Я подхожу уже без страха, рассматриваю светлость. Закрытые глаза, запекшиеся губы, румянец, как при высокой температуре, дыхание с хрипами – все-таки простудился. И это еще не все: с каждым шагом я замечаю все больше. Синяки, ссадины, кровоподтеки, следы свежих ожогов, на левой ноге два содранных ногтя.
И пиявки. Обычные, медицинские, с два десятка: шея, грудь, живот, ноги. Можно подумать, что это – лечение, а не пытка. Если не знать. Если не помнить, с каким ужасом светлость отказывался от пиявок, когда их предлагали в пансионате.
– Михаил Александрович, вы…
Степанов вздрагивает, распахивает мутные глаза:
– Оленька? – он дергается, пытаясь дотянутся связанными руками. – Вы мне не снитесь?..
Перед глазами снова туман, и мир почему-то суживается до одного-единственного человека.
Я знаю, что если говорить коротко и отрывисто, то голос не будет дрожать:
– Не снюсь. Это я. За вами.
На губах Степанова вспыхивает улыбка.
– Убейте их, – просит светлость хриплым, сорванным голосом, – пожалуйста, убейте их всех.
Я тянусь к веревкам, чтобы развязать ему руки, и уточняю:
– Кого? Огласите весь список, а то неудобно получится.
Глава 40
Никого убивать не надо – Степанов имел в виду пиявок. Мне даже немного жаль, что не кого-нибудь из великих князей с их егерями.
Вообще, светлость не в порядке, и это видно. Кожа горячая, температура, наверно, под сорок – жаль, градусника нет. Но тут и по общему виду понятно, что несколько дней в неотапливаемом сарае на пользу не пошли.
Пока я пытаюсь распутать узлы на запястьях, Степанов все шепчет, как рад меня видеть, и что уже не надеялся. Когда я спрашиваю, как с ним тут обращались, рассказывает про пиявок: как было ужасно, когда они кусались! Отвратительные твари, раздувшиеся от крови! Ну теперь-то я уберу их, правда? Ему же больше не будет так страшно и больно?
– Конечно, – тихо говорю я. – Конечно. Все позади. Вам, наверно, хочется пить?
– Потом, Оленька, не тратьте время. Снимите всю эту мерзость.
Да, пиявки! Вообще-то, они полезные. Там, в слюне, гирудин и еще невесть что. Да и кусают они не так больно – сразу впрыскивают анестетик. Только светлости будет тяжело это объяснить. Особенно, когда в него впились с десяток этих созданий, и еще сколько-то уже насытились, отвалились и ползают по дивану.
Я мысленно намечаю план: все, что ползает, собрать в емкость и выкинуть. А то, что еще не отвалилось, снять со Степанова и тоже выкинуть.
Пару секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как этих пиявок отдирают. Кажется, их надо посыпать солью или полить спиртом. Или просто аккуратно поддеть чем-нибудь, чтобы она отцепилась, но не отрывать «с мясом». А потом обязательно дезинфицировать и перевязать ранки.
Тут должен быть перевязочный материал. Его точно передавали егерям. Если Вася еще не все потратил на раненого, конечно.
Где они, кстати? Пока я развязывала Степанова, и Вася, и егерь куда-то делись.
– Василий, где вы?!
– В мансарде!.. – звучит ответ. – Отцу плохо! Сердце!..
Еще чего не хватало! Надо бы пойти и узнать, насколько все плохо, но у меня тут Степанов, увешанный пиявками как новогодняя елка. Я не могу разорваться, но не могу и оставить светлость.
– Михаил Александрович, полежите вот тут. Сейчас я помогу вам. Схожу на кухню и поищу что-нибудь от пиявок. Закройте глаза, не надо на них смотреть. А Вася пусть сам разбирается.
Степанов послушно опускает веки, снова вытягивается на диване. Приходит мысль – его, наверно, нужно укрыть. Но сначала – снять все кусачее.
Беру ладонь светлости – два пальца, мизинец и безымянный, наскоро перевязаны окровавленной тряпкой. Подозрительно напоминает полосу ткани, оторванную от рубашки.
– Что у вас с рукой? Больно?
Степанов открывает мутные глаза. Кажется, он не сразу понимает, что я от него хочу. Наконец объясняет: тут кому-то очень хотелось, чтобы он рассказал, где оставил компромат на Кирилла Владимировича. Но пальцы, это еще ничего. Больно, конечно, но потерпеть можно. А вот пиявки – это настоящий кошмар.
Ну, ясно. С фобией логика не работает. Еще раз объясняю светлости, что я всего на минуту отойду, и бегу на кухню.
По пути чуть не запинаюсь об егеря – наскоро перевязанного и прибитого до бессознательного состояния. Надо бы проверить, не нуждается ли он в более квалифицированной медицинской помощи. Только помогать уроду, который издевался над Степановым, пусть даже и по приказу, я собираюсь в последнюю очередь.
Нахожу на кухне марлю, вату и спирт и возвращаюсь к Степанову – тот открывает глаза – мутные, словно измазанные гуашью.
– Тише, лежите. Сейчас я все уберу и обработаю ранки, а потом мы с Васей отвезем вас в больницу…
Я осекаюсь, представив, насколько «полезно» для здоровья Степанова мотаться по морозу с температурой, и перехожу к пиявкам. Мажу их спиртом, а если не отваливаются, то сковыриваю ногтем. Светлость наблюдает. Сам он даже не пытается их снимать.
– Михаил Александрович, а вы не пробовали эту жуть заморозить?
– Нет, Оленька, – он отвечает смущенно, почти виновато. – Даже не думал об этом, представляете?
Избавившись от пиявок, я обрабатываю ранки: дезинфицирую и останавливаю кровь с помощью дара. Пожалуй, это даже сложнее, чем с господином «Г.», потому что после пиявок кровь не желает сворачиваться. Но я не оставляю попыток.
Итак, вода! Иди сюда! Медленно и осторожно, чтобы не навредить. И нет, нам совсем не следует вытекать, испарятся или твердеть. В результате свертывания крови образуется фибриновый сгусток, закрывающий рану и препятствующий кровотечению. Если это по каким-то причинам не работает – может, у человека гемофилия или его пиявки покусали – приходится действовать немного по-другому. Впрочем, с каждым укусом у меня получается лучше и лучше.
Наконец я заканчиваю с перевязкой, даю Степанову пить, укрываю своим пальто и поднимаюсь в мансарду – узнать, что там с Васей, и поискать нормальные одеяла.
Василий как раз спускается навстречу. При виде меня он останавливается, тихо спрашивает, как там светлость, и рассказывает:
– Когда Миша был мелкий, его искусали пиявки в пруду. Одна заползла ему в ухо, напилась крови и раздулась. Врач еле вытащил. С тех пор Миша их страшно боится.
– А вот интересно, откуда этот егерь мог об этом узнать? – нежно спрашиваю я, – Даже я не знала, что у Михаила Александровича такая фобия. Думала, он их просто недолюбливает.
Василий молчит. Я бы тоже на его месте молчала, да. Потому, что варианта всего два: тут либо Кирилл Владимирович сообщил – может, он знал, все же родня – либо информацию предоставил приемный отец. Скорее всего, тоже под пытками.
Впрочем, Николаю Михайловичу сейчас явно не до этого:
– Ольга, я хочу попросить вас об одолжении. Отцу плохо, ему нужно в больницу, – серьезно говорит Василий. – Я вижу, вам сейчас не до этого, но помогите довести его до автомобиля.
Глава 41
Сначала, конечно, мне хочется стукнуть Васю и заявить, что Степанову тоже плохо, а про него почему-то речь не идет! Квалифицированная медицинская помощь ему тоже не помешает. Но нет, всем плевать!
Я даже бросаю на него взгляд: светлость дремлет, накрытый моим пальто. Когда я сняла пиявок, он успокоился, выпил лекарство и провалился в сон.
Не уверена, что Степанову пойдет на пользу, если его разбудить, нарядить в тулуп второго, отсутствующего здесь егеря, и отправить на мороз в полуторакилометровую прогулку до Васиной машины! Петербург – это не Сибирь, «минус» тот небольшой, но очень противный из-за близости Финского залива.
С другой стороны, прогулка, может, не пойдет на пользу и Николаю Михайловичу! Сердечникам не рекомендован ни марафон, ни спринт!
– Вася, а вы уверены, что вашего отца в принципе можно ставить на ноги и куда-то тащить? Насколько я помню, медицинского образования у вас нет.
– Как и у вас, Ольга! – раздраженно отвечает Василий. – Что вы предлагаете?
– Предварительно? Вы пойдете один и приведете нам помощь. Хотите – возьмите егеря для убедительности, главное, не угробьте по дороге. Но сначала я посмотрю, в каком он состоянии и не нужно ли перевязать. После вас.
Какое-то время Василий, конечно же, упирается. Но потом соглашается. За это время я успеваю проверить егеря – тяжело ранен, без сознания – подняться наверх и осмотреть Николая Михайловича, осторожно предположив, что у него не сердце, а что-то вроде гипертонического криза. Но это не точно. Тонометра у меня нет, и вообще, я и в лучшие времена не была врачом. Раны – это одно, а гражданские болезни – совсем другое.
Когда я возвращаюсь, по возможности успокоив старого князя и прихватив теплое одеяло, Василий стоит возле дивана Степанова и что-то ему выговаривает. Про то, что пожилые родители не должны страдать из-за его работы!
– Ты ничего не понимаешь, Вася, – отмахивается светлость, пытаясь завернуться в мое пальто. – Отвяжись и дай мне отдохнуть. Я сплю первый раз за два дня.
Отодвигаю Василия, забираю пальто, укрываю Степанова одеялом. Трогаю голову – вроде чуть получше. Найденное на кухне лекарство чуть-чуть помогает, но это, конечно, полумеры.
Когда Вася наконец уходит, Степанов открывает глаза и шипит с дивана:
– Наконец-то мы от него избавились, Оленька! Сил моих больше нет! Идемте сюда.
– Чего вы? От Васи тоже толк был.
Я подхожу к дивану, устраиваюсь рядом со Степановым. После лекарства, короткого сна и, в особенности, избавления от пиявок светлости стало лучше. По его просьбе я начинаю пересказывать события последних дней: особое место в общем цирке, разумеется, занимает рассказ о том, как я добивалась ордера на арест Есении, Николая Михайловича и Васи! Потому что предположила: исчезновение светлости связано с убийством Софьи и Марфуши. И пожалела, потому что промахнулась по обоим позициям. А куда я попала, так это в рейтинг «любимых невесток». Нисколько не сомневаюсь, что ни одна из предыдущих жен светлости не отправляла свекровь в каталажку!
Светлость смеется – тихо и с перерывами на кашель.
– Уверяю вас, Оленька, Его Величество никогда бы не подписал ордер только из-за сентиментальной привязанности ко мне. Помните ссылку в Бирск?..
– А как же! «Вот вам ссылка и список заданий»!
– Именно так, Оленька. В ситуации с ордером, ему, похоже, потребовалось встряхнуть семейку и показать, кто на троне, а кто – в конце очереди. Николай Второй этого не умел. А Алексей Николаевич, при ряде известных недостатков, знает, как держать всех в тонусе.
– Знали бы вы, как я ненавижу всю эту кухню! Я – солдат, а не политик! Можно я просто буду бить морды? Без этих дурацких интриг!
От смеха светлость снова начинает кашлять. Потом берет мою руку, гладит. Прикосновение обжигающе-горячих пальцев ощущается непривычно.
– Что было дальше, Оленька? Василий обиделся и пришел предъявить претензии?
Я рассказываю про драку, про гроб вместо сейфа и дальше по списку. Светлость слушает: то внимательно, то рассеянно, ненадолго закрывая глаза и словно проваливаясь в полудрему. Потом просит еще пить и, наконец, сам объясняет, что случилось.
Все просто: он пошел разбираться с анонимным доносом. Вторым за неделю! Писали, что в Адмиралтействе творится что-то неладное. Секретные военные разработки хотят куда-то продать, не то на черный рынок, не то иностранной разведке, а причастен к этому член императорской семьи – что и возмущает подателя жалобы больше всего.
После изучения трехстраничного доноса у светлости сложилось впечатление, что этот человек боится обращаться компетентные органы без веских доказательств – а может, и вовсе опасается за свою жизнь. Но оставить все как есть тоже не может, поэтому строчит анонимки.
И да, Степанов связал это с делом об убийстве Софьи и Марфуши, как и я – поэтому сразу подумал на Кирилла Владимировича. Он руководствовался той же логикой: если великий князь решился на государственную измену и убийства с целью захватить престол, сотрудничество с иностранной разведкой не слишком обременит его совесть.
Но стоит ли обвинять кого-то только на основании анонимки? Михаил Александрович решил разобраться. Он посетил Адмиралтейство, пообщался там кое с кем. Это было еще до обеда, кстати – сделать все за час-полтора он точно бы не успел. На вечер оставил только самое неприятное.
Что именно входит в «самое неприятное», светлость не рассказывает. Озвучивает только результат – в руках у него оказались документы, которые не должны были выноситься из кабинетов вообще.
– Оленька, у меня и к вам тогда появились вопросы, – Степанов снова берет меня за руку. – Помните, мы обсуждали войну? Вы тогда упоминали о технологиях, которые еще не существуют, и о которых вы никак не могли знать. Потому что саму идею придумали уже после того нашего разговора.
Ага, вот вам и претензии «шизофренического характера». Но я даже не вздрагиваю. Да и плевать уже, если честно. За эти дни я так нанервничалась, что даже не отвожу взгляд.
– Надеюсь, вы не сдадите меня в психушку, но мне все это снится после пожара в церкви. Помните Кассандру Троянскую? Представьте, что она вместо того, чтобы бегать со своими пророчествами, начала молча вооружать Трою, собираясь навалять Агамемнону и компании.
– Я бы почитал про такое, – мягко улыбается светлость. – Или про то, как мы оставили Аляску себе.
– Как будто я не знаю, что вы предпочитаете детективы!.. Мне снится, что войну мы выигрываем ценой чудовищных жертв. И мне бы хотелось, чтобы этих жертв было поменьше. Но, в целом, это прекрасная тема для разговоров с температурой 39! Когда вы поправитесь, я буду все отрицать.
– О, даже так?
Светлость снова смеется, и тогда я наклоняюсь и целую его горячий лоб. Нужно посмотреть, как он на это отреагирует. Решит оттолкнуть? Но нет, он только щурится и рассказывает дальше: про то, как выяснял, что Кирилл Владимирович велел изготовить лишний экземпляр чертежей военного корабля. Светлость забрал один лист, тот самый, который я видела – со схемой по магии. Оригинал, по соображениям секретности имеющийся в ведомстве в единственном экземпляре.
– Он не должен был делать эти копии, понимаете? Но тут я сам, Оленька, повел себя как дурак. Недооценил решительность Кирилла Владимировича, посчитал, что у меня больше времени. А его всего-то и было, что сунуть чертежи в гроб и открыть дверь.
– Зато мумия пригодилась! Господин Райнер отработал свои моральные долги.
– Верно, Оленька, – светлость улыбается и закрывает глаза. – Меня не убили сразу только потому, что хотели чертеж.
Видно, что этот разговор его утомил. Решаю не приставать больше с расспросами, но светлость все равно рассказывает до конца: его держали в сарае, чтобы не мог воспользоваться магией – все силы уходили на то, чтобы не замерзнуть, еды не было, побои за попытки сбежать – это само собой. Николаю Михайловичу тоже досталось, конечно же. Сначала он был подсадной уткой, а потом его планировали убить на глазах у Степанова, если тот не заговорит.
Степанов не заговорил, Николая Михайловича не убили, но поплохело ему именно тогда.
– Оленька, я сегодня весь день жалуюсь, как девчонка, но смотреть на это было ужасно, – шепчет светлость. – Я был морально готов к тому, что его пристрелят. Но его бы все равно не отпустили. Его планировали сделать стрелочником. Я слышал, как Кирилл Владимирович распорядился забрать у меня пальто и подсунуть в шкаф в Михайловском дворце. Но обошлось. Решили, видимо, что убивать его раньше меня будет подозрительно. Но, знаете, я не удивлюсь, если после этого родители откажутся со мной разговаривать.
Я глажу руки светлости, подношу обжигающие пальцы к губам. Но утешать его проблематично, потому что аргумента у меня всего два: «их все равно не было на нашей свадьбе, так что плевать» и «ничего страшного, у вас этих еще две пары запасных».
– А пиявки? Это Николай Михайлович рассказал?
– Возможно, но не при мне. Их просто принесли и… ужас! Знаете, Оленька, мне до сих пор кажется, что парочка этих тварей ползает по дому. Выбрались, когда банка разбилась.
– Да нет, я все собрала.
– Надеюсь, – светлость ежится, поправляет одеяло.
Мы еще чуть-чуть обсуждаем «фронду», полицию – я уверена, они вышли бы и на Адмиралтейство, но сколько для этого потребовалось бы времени? – императора, Васю, родителей. Наконец Степанов закрывает глаза. Я сижу рядом, жду, когда он заснет, ласково глажу волосы.
Потом встаю, чтобы проверить, как Николай Михайлович, и внезапно задаюсь вопросом: интересно, почему Васи так долго нет?
Глава 42
По моим подсчетам, Василий ушел не меньше часа назад. И мне совершенно непонятно, чем он там столько времени занимается.
Вариантов масса – начиная от какой-нибудь мелочи вроде проколотого колеса или того, что он не может найти больницу, и заканчивая тем, что Вася арестовали, и теперь он сидит в полиции, пытаясь оправдаться.
Выходить сейчас на поиски будет максимально глупо. Мало ли кто может прийти в охотничий домик, пока меня нет. Тех же егерей было двое, а у нас тут только один.
Степанов сейчас, увы, не боец. Допустим, ему можно оставить пистолет, и он сможет отстреливаться с дивана. Но адреналин – это не то, что пойдет ему на пользу. Светлости нужно отдохнуть в тепле и покое, а не отбиваться от неизвестных врагов, если те вдруг решат напасть.
В боеспособности Николая Михайловича я в принципе сомневаюсь. Во-первых, возраст, во-вторых, здоровье, и, в-третьих, он даже не пытался сбежать или еще как-то сопротивляться врагам.
Ну и связанный егерь мало того, что ранен, так еще и неизвестно, к какой из сторон решит присоединиться. Нас он поддержит, наверно, только если медведь нападет.
В охотничьем домике тепло, есть еда и кое-какие медикаменты. Ситуация и у светлости, и у Николая Михайловича терпимая, срочная медицинская помощь им не нужна. Подождем.
Я снова подхожу к Степанову, рассматриваю его, спящего – не верю, что все наконец-то в порядке. Живой! Съежился под одеялом, словно в ознобе. Сажусь рядом, касаюсь губами головы – жар. Опять. Да он и будет, конечно. Но вроде не настолько паршиво, чтобы требовалось сбивать прямо сейчас.
Потом поднимаюсь наверх – Николай Михайлович тут же притворяется спящим. Ну и пусть, я тоже не горю желанием общаться. Главное, что вроде не помирает.
Наконец иду на кухню к егерю. Мы с Васей не стали затаскивать его на кровать, это же надо нести на второй этаж, просто положили на одеяло. Хочу проверить повязку, посмотреть, нет ли кровотечения, и обнаруживаю, что этот персонаж у нас как раз в сознании.
– Очнулись? Пить хотите? Да не шарахайтесь, я с ранеными не воюю, иначе вы бы ответили за своих пиявок!
Егерь бурчит под нос, что не шарахается от девок, мне показалось. От воды не отказывается, просит развязать руки – якобы он в таком состоянии все равно не сбежит и не нападет.
– Полиция развяжет, – нежно говорю я. – Хотите поговорить про то, как ваш хозяин, Кирилл Владимирович, велел вам обращаться с пленниками? Он угрожал вам или заплатил денег?
Егерь не желает вступать в контакт. Да и мне тоже не особо хочется сейчас его допрашивать – пусть этим займется полиция. Не думаю, что Кирилл Владимирович посвящал его в какие-то важные вопросы.
Но только я собираюсь отойти, как в глазах раненого что-то мелькает. Секундная радость узнавания. Я спешно оборачиваюсь, вижу тень в окне.
Второй егерь!
Куда он пойдет? Успел ли он понять, что я его рассмотрела?
Плевать! Разберемся по ходу делу! Бросаюсь к входной двери, по пути вытаскиваю из кармана пистолет – за АК нужно делать крюк до дивана, мне не успеть.
Дверь приоткрывается, я дергаю на себя, сую пистолет под нос егерю:
– Руки!.. Руки, «цензура», а то ляжете рядом с приятелем!..
На этом, собственно, все. Я жду подвоха, но второй егерь, который, собственно, был занят основными обязанностями, не лезет на рожон и послушно позволяет связать себе руки.
Вести его на кухню не рискую – оставляю в комнате, но прошу не шуметь.
Полчаса проходят в тишине. Потом как-то резко появляются полиция, медики, Вася – никакого криминала, просто долго выкапывал машину из сугроба – еще какие-то люди, не понимаю, кто. Потом выясняется, что это взъерошенные после втыка чиновники по военному ведомству прибежали искать чертежи – безуспешно.
Светлость отправляют в больницу, и домой я возвращаюсь одна. И сразу с порога звонок: пришли документы на Райнера, мумия может отправляться на родину как культурная ценность!
