Текст книги "Железная рука Императора (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15

– Ольга Николаевна, защищайтесь!

Голос Степанова звучит с непривычной резкостью. Светлость в десяти шагах от меня, воротник у черной дубленки поднят, волосы взлохмачены, в прозрачных глазах – льдинки.

И на снегу между нами – барьер.

Я вскидываю руки, обращаюсь к дару: вода, иди сюда! Река далеко, снегопад кончился, но вокруг, на холме, лежит снег. Вода откликается на мой дар, поднимается ворохом вьюги. Снежный элементаль – почти водяной, и я бросаю его против светлости, но…

Медленно.

Слишком медленно!

Степанов обращается к дару быстрее – глаза замерзают, когда он колдует – и вода становится льдом. Это не снег, это град, и он обращается против меня. Ну нет! Отпусти!

Град – это тоже вода.

Лед против воды, мой дар против дара Степанова. Светлость слабее меня как маг, но он то ускользает, то нападает, то перехватывает контроль. И вода обращается против меня.

Шаг вперед, шаг назад, как в танце. Я перехватываю контроль над замерзшим элементалем, но…

– Следите за дистанцией, вы слишком близко!..

Поздно! Вокруг холодает, мороз кусает за щеки.

Тепло ль тебе, девица? Тепло ль тебе, красная?

Я отшатываюсь, рву дистанцию, выхожу из морозного контура. Воздух теплеет, но мало, мало! Светлость не отпускает: стойка, разворот, шаг! Остатки моего элементаля у него за спиной, и я тянусь к ним, заставляю стать водой. Степанов шарахается, даже не оборачиваясь, и вода замерзает, превращаясь в метель.

Столкновение в лобовую: вода против льда, лед против воды!

Все тает, все замерзает, все кружится в вихре. Черная дубленка Степанова давно потерялась во вьюге, а я вообще в белой шубке, и не уверена, что он вообще меня видит, но никто, никто не собирается отступать!..

– … дуэль! – доносится с тропинки. – Надо вызвать полицию, пока они не поубивали друг друга…

Какого черта?! Еще с утра это место было безлюдным! Нам что, в болото залезть?! Я отзываю воду, пурга утихает. Притихшая вода опускается на замерзшую землю ворохом молодого снежка.

Степанов – он, оказывается, был совсем рядом – понимающе улыбается и идет успокаивать случайных прохожих:

– Полиция не нужна, уважаемые! Это не дуэль.

Напротив нас – пожилая семейная пара. Седая женщина в изящной шубке и мужчина в дубленке с тростью. Стоят на тропинке, а это шагах в двадцати, и смотрят на нас. Переживают!

Чуть отдышавшись, я тоже иду к тропинке и становлюсь рядом со Степановым:

– Простите, если заставили вас беспокоиться. Мы здесь на отдыхе, в пансионате. Вон там, возле дворца Бельведер.

Светлость берет меня за руку. В его прозрачных глазах пляшут смешинки.

– Во всяком случае, если Ольга Николаевна решит прибить меня за ненадлежащее исполнение супружеских обязанностей, она использует не магию, а сковородку.

Объяснение оказывается исчерпывающим. Пожилая семейная пара переглядывается и удаляется по тропинке со словами, что они не хотели нам помещать.

Я дожидаюсь, когда они исчезнут из зоны слышимости и шепотом уточняю:

– Но почему «сковородку»? Вы же знаете, что я ненавижу готовить!

– Прекрасно знаю, Оленька, – улыбается светлость. – Но если я скажу, что в меня полетит один из тех прототипов автомата Калашникова, что валяются в нашей квартире, общественность может неправильно понять.

– Вот еще! Ничего в вас не полетит!..

Степанов смеется, обнимает меня, целует в уголок рта. Нет, этого совсем недостаточно! Я прижимаюсь к нему, тянусь к губам, целую не закрывая глаза, любуюсь выражением счастья и нежности на лице дорогого человека.

Да, он все же получил этот недельный отпуск, и мы поехали отдохнуть. Отложили и работу, и расследование, и проекты с Калашниковым. Вариантов было несколько, но мне все-таки захотелось сюда, в пансионат рядом с дворцом Бельведер. Забавно, что сам пансионат, полукруглый и с колоннами, это, по слухам, переделанная пристройка для слуг.

Дворец Бельведер совсем небольшой, двухэтажный, с колоннами по всему второму этажу и статуями возле входа. Сейчас он на реставрации и весь в строительных лесах. Но мы туда все равно залезли, чтобы посмотреть изнутри. Колонны, статуи, уютные небольшие комнаты – все очень скромно и как-то по-домашнему. У входа два постамента со статуями. По словам светлости, это копии скульптур «Укротители коней» с Аничкова моста.

С самого Бабигонского холма открывается прекрасный вид на каскад прудов в Луговом парке. Так, прудами, можно дойти чуть ли не самого Дворцового парка и Большого Петергофского дворца. Мы тоже так ходили – это была долгая прогулка, вечерняя, потому что светлость не хотел бродить по Петергофу в рабочее время.

Прогулки, чтение, разговоры, вкусная еда, всякие лечебные процедуры. Мы ходим в основном на то, где с водой, а остальное пропускаем. Я еще хотела из любопытства на пиявок, но светлость заявил, что совершенно не разделяет этот акт мазохизма, будь они хоть трижды полезны для организма. А смотреть, как эти ужасные пиявки впиваются в меня, для него еще хуже. Я вспомнила, как он возмущался на эту тему еще в Горячем Ключе, и решила не настаивать.

А еще в свободное время у нас вот такие магические дуэли. Дело в том, что с моей учебой образовалась пауза, сначала связанная с тем, что документы пересылали из Бирска, а потом с моим ранением. Перед тем, как уехать в Петергоф, я сходила в институт, и мы договорились, что на занятия я буду ходить с января. Нанимать репетиторов пока не хочется, зато под боком есть светлость с большим дуэльным опытом. Поэтому у нас то вода против льда, то вода против электричества.

Вот и сейчас, оторвавшись от моих губ, светлость начинает объяснять:

– Сегодня мне показалось, что вас подводит чувство дистанции. Такое было и в прошлый раз, кстати, но в этот раз – заметнее.

Я вспоминаю дуэль, Степанова в ледяном вихре, «Морозко», и прошу пояснений. Светлость находит ветку, рисует круги на снегу: его дар, мой дар, дуэльный барьер, рассказывает и показывает.

– У вас очень сильный дар, Оленька. Не хватает только умения и контроля. Вы расходуете силы попусту, но ничего, это все приходит с опытом. А насчет дистанции – мне кажется, вы не всегда чувствуете берега. Вы меряете противника по себе, но это неправильно. Вам нужно понимать, на какой дистанции другой маг контролирует дар. Идеально – выбрать такую, чтобы вы могли зацепить его магией, а он вас – уже нет.

Светлость, на самом деле, не говорит ничего нового. Все это я уже слышала от репетиторов. Но теория – это одно, а практика – совсем другое. Вспомнить, например, тот случай, когда мне пришлось делать ледяной мост через реку Белая возле Бирска. Я расходовала силы неэкономно и потратилась, поймав выгорание. Ну, собственно, для того, чтобы этого не было, нужны тренировки и учителя. И светлость, да. Нужен, очень. Хотя он, собственно, и для других вещей сгодится.

Мы снова расходимся. Ветка вместо барьера, ворох снега, вода. Столкновение магии, вихрь, вьюга! Я рву дистанцию и вслушиваюсь в метель, пытаясь понять, почувствовать.

Слишком близко!

Слишком далеко!

А теперь…

– Прекрасно, Оленька. Запомните это ощущение, – в теплом голосе светлости я слышу улыбку. – Здесь вы еще можете контролировать воду, а я уже не могу достать вас льдом.

Я киваю, и снова поднимается вихрь, и водяной элементаль рвется вперед. Быстро, резко, энергично – но аккуратно, чтобы не причинить вред другому. Светлость не успевает сориентироваться и оказывается мокрым насквозь – это победа.

Потом я сушу его одежду, и мы начинаем заново. Вода против льда, лед против воды, мороз и метель! Шаги, стойка, дистанция, разворот – и черная дубленка Степанова снова теряется в вихре. Разбить его, разогнать! Дыхания уже не хватает, но наплевать! Я обращаюсь к дару и собираю снег, и снова делаю его водой. И снова вперед!

В какой-то момент водяной элементаль становится ледяной стеной… а потом тень, соткавшаяся из снега, оказывается у меня за спиной.

Обнимает за плечи, прижимает к себе, шепчет на ухо:

– Знаете, Оленька, мы с вами уже немного устали. Давайте на сегодня закончим.

Я соглашаюсь. Откидываю голову назад, на плечо Степанова, и закрываю глаза. Чувствую, как он обнимает, как бережно прикасается губами к виску, и мне становится до невозможности хорошо.

– А электричество завтра?..

– Как пожелаете, Оленька, – в тихом голосе я слышу улыбку. – А пока пойдемте домой.

Визуалы. Дворец Бельведер

Вот такой дворец Бельведер. Фото с сайта МО Низинское сельское поселение

Современное состояние, фото Андрея Потапова

Пансионат возле дворца, фото мои с Андреем Потаповым

А вообще, это действующий объект, можно съездить

Глава 16

После короткого отдыха наступает череда визитов. Начинается, по словам светлости, с самого неприятного – с визита к великому князю Николаю Михайловичу, человеку, который с переменным успехом заменил Степанову отца до восьми лет.

Это старший сын великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая Первого, двоюродный дядя Николая Второго. Сейчас ему ровно восемьдесят, и он, надо сказать, мало интересует чем-то, кроме бабочек – Николай Михайлович увлекается энтомологией.

Его жена, Есения Петровна, младше на двадцать лет. Она – тоже член Русского энтомологического общества. Они познакомились на почве увлечения бабочками и поженились. Против воли родных, разумеется – Есения даже не была дворянкой, она стала морганатической супругой Николая. Впрочем, в биографии Николая Михайловича был и роман со шведской принцессой Викторией – царь не одобрил этот брак из-за того, что она, во-первых, была католичкой, а, во-вторых, приходилась Николаю двоюродной сестрой. Влюбившись во второй раз, сорокалетний на тот момент великий князь не стал даже спрашивать. Какое-то время ему светила ссылка за пределы страны, но потом гроза прошла. Царь признал брак и даровал молодой супруге княжеский титул.

Детей у пары не было, и император добровольно-принудительно осчастливил их осиротевшим после смерти матери Мишей, незаконнорожденным сыном последнего владельца Константиновского дворца, Дмитрия Константиновича Романова. Но спустя несколько лет, в тысяча девятьсот восьмом году, у них родился и свой наследник – Василий Николаевич. В детстве мальчик часто болел, и родители отдавали ему всю любовь и внимание. Возможно, из-за этого старший, Михаил, невзлюбил маленького. Какое-то время родители надеялись, что дети найдут общий язык, но становилось только хуже. И когда семья приняла решение переехать в Тифлис, Мишу решили оставить в Петербурге, на попечении у друзей. Вот так Степанов и оказался в другой семье.

Сейчас все разногласия в прошлом, и мальчики прекрасно общаются. Михаилу – тридцать пять, Василию – ровно тридцать, оба серьезные взрослые люди, делить им нечего. Степанов пошел на госслужбу, а Вася взял пример с отца, генерала от инфантерии, и избрал военную карьеру.

Эту историю я узнаю за чаепитием в семье великого князя. Живут они в Ново-Михайловском дворце на Дворцовой набережной, и да, это те самые, что не явились на нашу свадьбу. Глядя на них, я все стараюсь понять, к лучшему это или к худшему.

Чай, скатерть, восьмидесятилетний великий князь заводит долгий разговор сначала о бабочках, потом о политике. Я вспоминаю: он был сторонником превращения Российской Империи в парламентскую республику, и да, в молодости его называли «Филипп Эгалите». Или не его, а Кирилла? Надо будет уточнить у Степанова.

Пока светлость мило общается с князем о каких-то реформах десятилетней, что ли, давности, его жена, энергичная и все еще красивая Есения Петровна – «вы можете называть меня просто «Есения», душечка» – отводит меня в другую комнату и начинает агрессивно тыкать фотоальбомами. Там везде Васенька, Васенька, Васенька, а Степанов только на четырех фотографиях: серьезный мальчик с грустными глазами.

Я спрашиваю, какой он был в детстве, и Есения пожимает плечами: тихий, спокойный, почти незаметный. Они тогда жили в Константиновском дворце, и главное, что требовалось от ребенка – поменьше попадаться на глаза. С родным сыном, конечно, так не получилось: Вася нуждался во внимании. Потом выяснилось, что на него дурно влияет сырой петербургский климат, и семейство перебралось в Тифлис. Мишу на время отдали друзьям вместе с Константиновским дворцом, и у них мальчик уже как-то прижился. Так что если мне интересно про детство Степанова, то лучше спросить у Лизы и Сандро.

Есения дает понять, что от меня они, конечно, не в восторге – провинциалка, ни образования, ни воспитания. Но красивая и с деньгами, так что выбор светлости они, в принципе, понимают. Только Миша жен с ними не согласовывает, а просто шлет приглашение на свадьбу. Родители пробовали как-то возмущаться, но получили ответ, что по каждой кандидатуре Степанов спрашивает разрешения лично у императора.

А в этот раз все вообще вышло как-то внезапно. Приехал из ссылки – и сразу жениться! Да еще так невовремя! И на свадьбу пойти смог только Вася. И хорошо, потому что здоровье у Николая Михайловича в последнее время пошатнулось, и переживания по поводу двух трупов на свадьбе ему ни к чему!

Сам Вася, кстати, при встрече не присутствует – он занят в полку. Но с удовольствием пообщается со мной накоротке, например, завтра, когда у него будет увольнительная. А вообще, Васе тоже нужна жена, да. Как там у меня с сестрами? Сын рассказывал, сестры были, целых две.

– Они мелкие, – вежливо улыбаюсь я.

Есения чопорно сожалеет. Нет, я совершенно не понимаю этот петербургский свет! Вот вроде бы только что сокрушалась, что я – провинциалка, а теперь выясняет, нет ли у меня свободных, незамужних сестер!

Какое-то время жена великого князя жалуется, как же тяжело найти достойную невесту ее Васеньке! Вот как я, красивую, с деньгами и умненькую, только не из провинции, а из Петербурга, ну, или, в крайнем случае, из Москвы, и с нормальным образованием, ну и манеры, и все остальное чтобы при ней.

Когда я пытаюсь осторожно вернуть разговор к Степанову и его женам, то слышу ответ: ей, в принципе, плевать, на ком там женился Миша. Хоть на кухарке или на дворничихе! Но кто-то из великих князей переживал, да. Жаловался ее сыну, Васе, что хотел устроить Михаилу брак с другой девицей, а тот возьми и на Ольге Черкасской женись. Кто? Не то Кирилл, не то Дмитрий – она не запомнила. Есении, может, за сам принцип обидно. Вот были же времена, когда за детей великих князей сватали иностранных принцесс! А сейчас всем плевать, это не играет роли даже в наследовании.

Пожалуй, это единственная ценная информация, которую мне удается вынести из этой беседы. А потом мы снова обсуждаем Васю. И Васю. И снова Васю.

А светлость в это время общается насчет бабочек и политики, и еще неизвестно, кому из нас приходится хуже!

Глава 17

Когда мы со Степановым выходим из Ново-Михайловского дворца, светлость кажется рассеянным. Он рассказывает, что этот дворец строил архитектор Штакеншнейдер для великого князя Михаила Николаевича, сына Николая Первого, по случаю его женитьбы на баденской принцессе Цецилии Августе. И что тут еще есть целый посвященный ему музей, четыре комнаты: в них хранится коллекция оружия, рукописи, фотографии, ордена, иконы. Это помимо коллекции бабочек, собранной собственно приемным отцом Степанова. Первую коллекцию в сто тысяч с лишним экземпляров Николай Михайлович передал в Зоологический музей Академии наук. Ну, так с тех пор еще набралось. Но раз уж хозяева дворца не посчитали нужным мне все это показать, то светлость не стал настаивать. Да и визит из-за этого бы затянулся.

По дороге домой – пешком тут недалеко – мы обсуждаем то немного полезное, что удалось вынести из этого визита. Я рассказываю про то, что кто-то из великих князей, оказывается, недоволен женитьбой светлости на мне и хотел подобрать ему другую невесту. Не Софью, хотелось бы знать?

Степанов в это время выяснял о настроениях среди великих князей и тоже не слишком преуспел. У Николая Михаиловича оно за последние лет этак шестьдесят не слишком изменилось:

– Да что он, наговорил мне гадостей про императора, конечно же. Я уже не выдержал, говорю: папенька, да я и получше вас про него все знаю. Я с ним, извините, работаю, а не просто хожу в гости к братьям косточки перемыть. Полезного ничего не вынес, конечно, Оленька.

Я осторожно спрашиваю, какие же там претензии, и светлость с досадой отвечает:

– Они всегда одни и те же: для чего же он сидит на троне, почему еще не решил сразу все проблемы страны, мира и человечества, и почему Петербург еще не вознесен в рай со всеми его жителями, – светлость поднимает глаза к серому небу, видимо, чтобы переадресовать эту претензию туда. – На самом деле он, сколько я его знаю, считает, что стоит устроить в стране парламент по образу Франции, так все эти проблемы сразу решатся. Что ж, это самый настоящий Филипп Эгалите, с той разницей, что революции у нас нет и для полной достоверности его еще не казнили.

Вот только одно дело – быть недовольным, и совсем другое – что-то затевать. А с этим пока неясно, тут разговора с одним великим князем, конечно же, мало. Пусть в тысяча девятьсот шестнадцатом году Николай Михайлович и был главным противником политики Николая Второго среди великих князей и возглавлял «великокняжескую фронду», сейчас он может возглавить только «фронду пенсионеров». Только стоит ли из-за этого сбрасывать их со счетов? Неясно. У них, в конце концов, дети есть, можно их на престол посадить.

– А потом, Оленька, мы стали обсуждать бабочек, это тоже бесконечная тема. Слушал, как в его честь назвали еще какую-то бабочку, уже пятую. Знаете, иногда мне хочется тоже открыть какую-нибудь мокрицу, да пострашнее, и назвать: Porcellio scaber Pater Nicolaus!

Светлость не то чтобы хорошо знает латынь, так что, по-видимому, у него эта идея давно.

Мы возвращаемся домой, поднимаемся в подъезд, заходим в квартиру. Степанов помогает мне снять шубку, устало улыбается, говорит, что все, план по общению выполнен до ближайшего юбилея. Жаль только, Василия не было, с ним придется встречаться отдельно и подробно обсуждать нашу прошедшую свадьбу.

Я говорю светлости, что пообещала Есении встретиться с этим Васей завтра, и вот тут-то Степанов мрачнеет по-настоящему:

– Без меня? Ладно, Оленька, что может случится. Если вам захочется его стукнуть, пожалуйста, не по морде. Чтобы следов не оставалось.

Вот и что это такое? Светлость утверждает, что ничего. И что Василий – хороший, в принципе, человек. И улыбается, конечно. Вот только я уже знаю, как он выглядит, когда расстраивается или злится, и улыбаться тут бесполезно.

Чего, интересно, он злится? По настроению это, наверно, похоже на историю с Аладьевым. Самое начало, когда светлость узнал про визит моего бывшего возлюбленного и услышал, как я бестолково сравниваю ситуацию с «Евгением Онегиным». Но тогда он просто подошел и прямо спросил о моих намерениях. А сейчас?

– Оленька, вы – последний человек, в ком я буду сомневаться, – осторожно говорит светлость. – И нет, я не планирую напрашиваться с вами, и даже не думайте переносить встречу. Не все идиотские страхи нужно поощрять, понимаете? И давайте больше не поднимать эту тему, мне неприятно.

– Как пожелаете. Но вы должны знать, что я люблю только вас, а на остальных мне плевать.

Светлость меня целует, но помогает это ненадолго. После ужина он идет читать на диван в гостиной, но я-то вижу, как он смотрит сквозь страницы и, очевидно, мрачно думает о своих приемных родителях и Васе! Представляет, наверно, как я увижу Василия и про него, светлость, забуду. Хотя мы уже встречались с этим господином на свадьбе и ничего.

– Если вы сейчас же не перестанете об этом думать, я вас укушу, – предупреждаю я.

В знак серьезных намерений я сажусь на подлокотник дивана и кусаю Степанова за плечо.

Светлость вздрагивает, поднимает глаза:

– Не кусайтесь, пожалеете, – с похоронной мрачностью предупреждает он.

А все, поздно! Поезд назад не едет. У меня, может быть, появились планы на вечер! Плечо я целую, чтобы не было больно, но потом снова кусаю: за шею, сбоку. Нежное, чувствительное место. И вот здесь, где кожа над ключицей, тоже очень ничего.

Светлость убирает книгу, щурит глаза. Наблюдает. Наконец протягивает руку, чтобы очертить контур моей скулы, и я чуть-чуть прикусываю его пальцы.

– Ах, вы так!..

Он сгребает меня в охапку, целует, не давая ничего сказать. Я засовываю руки ему под рубашку, стаскиваю через голову. Потом светлость снова хватает, прижимает к себе, страстно целует, забирается под платье. От прикосновений бросает в дрожь, белье летит на пол, я горю от желания. Ладони стискивают грудь, ягодицы, и вот пальцы, которые я кусала, уже касаются меня в таких местах, что любой другой получил бы по морде.

Ласки заставляет меня извиваться от нетерпения, потом я оказываюсь под ним. Быстро, глубоко, и когда я вскрикиваю от наслаждения, мне снова закрывают рот поцелуем.

И первое, что светлость произносит, обнимая меня после всего, звучит как:

– Интересно, как там коза?

Я, может, свалилась бы с дивана, если бы светлость меня не обнимал. Определенно, хорошо, что он уже не думает про родителей, но коза?

– А можно мне как-нибудь пояснить ваш ассоциативный ряд?

Светлость отвечает не сразу:

– Сначала, Оленька, я думал про вас. Про то, что я не знаю никого лучше вас, но не суть. Потом я подумал про господина Райнера: интересно, доехал ли он до родни? И потом, соответственно, про козу. У меня она почему-то очень четко ассоциируется с этим господином.

Я прижимаюсь к нему, шепчу, что насчет козы совершенно точно нужно будет потом уточнить. Главное, не сейчас, потому что пока я хочу просто лежать.