Текст книги "Железная рука Императора (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 46

Следующие три часа мы с Морисом Палеологом проводим сначала в полиции, а потом у мирового судьи, где нам выписывают по штрафу за нелегальную дуэль в общественном месте.

Да что там штраф! Максимальное наказание предполагает общественные работы, нам чудом удается от них ускользнуть. Или исправительные работы, я вечно их путаю. В общем, нам с экс-послом светит две недели мести улицы – именно к этому обычно приговаривают попавшихся на нелегальных дуэлях аристократов. Чтобы неповадно было!

Но нам с этим везет. У Палеолога – возраст, а я веду себя очень мирно, изображаю раскаяние и ссылаюсь на то, что у меня муж в больнице, и не стоит его волновать. В итоге два штрафа и осознание, что в мировом суде умеют обращаться с дуэлянтами, потому что сажают нас в разных концах коридора, рассматривают по очереди, и когда меня заводят к судье, Палеолог уже уходит. О том, что ему тоже дали штраф, я узнаю от секретаря. Очень удобно, кстати – не нужно изображать, что я по-прежнему хочу прибить экс-посла.

После суда я ненадолго заглядываю в больницу, и, обнаружив, что приемные часы уже закончились, передаю записку примерно такого содержания: дорогой Михаил Александрович, я тут случайно поссорилась с бывшим французским послом и вызвала его на дуэль, но вы не переживайте, все живы и я уже заплатила штраф! После чего с чистой совестью иду домой – приводить себя в порядок после дуэли и отдыхать.

О том, что операция увенчалась успехом, я узнаю на следующий день. Прихожу в больницу к Степанову, и тот рассказывает: чертежи забрали, император доволен, и только бедолага Морис Палеолог остался ни с чем. Экс-посол опоздал на поезд и вынужден остаться на несколько дней в ожидании следующего удобного поезда – сушить багаж и приводить в порядок квартиру.

Следующие дни я честно жду жалобу от посла. Возможно, со счетом за ремонт. Но Морис Палеолог выгодно отличается от Никитушки тем, что умеет признавать поражение – мне внезапно приносят корзину цветов с галантной запиской. Ни слова про дуэль – лишь сожаление, что я схлопотала штраф, и пожелание, что в следующий раз мы встретимся при более приятных обстоятельствах.

– Оленька, мне кажется, он все понял, – слабо улыбается светлость. – Еще тогда. Вернулся к себе, проверил багаж и не нашел чертежей. Возможно, вам стоило явиться к нему на следующий день и потребовать продолжения сатисфакции…

– Да-да, тогда он решил бы, что наши просто воспользовались ситуацией. Или нет. Как знать?

– Вот именно, Оленька. Я даже не стал вам этого предлагать. Так или иначе, мне кажется, эту записку не стоит воспринимать как угрозу.

Светлость отдает мне записку, опускается на подушку, ненадолго закрывает глаза, отдыхая. В последние дни он все больше устает. Лекарства не помогают, воспаление не проходит, еще чуть-чуть – и я начну беспокоиться. А может, уже начинать? Но что я сделаю, вот в чем вопрос!

– Все в порядке, Оленька, – он открывает глаза, протягивает руку, чтобы прикоснуться. – Не надо так на меня смотреть.

– Вы мне не нравитесь, Михаил Александрович.

– Об этом надо было думать до свадьбы, – чуть улыбается светлость. – На самом деле, Оленька, вам действительно не стоит переживать. Все будет в порядке. Мы уже обсуждали все ситуацию с лечащим врачом, мне скорректировали лечение, обещали позвать специалиста по дару, вдруг это искажение дара после выгорания, и даже повторно заклеить окно, чтобы не дуло.

Искажение дара! Я уже и забыла про эту мерзость! Бывает, проявляется после выгорания. Именно искажение дара ставили Степанову, когда его травили мышьяком. Но там было искажение дара электричества, а не дара льда, конечно же. Лед, наверно, проявляется по-другому. Может, оно началось после того, как светлость выгорел из-за схватки с Райнером? Или после того, как его держали в сарае при минусовой температуре?

Прикосновение руки вырывает из неприятных мыслей. Светлость смотрит с вопросом в глазах, и я с трудом вспоминаю его последние слово:

– А вам что, дует?..

Светлость отвечает: не то, чтобы очень. Просто в последнее время он мерзнет по ночам, вот и все. То самое противное ощущение, когда ложишься спать с открытым окном, ночью температура падает, но ты не просыпаешься, а чувствуешь холод сквозь сон. Степанов пожаловался на это врачу, ему принесли еще одно одеяло и обещали повторно утеплить окно. Вот он и посмотрит, стало ли лучше.

– Правда, Оленька, заклеить намертво не получится, тут же нужно проветривать.

Он улыбается, когда я начинаю шипеть, где видела это проветривание, если человек мерзнет. Но даже эта улыбка – совсем не такая, как три или четыре дня назад. Ему хуже, и это заметно.

Искажение дара? Возможно, дело действительно в этом. А если нет? Если тут снова чей-то злой умысел? Может, Степанову хуже из-за того, что ночью кто-то открывает окно?

Я предупреждаю об этом сиделку, но она клянется, что ничего подобного не происходит. Говорю Степанову, что буду сидеть с ним ночью сама, но он снова отказывается – не хочет взваливать на меня тяжелое и утомительное занятие, когда есть человек, получающий за это зарплату. И мне ужасно хочется поссориться с ним из-за этого его желания не обременять близких, но это же не приведет ни к чему хорошему, верно?

Поэтому я тихо устраиваюсь в засаде под окнами больницы. У него они на втором этаже, так что прекрасно видно, открывают их или нет. Стою с отбоя до подъема с чаем и бутербродами, как рьяный, но не вполне адекватный часовой – безуспешно, конечно же. В палате горит ночная лампа, сиделка изредка встает и ходит туда-сюда, и больше не происходит совсем ничего.

А наутро светлости снова становится хуже.

Глава 47

Вот и с чего это Степанову плохо? Причем ночью. Я и раньше замечала, что особенно паршиво ему по утрам, и врачи не могут понять, в чем дело. Анализы, рассказывает мне лечащий врач, абсолютно типичные для состояния пациента – ничего подозрительного, то есть, его не травят. Специалист по искажению дара тоже ничего не находит.

– Сегодня ночью я буду сидеть у вас, и не спорьте, – предупреждаю я Степанова. – А если вы решите меня выставить, то опять будут стоять всю ночь у вас под окном, как вчера.

– Оленька!.. – светлость не находит слов и только качает головой.

В прозрачных глазах – тепло пополам с тревогой. А я почему-то вспоминаю Есению, Николая Михайловича и Василия. Все их фотографии, рассказы про то, как от маленького Степанова ждали, что он будет тихим, спокойным и удобным. Они были готовы терпеть его только на таких условиях, а как начались проблемы – поспешили избавиться. Может, у него до сих пор это иногда выплывает? Страх, что если он будет доставлять мне слишком много хлопот, я предпочту найти кого-то попроще?

Но озвучивать это незачем. Достаточно просто взять светлость за руку и слушать, как он, то и дело срываясь на кашель, объясняет, что совсем не обязательно было стоять всю ночь на морозе! Только если это был план, чтобы проникнуть в больницу изнутри.

– Если вы будете тут, я, наверно, попробую лечь спать без снотворного, – решает он наконец.

– Лучше не надо. Пусть все будет, как обычно. Не хочу вызывать лишние подозрения у тех, кто попытается вас убить.

Степанов улыбается – он, на самом деле, не слишком верит в криминал. Но не спорит, видимо, вспоминая историю с мышьяком.

Днем я ухожу в институт, вечером возвращаюсь в больницу. Сиделку отпускаю домой – никаких возражений, но менее подозрительной она от этого не становится. Потом смотрю, как светлость засыпает под действием лекарства, и тоже позволяю себе задремать.

Просыпаюсь чуть ли не каждые полчаса от ощущения, что вот-вот что-то произойдет – но ничего! Все тихо и спокойно. Больница спит, никто не лезет к нам через вентиляцию, никто не пытается убить светлость, подсыпав ему какую-нибудь отраву или устроив несанкционированное проветривание.

Я уже думаю, что ошиблась, и что пора идти на поклон к императору и выпрашивать еще недоработанный пенициллин, но утром Степанову впервые за несколько дней не становится хуже. Что наводит на нехорошие мысли!

– Все-таки это криминал, Михаил Александрович. Завтра еще наблюдаем, послезавтра устраиваем засаду. Или лучше засаду завтра? И еще, я бы вышвырнула эту вашу сиделку, но, боюсь, тогда они придумают другой план.

В общем, со всеми этими развлечениями мне снова не до учебы. Сначала – планирование. Потом – подготовка (принести оружие и уговорить главврача перевести Степанова в палату на первом этаже) и сама засада. На улице, разумеется. Там, где удобнее смотреть, чем занимается сиделка.

Если, конечно, это она.

В назначенное время прощаюсь со Степановым, еще раз проверяю, открывается ли окно, и ухожу на свой пост.

Стою, жду.

Время идет.

От недосыпа преследует легкое ощущение нереальности.

Кажется – может, я ошибаюсь? Может, следовало подождать еще день – убедиться, что его пытаются убить ночью? Или, наоборот, не возиться с засадой, а взять сиделку за шкирку и хорошенько ее потрясти?

А может, дело и вовсе не в ней, а в ком-то другом? Лечащий врач может давать не те лекарства, главврач – покрывать убийцу, ну и далее, далее.

Ладно.

Пошла бы я с этим в полицию, но улик нет, нормальных версий нет, а «подозрение на уровне ощущений» – это уровень Боровицкого и его доносов. А если нанять для него охрану, есть риск, что получится, как с Герасимом и…

Тень мелькает в окне, и я забываю про все, наблюдая за действиями сиделки. Как она подходит к Степанову, откидывает одеяло, наклоняется, чтобы что-то сделать. Выпрямляется, а потом я вижу белый дым.

Пора!

Запрыгиваю на подоконник, открываю окно снаружи, спрыгиваю в комнату – встречаюсь взглядом с изумленной сиделкой… и замираю, не понимая, что происходит.

Светлость спит под действием лекарства – мы решили не менять привычный порядок вещей, чтобы не спугнуть преступника. Одеяло сдвинуто к ногам, больничная пижама расстегнута, а на груди, на пустой резиновой грелке, дымится кусочек чего-то белого. Сухое горючее… нет, сухой лед!

Я ведь даже читала про такое. Когда-то давно, еще в юности. Мама носила домой библиотечные детективы, и что-то подобное было, кажется, у Рекса Стаута. На грудь больному помещали сухой лед, провоцируя переохлаждение, а пустую грелку использовали, чтобы на коже не осталось следов. В книге, кажется, хватило всего одной ночи.

Степанову потребовалось больше – он все-таки маг льда, и дар защищает от воздействия холода. Но не настолько, чтобы подобное проходило бесследно!

Вне всяких сомнений, это попытка убийства.

Вот только в глазах сиделки такое чистое, незамутненное изумление, что я и слов-то найти не могу! Причем не только цензурных!

– Ольга Николаевна, что… что-то не так? – осторожно спрашивает женщина, глядя, как я поднимаю грелку и уношу на подоконник вместе с дымящимся льдом. – Что-то случилось? Мне позвать врача?..

– Сначала объясните, что происходит.

– Сухой лед, – пожимает плечами сиделка. – У Михаила Александровича дар льда, его нужно подпитывать, чтобы не было искажения дара. Вот, смотрите, у меня все записано.

Женщина тянется к сумочке.

– Не надо. Я сама. Скажите только, что взять.

Мало ли, может, у нее там дамский пистолет вроде моего.

Но нет – среди обычного барахла обнаруживается сложенный в несколько раз потрепанный лист с отпечатанным на машинке текстом. В глаза бросается пафосное название: «Экспозиция сухого льда для поддержки ледяного дара».

Нет, это еще додуматься надо! «Процедура производится через два часа после введения пациенту снотворного», «необходим полный покой», «остатки сухого льда подлежат утилизации», «в качестве кратковременного побочного эффекта возможно незначительное ухудшение самочувствия»!

Сиделка нервно переплетает пальцы. Спрашивает, что же не так, и получает встречный вопрос: откуда это «пособие»?

От предыдущей сиделки! Бинго! Я даже вспоминаю ее – тихая, неприметная женщина, проработала здесь неделю и ушла по каким-то семейным обстоятельствам. Вроде как, переехала. Припоминаю, что светлость тогда шел на поправку, и никто не подозревал дурного.

Старая сиделка передала все инструкции вместе с этой бумажкой. Отметила, что успела сделать всего две процедуры, а всего их десять, и срок экспозиции возрастает от десяти минут до трех часов. Объяснила, где покупать сухой лед и как использовать грелки, чтобы пациент не получил химические ожоги.

– А вы…

Я даже не знаю, что спрашивать! Сиделка видела, что Степанову как-то не слишком хорошо после процедуры, но думала, что эффект кратковременный. Да и маг льда же устойчив к холоду, правда?

С лечащим врачом она и не думала ничего обсуждать – считала, что все делает правильно. А со Степановым – тем более. Увольняясь, предшественница особо отметила, что ее пациент – маг, светлейший князь и лицо, приближенное к императору, и чем тише она будет держаться, тем лучше. Ее дело – выполнять свою работу, а не лезть к нему с дурацкими просьбами, расспросами и советами.

Сам светлость тоже не шел на контакт, но, как я понимаю вовсе не из снобизма. Просто сиделка появлялась в больнице, когда он уже собирался спать, и уходила перед утренним обходом. Поэтому все их общение сводилось к обмену приветствиями.

И даже когда к сиделке прицепилась я с расспросами насчет окна, она ответила, что не думала его открывать. Но грелки с сухим льдом – это же совсем другое!

Другое, да. Это правда.

Простое, но гениальное в своей простоте.

Глава 48

Пока я разбираюсь с сиделкой, Степанов спит. Дело и в таблетках, и в плохом самочувствии, но я почему-то вспоминаю другое – как, уже перед тем, как выпить снотворное, он взял мою руку, поднес к губам и сказал, что со мной ему не страшно даже в роли наживки. Шутил, конечно.

Я оставляю сиделку рыдать в углу и причитать стандартное «я ничего не знала». Устраиваюсь поближе к светлости, грею руками остывшую из-за сухого льда кожу. Потом беру полотенце, пропитываю водой из кувшина, поднимаю температуру магией и осторожно протираю. Греть воспаление нежелательно, и я останавливаюсь, убедившись, что кожа уже не ощущается ледяной. Застегиваю больничную пижаму, укутываю светлость одеялом.

Сиделка всхлипывает.

Вот и что с ней делать?

На самом деле, мне очень хочется выставить список претензий лечащему врачу. Вот только получится, что мы боремся не с причиной, а со следствием.

А причина одна – Степанов опять кому-то мешает.

Список выглядит бесконечным, но если присмотреться, окажется, что кандидатов не так уж и много. Британцы притихли и снизили активность после фиаско с Райнером, народовольцам крепко прижали хвосты – аресты шли с весны и усилились после недавнего покушения на императора – вот и осталась у нас одна великокняжеская фронда. Если, конечно, не брать в расчет вариант, что светлость перешел дорогу еще кому-то, но мы об этом пока не знаем.

Насчет «фронды обиженных» тоже неясно. На мой взгляд, им сейчас логичнее затаиться и не отсвечивать. Мы со Степановым так и не нашли внятных зацепок, вот и чего к нам лезть? С другой стороны, преступники могут об этом и не знать. Решили, наверно, что будут следующими после Есении, и постарались ускориться.

Слишком странно.

Я снова поправляю одеяло спящему Степанову, любуюсь его спокойным лицом и встаю.

– Идемте за мной, милейшая. Нужно рассказать обо всем дежурному врачу, и, наверно, вызвать полицию. Боюсь, ваша предшественница успела удрать.

Сиделка внезапно ударяется в слезы. Лепечет про то, что теперь ее точно уволят, а ей ужасно нужна эта работа. Они с семьей живут впроголодь, скромных доходов едва хватает на…

А вот на что?

На еду не хватает, а на сухой лед для пациента хватает?!

– А может, вы не будете держать меня за дуру? – кажется, я говорю слишком резко, и сиделка испуганно съеживается. – То есть вы голодаете, а сухой лед для больного покупаете за свои кровные? Что это за альтруизм?

– Что?..

Сиделка хлопает глазами, а я невольно вспоминаю Марфушу. Но там, конечно, было другое – чистое и незамутненное желание помочь вместе с уверенностью, что кормилица знает, как лучше. А здесь?

– Почему, говорю, ты покупала лед на свои, а не просила в больнице? Если его прописали, то должны выдавать, не так ли?! Ну?! Ты же не покупаешь сюда шприцы, тряпки и полотенца?!

– Но… я… она…

Женщина снова начинает рыдать и причитать – а я борюсь с желанием отвесить ей профилактическую пощечину.

– Рассказывай все, как есть, или окажешься в каталажке!

Спустя полчаса выяснения обстоятельств я узнаю, что, увольняясь, предыдущая сиделка передала своей сменщице некое… поручение. Неплохо оплачиваемое.

– Она сказала, это народное средство от искажений дара! – всхлипывает сиделка. – Как подорожник и пиявки!..

Прекрасное сравнение, сразу в точку! Особенно с учетом того, что Степанов этих пиявок боится!

Сиделка знала, что врач не назначал сухой лед больному. Поэтому и покупала сама.

– А деньги? Вам за это платили?

Женщина объясняет: деньги ей дали вперед. Сулили заплатить еще столько же после завершения курса «восстановления дара». Предупредили – не говорить о процедурах врачу и мне, молодой жене. Мы, якобы, городские, ничего в этом не понимаем и только настроим Степанова против лечения.

– Прекрасно, просто прекрасно! – я нервно нарезаю круги по палате, а в глазах сиделки плещется ужас. – А сам Степанов? Ему тоже велели не говорить?

Сиделка рассказывает, что такого поручения не было. С ним просто сказали не разговаривать, вот и все. Но она не думала, не думала, что процедура может как-то ему навредить!

Не хотела думать. Бывает, люди не хотят замечать очевидное. Смотрят в упор на какой-то факт и делают вид, что его не существует. Например, то, что после «процедур» Степанову становится хуже.

А вот интересно, как это контролировалось? Допустим, злоумышленники завербовали сиделку, та нашла эту женщину – честную, но не слишком умную и остро нуждающуюся в деньгах – передала ей деньги и инструкции.

Но что, если сиделка окажется не такой честной и решит прикарманить «гонорар»? Нужно же как-то это проверить!

– Нет-нет, никто ничего не спрашивал, – робко отвечает сиделка. – Но я аккуратно все делала, как по карточке. Один раз пропустила, и все.

Я требую подробностей. Выясняется, что женщина замоталась с больным ребенком и два дня подряд забывала покупать сухой лед! Не до того ей было. На третий день к ней домой заглянул мальчишка-посыльный и попросил передать, что родственники больного переживают, получает ли тот необходимое лечение. Спохватившись, она поставила двойную дозу…

Не выдержав, хватаюсь за голову. Сначала за свою, потом за светлости – возвращаюсь к его постели, глажу по волосам и жалею: как тяжело иметь дело с дебилами! И с родственниками. Ведь это явно кто-то из своих. Тех, кто ходил, проверял и насторожился, заметив, что Степанову стало лучше. И у меня как раз есть на примете такие.

Сиделку, кстати, все-таки придется сдать в полицию – уж больно складно рассказывает! Сначала – одно, потом – другое, переобувается влет! Еще чуть-чуть – и я начну сомневаться, была ли вообще у нее предшественница. Ничего, полиция разберется.

Больницу, кажется, ждет веселая ночь!

Глава 49

Прогнозы сбываются: веселья я получаю сполна. Как, собственно, и сиделка, и бедолага дежурный врач, и все, за исключением Степанова, разбудить которого не разрешили врачи.

Развлечение продолжается до глубокой ночи. В три утра полицейские забирают сиделку и отправляются восвояси, а я сворачиваюсь на кушетке рядом с постелью Степанова, пытаясь заснуть под песню внезапно налетевшей метели.

Но сон не идет. Сначала я вспоминаю все подробности нашего дела, вот начиная с нашей свадьбы, потом продумываю план действий на завтра, и только после этого позволяю себе подремать несколько часов.

Проснувшись в шестом часу утра, выглядываю в окно – все засыпано свежим снежком – и принимаюсь будить Степанова. Ужасно жалко тревожить, но другого выхода я не вижу. На голос он не реагирует, приходится осторожно встряхнуть за плечо – тогда он открывает глаза и сонно смотрит на меня.

– Все в порядке, Михаил Александрович. Я быстро. Один вопрос, и можете спать дальше. Вы обсуждали с Есенией убийство Марфуши и Софьи?

– Да, конечно. Я… – светлость фокусирует на мне взгляд и облизывает сухие губы, – я просил ее не сердиться на вас… обещал, что мы обязательно найдем настоящих убийц…

– И не остановимся ни перед чем? Все хорошо, засыпайте. Дальше я разберусь.

– Хорошо, Оленька, – он улыбается и снова закрывает глаза, проваливаясь в тяжелый сон.

Сколько времени тут до обхода? Сиделка арестована, нападать на Степанова вроде некому. Надеюсь, теперь все будет спокойно – осталось только кое-что доделать.

Перед тем, как уйти из больницы, звоню Славику – брат сразу жалеет, что позволил провести ему на квартиру городской телефон – выдаю инструкции и отправляюсь домой.

Потом еще один звонок брату – и можно связываться с Михайловским дворцом. Василий, я знаю, все еще там, в полк он не возвращался. Экономка выслушивает сбивчивые объяснения, обещает передать просьбу о встрече, и я спешно прощаюсь.

Полтора часа пролетают как пятнадцать минут. Без десяти восемь утра я уже возле главного фонтана в Саду Зимнего дворца.

Сад открыт. Дорожки не чищены, деревья усыпаны снегом – последствия ночного снегопада. Направляясь к чаше главного фонтана, я замечаю знакомую компанию на скамейке: это Славик с приятелем, двадцатипятилетним князем Воронцовым.

Меня они еще не видят и обсуждают что-то свое. Я выхватываю обрывок фразы: «Посмотрим, что ты скажешь, когда тебя пару раз закопают под землю!».

Ага, ясно, это Славик строит из себя бывалого. Вот что он умеет, так это вливаться в чужую компанию и вести себя так, словно был там всегда.

С Воронцовым, например, они познакомились еще летом, когда тот пытался получить от меня сатисфакцию, и общаются до сих пор. И вот сегодня наш героический Славик не только позвонил приятелю и заставил его встать ни свет ни заря, чтобы приехать сюда, но и узнал одну давно смущавшую меня деталь.

Я все хотела узнать, почему слова Воронцова оказались в дневнике Софьи. Вот эти: «Видал я эту княжну Черкасскую: ничего особенного. Мила, но не настолько, чтобы убивать из-за нее британского дипломата». Но это вроде как ни на что не влияло, и я откладывала эту беседу. Переложила это на Славика, а тот взял и спросил. Оказалось, что Воронцов и Софья были однокурсниками, только девица училась за счет казны. Вот они и перемывали мне косточки – все, как и предполагал Степанов еще в Бирске.

Никакой пользы для дела эта информация тогда не принесла. Зато сейчас я вспомнила, что Воронцов и Софья были знакомы, и предложила Славику позвать приятеля на прогулку с перспективой побольше узнать про обстоятельства ее гибели.

– Привет, Олька! – машет брат, стоит мне подойти поближе. – Вижу, ты опять за свое! Ну, удачи.

Все, что он думает о моих интригах в целом и подъеме в шесть утра в частности, весьма красноречиво отпечатывается у него на лице. А вот Воронцов, скорее, заинтригован. Я киваю обоим и прохожу мимо.

Большой фонтан в Саду Зимнего дворца, конечно же, не работает. Мраморная чаша наполнена снегом, и я опускаю туда пальцы, призывая на помощь дар воды.

Вода, иди сюда!

Снег в чаше тает. Критически осмотрев фонтан, покрываю воду тонким слоем льда. Отлично! Остался финальный штрих – представить себя квалифицированным дворником, собрать снег с дорожек и насыпать на этот ледок. Как будто он всю зиму тут пролежал.

Отхожу, критически осматриваю всю конструкцию – ну, подойдет. Главное, чтобы Василий ничего не…

– Ольга, вы меня звали?

Оборачиваюсь: Вася в дубленке и шапке. Явился! На полчаса раньше назначенного времени! Что он, интересно, успел рассмотреть?

Киваю ему в знак приветствия. Машу рукой – идемте сюда.

– Что за срочность, Ольга? И что за секретность? Это касается Михаила?

Василий останавливается шагах в пяти от меня. Руки сложены на груди, в глазах – тревога и настороженность.

А я вспоминаю, как мы с ним искали Степанова, и заготовленная речь про офицерскую честь вылетает из головы.

А нервов остается лишь на то, чтобы взглянуть ему в глаза и сказать:

– Звучит ужасно, но я точно знаю, что вы – убийца. Два трупа, и это как минимум.

Секунда – и сад окутывает тишиной. Вот только что Славик и Воронцов перешептывались на скамейке – а теперь замолчали.

Василий тоже хочет выглядеть удивленным, но получается скверно.

– Ольга, о чем вы? Я вас решительно не понимаю!

«Решительно»! О, с этим у него никогда не было проблем. Как и у меня.

– То, что мы с вами стали ситуативными союзниками, не значит, что я слепая. Вы задушили Софью, а потом убили Марфушу. Я знаю это и могу доказать.

– Да? И какие же у вас есть ули…

Я нападаю, не дослушав. Кричу «нет, что вы делаете?!», а сама тянусь к воде, к снегу, бросаю на Васю метель. Тот рефлекторно становится в оборону, швыряет в меня поток ветра. Закручивает вихри, отводя от себя ворох снега – а я упрямо зову воду. Все больше, больше воды! Холодные капли летят в лицо неприятелю, ворох снежинок туманит ему глаза – но этого слишком мало, чтобы заставить Василия сдаться!

Секунда – и он рвет дистанцию, а затем переходит в нападение!

И вот уже ветер свистит у меня в ушах, а шапка слетела и волосы лезут в лицо. Изумленное лицо Васи становится лицом шторма. Он наступает, он прет на меня – схватить, швырнуть, разорвать!

Вода… нет, она вся захвачена воздухом – не дозваться. Потоки ветра рвут воду на мельчайшие капли, и я не могу дотянуться, не могу взять контроль!

Теперь уже я разрываю дистанцию, пятясь к фонтану. Но вихри бросаются следом, не отпуская. В клубящемся месив ветра, дождя и снега я вижу лицо Василия – спокойное, как глаза бури. Немного удивленное такое лицо.

Один шаг, другой и… фонтан!..

Вода из моей «заначки» проламывает лед и рвется из чаши фонтана. Василий бросает навстречу щупальце вихря, и схватка наших элементалей до боли похожа на драку снеговиков.

– Славик!..

В ответ на мой крик звучит грохот выстрела.

Пурга замирает.

А в следующую секунду Василия хватает еще водное щупальце.

Хватает – и затаскивает в фонтан.