Текст книги "Крепостное право"

Автор книги: Мария Баганова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Акулина Горохова стала наложницей на пятнадцатом году. Впрочем, чем-то она барину не понравилась, и Измайлов отпустил ее домой, хотя она родила ребенка. На семнадцатом году назначили ее в прачечную. Как-то Измайлов собирался ехать в Москву и брал Горохову как прачку с собою; тогда она попросила, чтобы барин позволил ей взять ее ребенка или же приказал, по крайней мере, чтобы в Хитровщине выдавали ему на прокормление молока. За эту просьбу попала она в рогатку и сослана была на поташный завод. А другой раз носила она рогатку целых полгода и работала на кирпичном заводе за то, что ходила по лугу с двоюродным своим братом.

Марья Кузнецова, мать Николая Нагаева, семь лет была наложницей Измайлова и, по ее словам, во все это время пользовалась милостями барскими: получала жалованье, имела прислугу. Но, заметив наконец, что наскучила барину, она попросила выдать ее замуж. Измайлов согласился и предложил ей в мужья старика, но она стала просить выдать ее за «ровню» – и он отказал. Тогда она свела связь с дворовым человеком. Узнав об этом, Измайлов очень прогневался, собственноручно высек Кузнецову и отправил ее в дальнее село, где она и жила постоянно со своей матерью, получая месячину и не неся притом никакой работы.

Сестра ее, Катерина Орлова, три года была наложницей барина, а потом была выдана замуж беременной.

Марья Ахахлина, взятая в господский дом десяти лет от роду, поступила в барские наложницы на пятнадцатом году. Об участи Ахахлиной известна одна только подробность: как-то заболела она, и ее отправили в хитровщинский лазарет, в то же время мать ее была сослана в дальнюю деревню. А всё имущество обеих Ахахлиных, матери и дочери, было выброшено из их избы, а вся их скотина была отнята и выгнана в поле.

Старшая из сестер Хомяковых, Афросинья, была взята в господский дом тринадцати лет от роду, и через месяц после того Измайлов растлил ее насильно: «Она не хотела идти к нему для его прихотей, но среди бела дня притащили ее к барину из комнат его дочерей двое лакеев, зажав ей рот и избив плетью». Четырнадцать лет сряду Афросинья Хомякова была наложницей Измайлова. Многократно была сечена она розгами и плетьми, а раз целую неделю носила рогатку. Измайлов часто имел с ней соитие, а, как рассказывала женщина на следствии, «по окончании прихотей своих» отсылал ее от себя с насмешками и ругательствами.

Однажды она вместе с прочими девушками обратилась к барину с просьбой о том, чтобы он позволил им видеться с родственниками хоть сквозь решетку окна. За это преступление Афросинья тотчас же была наказана пятьюдесятью ударами плети и сослана на поташный завод, где ей поручались наиболее тяжелые работы: она должна была вместе с родной своей сестрой Марьей каждодневно приносить сто ушатов воды и столько же коробов сухой золы из чанов. При этом она получала в пищу один только хлеб, а одежды ей вовсе не выдавалось. От недоедания и тяжелой работы с сестрами Хомяковыми случались обмороки. Брат Афросиньи и Марьи Хомяковых – Фёдор – иногда приносил им из дому обедать. Об этом донесли барину: Фёдора Хомякова высекли розгами и сослали пасти овец.

Однажды Измайлов осматривал поташный завод. В тот день Афросинья была больна и не работала. Узнав об этом, Измайлов приказал притащить ее, оттаскать за волосы и, невзирая на действительную болезнь, заставил ее работать.

Но и в таком страшном положении Афросинья, как видно, не совсем еще утратила жизненные силы: несчастная женщина свела связь с проживавшим в хитровщинской усадьбе вольным человеком. Узнав об этом, генерал Измайлов велел наказать ее ста ударами плетей. Мать ее была сослана в деревню, а третья сестра, должно быть некрасивая лицом или же совсем еще малолетняя, взята была на суконную фабрику.

Афросинья Хомякова показала на следствии, что мужчины и женщины, находившиеся на поташном заводе под наказанием, осенью, в холодное время, посылались чистить реку, в которой должны были обнажаться до пояса. На эту работу нередко выезжал смотреть сам барин. Вид всех этих несчастных доставлял ему много, должно быть, удовольствия: смотря на них, Измайлов обыкновенно смеялся.

Сестра Афросиньи Хомяковой, Марья, была взята в господский дом на тринадцатом же году, а через год сделалась наложницей Измайлова, конечно, не по воле своей. Она тоже вдоволь натерпелась: так, однажды высекли ее плетью за то, что покраснела от срамных слов барина, а в другой раз девушка подверглась такому же наказанию за то, что в окно дождем набрызгало. Пребывание ее в измайловском гареме окончилось вследствие одного замечательного случая: воспитывавшаяся в доме Измайлова дворянка Ольга Богданова написала тайком письмо к своей матери. Марье Хомяковой поставлено было в вину, что она не донесла об этом. Она была наказана двадцатью пятью ударами плети и затем, тотчас же, сослана в тяжелые работы. Тут свела она связь с дворовым человеком и забеременела. Узнав об этом, Измайлов приказал надеть на нее рогатку. На другой день после того он осматривал, по обыкновению, свои заведения и увидал Марью Хомякову в рогатке. Но ему показалось, что рогатка эта слишком легка, в ней было весу только пять фунтов.

– Надо дать ей такую, от которой она издохла бы в три дня! – приказал Измайлов, и на несчастную немедленно надели рогатку весом в десять с четвертью фунтов. И ровно три месяца носила Марья Хомякова эту мучительную рогатку, которая стерла ей шею до крови.

Нимфодора Харитоновна Хорошевская, Нимфа, как называли ее в своих показаниях дворовые люди, родилась в то время, как мать ее содержалась в барском дому взаперти, за решетками… То есть она приходилось Измайлову дочерью. Крестила младенца-Нимфу мать Измайлова.

Первый раз Измайлов изнасиловал ребенка, когда Нимфе было восемь или девять лет. Это так мало для него значило, что он немедленно забыл о происшествии. А в 14 лет сделал девочку своей любовницей. И возмутился, не найдя ее девственной. Барский допрос нехорошо кончился для Нимфы: сначала ее высекли плетью, потом арапником и в продолжение двух дней семь раз ее секли.

После этих наказаний три месяца находилась она по-прежнему в запертом гареме Хитровщинской усадьбы, и во все это время старый развратник ее насиловал. А потом он приревновал ее к кондитеру. Кондитер этот был немедленно отдан в солдаты, а Нимфа, по наказании плетьми в гостиной, трое суток просидела на стенной цепи в арестантской. Затем она была сослана на поташный завод в тяжелые работы, где и пробыла семь лет. На третий день по ссылке на завод остригли ей голову. Через несколько месяцев попала она в рогатку за то, что поташу вышло мало. Рогатку эту она носила три недели. С поташного завода перевели ее на суконную фабрику, и тогда же Измайлов приказал ей выйти замуж за мужика, который Нимфе был сильно неприятен. Она не согласилась и за то трое суток была скована. Наконец с суконной фабрики ее сослали в дальнюю деревню.

Об измайловском гареме знали все его соседи. Мало того, «гостеприимный» генерал всегда водил своим гостям на ночь деревенских девочек 12–13 лет. Так, солдатка Мавра Феофанова рассказывала, что на тринадцатом году своей жизни она была взята насильно из дома отца своего и ее растлил гость Измайлова, Степан Фёдорович Козлов. Она вырвалась было от этого помещика, но ее поймали и, по приказанию барина, жестоко избили палкой.

Местные чиновники боялись генерала, боялись его богатства, его связей, его мстительного нрава. Соседи пресмыкались перед ним и с готовностью участвовали в его забавах. Но что самое примечательное, некоторые из дворян отдавали к нему в дом на воспитание не только сыновей, но и дочерей своих.

Страшно подумать, чему мог научить такой изувер, как Измайлов, этих молоденьких девушек и юношей! Как действовала на них растленная атмосфера измайловской усадьбы? Да и то надо заметить: в числе лиц, составлявших штат Хитровщинской усадьбы, не было ни гувернеров, ни гувернанток, ни даже каких-нибудь учителей. В этом доме нельзя было найти ни одной книжки!

Следствие по делу о измайловских бесчинствах начиналось дважды. Первый раз – в начале XIX столетия по прямому указанию государя императора. Поводом для расследования стал вот такой случай: при Хитровщинской помещичьей усадьбе находился крепостной по прозванию Гусёк. Обязанность Гуська состояла в том, чтобы на тройке лошадей разъезжать по деревням для сбора девок на «генеральские игрища». Однажды Измайлов затеял такое игрище в принадлежавшем ему сельце Жмурове. Тут были с ним толпы его псарей, его «казаков» и всякой другой дворовой челяди; сюда же были привезены в особом экипаже, называвшемся «лодкою», песенницы и плясуньи, дворовые и крестьянские девушки и женщины. Однако Измайлову показалось, что женщин не хватает, и он отправил Гуська еще за девками в свою же деревню Кашину. Дело было к ночи. Под прикрытием темноты многие девушки попрятались в зарослях конопли, а из одного дома, именно крестьянина Евдокима Денисова, просто не выдали девушку, да и самого Гуська в темноте кто-то так сильно ударил, что рассек ему бровь.

Гусек донес барину о случившейся с ним неприятности.

Измайлов немедленно со всей своей свитою отправился в деревню для наказания провинившихся. Гнев его прежде всего обрушился на Евдокима Денисова. Изба несчастного крестьянина тотчас же разметана была по бревнам. Затем псари сложили солому с избы на улице в две кучи, зажгли их, а промеж горящих куч положили старика Денисова и старуху, жену его, и так жестоко высекли их арапниками, что через три месяца после наказания старуха скончалась. Но барский гнев еще не утолился: Измайлов приказал сжечь двор и остатки избы Евдокима Денисова, сломанной только по окна, – и если б не смелая «игрица» Афросинья Хомякова, безумное приказание, конечно, было бы исполнено. Афросинья два раза кидалась в ноги взбалмошному генералу, умоляя с неудержимыми рыданиями отменить приказание: она была убеждена, что двое маленьких внуков несчастного Денисова спрятались со страху где-то на дворе или в избе. И в самом деле, великодушное заступничество игрицы спасло жизнь одного из мальчиков, которого потом нашли среди обломков избы у печки.

И опять-таки карательные распоряжения в деревне Кашиной не удовлетворили Измайлова: он в ту же ночь отправился еще на дальний покос кашинцев, где заночевала большая часть из взрослого рабочего населения; там он пересек жестоко из крестьян – третьего, а из баб – десятую.

Рассказы об этом происшествии достигли ушей государя Александра Первого. Последовал высочайший рескрипт: «До сведения моего дошло, что отставной генерал-майор Лев Измайлов, имеющий в Тульской губернии вотчину, село Хитровщину, ведя распутную и всем порокам отверстую жизнь, приносит любострастию своему самые постыдные и для крестьян утеснительные жертвы. Я поручаю вам о справедливости сих слухов разведать без огласки и мне с достоверностью донести, без всякого лицеприятия, по долгу совести и чести».

Но в тот раз, несмотря на участие императора, дело было замято. Второй раз следствие началось лишь четверть века спустя. И последовал приговор: взять имение генерала в опеку. Буйный генерал вынужден был перебраться из Хитровщины в другое имение – сельцо Горки, где жил до самой смерти в 1834 году.

Серийный насильник Виктор Страшинский

Усадьба дворянина Виктора Страшинского располагалась в селе Тхоровка Сквирского уезда Киевской губернии. Этот человек был поистине зверем и серийным насильником, его жертвами становились не только его собственные крепостные, но и люди его дочери, Михалины Страшинской, владелицы имения в селе Мшанец. По свидетельству местного священника Ящинского, помещик постоянно требовал присылать в свою усадьбу, село Тхоровка, девушек и молодых женщин для плотских утех, а если присылка почему-либо задерживалась – приезжал в село сам. Против Страшинского возбуждали последовательно четыре судебных дела, однако от первых обвинений до приговора прошло почти четверть века. Да и мера наказания, избранная в итоге императором Александром II, лишь посмешила общество.

Дело помещика Страшинского было подробнейшим образом разобрано в книге Любавского «Русские уголовные процессы». Сохранившиеся документы следствия дают полное представление о всей творившейся в Сквирском уезде гнусности.

Первоначально сотник села Мшанца Павел Крившун на допросе показал, что «помещик Страшинский или требует к себе в Тхоровку крестьянских девок, или приезжает сам в село Мшанец и насилует их. Указанные сотником крестьянские девки показали, что они растлены были Страшинским, что приводили их к нему Эсаул Ганах, девка Десятникова, женщина Марциниха и прачка Лесчукова и что они жаловались на то своим родителям. Крестьянин Эсаул Ганах объяснил, что он действительно приводил к Страшинскому девок, которых он требовал, но насиловал ли их помещик или нет, о том не знает и от них самих не слыхал».

Однако затем произошло странное: все жертвы изнасилований поначалу всё подтвердили, а потом вдруг отказались от своих слов. Даже сам священник, с подачи которого началось дело, стал от всего отказываться: «Священник Ящинский показал, что к нему об изнасиловании Страшинским девок никаких решительно сведений не доходило, но что он видел плач отцов и матерей, когда детей их брали в с. Тхоровку, как некоторые говорили, для изнасилования, а другие для услуг».

Сам Страшинский заявил, что «преступления, приписываемые ему, несвойственны ни званию его как дворянина, ни 65-летней его старости, ни, наконец, расстроенному здоровью; что обвинения эти основаны на злобе и клевете священника села Мшанца и сотского Крившуна и что крестьяне к сему были увлечены мыслью о свободе из крепостного владения». Страшинский также утверждал, что крестьяне села Мшанца, не принадлежа напрямую ему, Страшинскому, не могли бы умалчивать о его преступлениях, если бы оные действительно были им совершены.

Помещику поверили, и дело прекратили.

Однако в 1845 году в другом уезде и в другом имении Страшинского – Кумановке Киевской губернии возникло точно такое же дело на основании донесения. «Следствие, – говорилось в описании дела, – об изнасиловании Страшинским крестьянских девок в с. Кумановке было начато… на основании донесения старшего заседателя Махновского земского суда Павлова местному исправнику. В донесении заседатель объяснил, что крестьяне с. Кумановки, состоящего в традиционном владении Страшинского, безмерно обременены барщиною и что он изнасиловал дочерей двух тамошних крестьян Ермолая и Василия».

Исправник поручил помощнику станового пристава представить упоминавшихся девок с их родителями в земский суд, но в ответ помощник донес, что Страшинский не выдал этих людей. Исправник заинтересовался и продолжил следствие. Поговорив с крестьянами с глазу на глаз, он установил, что Страшинский в имении Кумановке ни одной девицы не оставил целомудренною. Следователь сообщил об этом губернатору. Губернатор поручил уездному предводителю дворянства совместно с уездным стряпчим произвести на месте «строгое исследование» как о жестоком обращении Страшинского со своими крестьянами и обременении их барщиною, так и об изнасиловании крестьянских дочерей.

Но и на этот раз запуганные крестьянки отказались подтвердить факт изнасилования. Однако губернатор оказался не прост! Он нашел, что следствие велось «без всякого внимания и с видимым намерением оправдать Страшинского», а потому назначил переследование, причем самого Страшинского постарался изолировать и не давать ему вмешиваться в ход дела.

На этот раз, избавленные от надзора помещика и его управляющего, крестьянские девушки показали, что он действительно их изнасиловал. И родители их, ранее от всего отказывавшиеся, подтвердили показания дочерей. Мужья молодых крестьянок рассказали, что при женитьбе они нашли жен своих лишенными девственности. И те объяснили, что в ранней юности были изнасилованы Страшинским. Нашлись и новые свидетели, которые под присягою показали, «что они слышали, что помещик Страшинский, приезжая в Кумановку, приказывал приводить к себе девок и имел с ними плотское сношение».

Страшинский опять объяснял всё происками врагов и бунтовщическими намерениями крестьян, якобы возмутившихся против его помещичьей власти, – но ему уже никто не верил.

Губернское начальство отправило Страшинского в Бердичев под надзор полиции, а следователей – в принадлежавшую ему деревню Тхоровку.

Но этот раз были получены совершенно иные показания: «Крестьяне с. Тхоровки, в числе 99, единогласно объяснили, что Страшинский угнетает их повинностями, жестоко обращался с ними, жил блудно с женами их, лишал невинности девок, из числа которых две (Федосья и Василина) даже умерли от изнасилования, и что он растлил между прочим двух девочек Палагею и Анну, прижитых им самим с женщиною Присяжнюковою. Жены и дочери показателей, в числе 86 человек, объяснили со своей стороны, что они действительно были растлены Страшинским насильно, одни на 14-летнем возрасте, а другие по достижении только 13 и даже 12 лет… Многие изъяснили, что Страшинский продолжал связи с ними и после их выхода замуж, а некоторые показали, что заставлял их присутствовать при совокуплении его с другими».

Нельзя без ужаса читать скупые строки документов следствия: «Девочки те умерли после насильственного растления их помещиком Страшинским: Федосья в продолжение одних суток, а Василина чрез несколько дней, что сие известно всему обществу… Жена крестьянина Солошника, у которого Федосья находилась в услужении, и тетка Василины, крестьянка Горенчукова, объяснили, что означенные девочки умерли от сильного истечения кровей после насильственного растления их Страшинским». Следователь распорядился провести медицинское освидетельствование выживших крестьянских девушек, и оно подтвердило обвинения. Выяснилось, что Страшинский был не просто растлителем, он был педофилом.

И.М. Прянишников. Сельский праздник. 1870

Помещик не сдавался. Он представил следствию врачебную справку о том, что страдает хроническим ревматизмом, а потому физически не мог совершить приписываемые ему злодеяния, ссылался «на пожилые лета свои» – ему уже исполнилось 68. Супруга Страшинского подала прошение, в котором говорила о том, какой он прекрасный муж и заботливый управитель.

Но тут выяснилось, что крестьянка Присяжнюкова, долгое время бывшая любовницей Страшинского, вовсе не его крепостная. Что ее настоящее имя – Ефросинья Кисличкова и она попала к Страшинскому после побега от прежнего барина – подполковника Соловкова, а Страшинский обманом оставил ее у себя. Значит, он был виновен в укрывательстве беглой крепостной, а вот это считалось уже более тяжким преступлением, нежели насилие над бесправными крестьянками! А еще выяснилось, что он часто наказывал своих крестьян в церковные праздники, что считалось святотатством. Всплыла информация и о том, что в молодые годы Страшинский уже бывал под судом – за «обиды», нанесенные людям своего круга.

Следователи подсчитали, что, учитывая длительность времени (Страшинский владел селами 47 лет), сексуальные аппетиты помещика и число крестьянок, количество его жертв и не могло быть меньше пятисот.

И все же дело еще долго ходило по разным инстанциям. В 1857 году оно добралось до Сената, а из Сената попало на стол самому императору Александру II.

Окончательный приговор был смехотворен. Государь повелел: «1) Подсудимого Виктора Страшинского (72 лет) оставить по предмету растления крестьянских девок в подозрении. 2) Предписать киевскому, подольскому и волынскому генерал-губернатору сделать распоряжение об изъятии из владения Страшинского принадлежащих ему лично на крепостном праве населенных имений, буде таковые окажутся в настоящее время, с отдачею оных в опеку. 3) Возвратить подполковнику Соловкову беглую его женщину Кисличкову, выданную в замужество за Присяжнюка, вместе с мужем и прижитыми от нее детьми…»

Старый сластолюбец Пётр Алексеевич Кошкарёв

Состоятельный помещик Кошкарёв жил в селе Верякуши, расположенном неподалеку от Арзамаса. Нам неизвестно, как прошла его молодость, но в уже достаточно пожилом возрасте этот старый развратник содержал гарем из крепостных девушек.

Бытописатель XIX века Н. Дубровин писал: «Десять – двенадцать наиболее красивых девушек занимали почти половину его дома и предназначались только для услуги барину (ему было 70 лет). Они стояли на дежурстве у дверей спальни и спали в одной комнате с Кошкарёвым; несколько девушек особо назначались для прислуги гостям».

Однако, в отличие от «сералек» других владельцев, девушки в доме Кошкарёва содержались в весьма приличных условиях. Живший у Кошкарёва в детстве Януарий Михайлович Неверов – российский педагог и писатель, автор педагогических сочинений, мемуарист, чей отец, губернский секретарь Михаил Неверов, заведовал делами Кошкарёва, вспоминал об этом гареме: «Вообще, девушки все были очень развиты: они были прекрасно одеты и получали – как и мужская прислуга – ежемесячное жалованье и денежные подарки к праздничным дням. Одевались же все, конечно, не в национальное, но в общеевропейское платье».

Как вспоминал Неверов, «быт женской прислуги в его доме имел чисто гаремное устройство… Если в какой-либо семье дочь отличалась красивой наружностью, то ее брали в барский гарем».

Серальки прислуживали престарелому барину за столом, сопровождали его в постель. Воспользоваться своими серальками плотски в силу возраста Кошкарёв уже не мог, а потому они услаждали его другими способами. Неверов пишет: «Обыкновенно вечером, после ужина дежурная девушка, по его приказанию объявляла громко дежурному лакею: “Барину угодно почивать”… девушки из спальной выносили пуховик, одеяло и прочие принадлежности для постели Кошкарёва, который в это время совершал вечернюю молитву по молитвеннику, причем дежурная держала свечу, а в это время все прочие девушки вносили свои койки и располагали их вокруг кровати Кошкарёва, так как все непременно должны были, кроме Матрены Ивановны – начальницы гарема, – спать в одной с Кошкарёвым комнате, причем дежурная раздевала его и, уложив в постель, садилась возле на стул и начинала непременно сказывать сказки, имея в руках кусок красного сукна, которым, по требованию лежащего, иногда растирала ему спину или ноги…»

Самой дежурной спать не разрешалось всю ночь. Утром она растворяла запертые на ночь двери гостиной и возвещала, также на весь дом: «Барин приказал ставни открывать!» После этого она удалялась спать, а заступившая ее место новая дежурная поднимала барина с кровати и одевала его. Неверов сообщает: «Раз в неделю Кошкарёв отправлялся в баню, и его туда должны были сопровождать все обитательницы его гарема, и нередко те из них, которые еще не успели, по недавнему нахождению в этой среде, усвоить все ее взгляды, и в бане старались спрятаться из стыдливости, – возвращались оттуда битыми». Побои доставались сералькам и просто так, если барин бывал не в духе: «Особенно доставалось бедным девушкам. Если не было экзекуций розгами, то многие получали пощечины, и всё утро раздавалась крупная брань, иногда без всякого повода».

Гарем Кошкарёва был довольно известен, о нем вспоминали многие мемуаристы, но никому из современников не пришло в голову осудить старого развратника или заявить, что он злоупотребляет своими правами. Всё было в порядке вещей. Напротив, в гости к Кошкарёву с удовольствием наведывались и другие дворяне, ведь, как указывают мемуаристы, «несколько девушек особо назначались для прислуги гостям».