Текст книги "Крепостное право"

Автор книги: Мария Баганова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Убийства помещиков

Елизавета Водовозова пересказала споры, происходившие между ее ближайшими родственниками. Ее бабушка, помещица Гансовская, порой говорила:

– Как это обидно, что для нас, помещиков, нужно какое-нибудь тяжелое горе для того, чтобы мы сделались людьми…

– Да не всех этому и горе научает, – отвечал ей Николай Григорьевич, – наши помещики глубоко убеждены в том, что только они одни люди, а крестьяне – скоты и что с ними как со скотами и поступать надо.

Подобные рассуждения злили его невесту – Александрину Гансовскую, и та начинала доказывать, что крестьяне действительно часто поступают как скоты, приводила примеры, как они зверски убили того или другого помещика, как надули, обокрали и т. д.

– А от кого ты всё это слышишь? – возражал ей Николай. – От тех же помещиков! Но тебе небезызвестно, как они до смерти засекают крестьян, до какой нищеты доводят их! Что же удивительного, что крестьяне зверски убивают своих тиранов.

А то, бывало, с сердцем прибавлял: «Удивительно, Шурочка, что в тебе, именно в тебе, так крепко засела крепостная закваска! С раннего возраста ты воспитывалась в институте, крестьяне лично не сделали тебе ничего дурного, ты еще и теперь ребенок, жизни совсем не знаешь, а рассуждаешь как заправская помещица!»

Правы были оба: активное проявление недовольства крестьян действительно выражалось в виде поджогов, убийств и физических наказаний помещиков и их управляющих. На эту тему в народе было сложено немало пословиц: «Мужик-дурак: ты его кулаком, а он тебя топором», «Мужик не ворона, у него есть и оборона!», «Панов много таких, – не перевешаешь и до Москвы», «Были были, и бояре волком выли».

Статистика по убийствам помещиков отрывочная и неполная.

Так, в 1838 году в данных Министерства внутренних дел есть сообщения о трех убийствах помещиков и управляющих имениями, а жандармерия зафиксировала восемь. Так же разнятся данные и за 1844 год: 7 и 23 соответственно, в 1855-м – 16 и 39, включая покушения на убийство.

В 1836–1854 годах было 75 случаев покушений на убийство. Убийств помещиков было с 1835 по 1854 год – 144 случая.

Всего, по данным Министерства внутренних дел, с 1838 по 1851 год было совершено 125 убийств и 69 покушений, а по данным III Отделения за тот же период – 227 убийств и 102 покушения.

В.Н. Курдюмов. Разгром помещичьей усадьбы. 181

В 1873 году русский статистик Евгений Николаевич Анучин опубликовал результаты анализа материалов Тобольского приказа о ссыльных, однако он не фокусировал внимание на преступниках, осужденных за убийство помещиков. И цифры, которые он приводит, тоже разнятся. Так, в одном случае Анучин указывает, что с 1835 по 1841 год за убийство помещиков были сосланы 288 мужчин и 92 женщины. Но в другой главе он пишет, что за 1835–1846 годы было осуждено 473 мужчины и 146 женщин. Возвращаясь к этому вопросу и говоря о 1835–1843 годах, он называет разные числа: в первый раз – 368 и 149, а во второй – 298 и 1195.

В советское время исследователи тоже предпринимали попытки на основе делопроизводства центральных учреждений составить статистику убийств крестьянами помещиков. Удалось обнаружить 50 убийств и покушений на убийство помещиков и управляющих за 1796–1825 годы и 207 – за 1826–1849 годы.

И это при том, что властям делались известны далеко не все случаи покушений или телесных наказаний помещиков, так как о неудавшихся покушениях многие предпочитали молчать. Во-первых, чтобы не ронять собственный авторитет, а во-вторых – так как вскрылись бы причины этих расправ, из-за которых на самих помещиков могли быть заведены уголовные дела.

Но даже эта далеко не совершенная статистика показывает, что убийства крестьянами помещиков были далеко не единичными случаями. Это была реальная опасность для правящего класса, и эту опасность власти не могли не учитывать. Выделяли два основных мотива: убийства из корысти и месть. Первые совершались с целью ограбления, а вот вторые были актом отчаяния. Крестьяне убивали своих господ, когда уже были не в силах терпеть их жестокость и самодурство. Нередко в этих случаях убийцы сами сдавались властям.

Замечательный путешественник и исследователь Семёнов-Тян-Шанский писал в своих мемуарах о том, что два его предка были убиты своими крестьянами. «Так это и было с дедом моего деда Григорием Григорьевичем Семёновым, вышедшим в отставку вскоре после кончины Петра Великого. Он поселился в своем родном дворянском гнезде Садыкове, женился на соседке, княжне Мещерской, и принялся за хозяйство и управление имением. Но счастливая его семейная жизнь продолжалась недолго: жена его умерла, оставив ему двух малолетних сыновей, а года через два или три после своего вдовства он был убит своими крестьянами. Замечательно, что все следы преступления были тщательно скрыты, и крестьяне свято сберегли детей убитого помещика, а когда наступило время, сами свезли их в Петербург, где сироты были приняты в Шляхетский кадетский корпус».

При таинственных обстоятельствах умер и сын убитого – Пётр Григорьевич Семёнов. «Таинственная драма, приведшая к сиротству два поколение моих предков, осталась неразъясненною своевременно, и только впоследствии, после того, как я с детского возраста в течение целого 25-летия стоял лицом к лицу со всеми явлениями крепостного права, для меня выяснились причины хронически повторявшихся в течение XVIII и XIX веков убийств помещиков своими крестьянами, прекратившихся только… когда “по манию Царя” решено было бесповоротно великое дело освобождение крестьян», – писал Тян-Шанский.

Семёнов-Тян-Шанский выделял несколько непосредственных причин покушений крестьян на жизнь помещиков. Это происходило, когда последние вводили в барщинные ненавистные крестьянам работы, нередко превышающие человеческие силы. Когда заводили в своих поместьях чрезмерно суровую, неумолимую и беспощадную дисциплину и взыскания, имевшие характер истязаний. Или же когда они резко нарушали основы обычного деревенского права или, что еще хуже, совсем не признавали их, «заменяя необузданным произволом, нарушавшим даже единственный письменный закон этого права – трехдневную барщину».

И вот, когда «долготерпеливые крестьяне убеждались, что из хронического невыносимого бедствия им никакого выхода не было… дело разрешалось, наконец, общественною катастрофой, принимавшею одну из трех форм: или общественного самоуправства, или вооруженного чем попало явного бунта, или, что было всего чаще, тайного убийства помещика с сокрытием следов преступления».

Убийство помещика Кашинцева произошло в селе Чижово, Шуйского уезда. В 1792 году там умер помещик Александр Кашинцев. Накануне он, простуженный, вернулся из уездного центра, крепко выпил и лег спать. А наутро прислуга нашла его мертвым. Уездный лекарь констатировал смерть от естественных причин. Помещика похоронили.

Спустя довольно долгое время – несколько месяцев – в поместье приехали два брата Кашинцева. И почему-то эта смерть показалась им подозрительной. Братья собрали крестьян и начали собственное расследование с применением зуботычин и ударов хлыста. В итоге выбили признания из семи человек.

Братья Кашинцевы обратились в суд. Но в суде дело тут же распалось, так как все крестьяне отказались от своих показаний, сославшись на то, что дали их, будучи избиваемы.

Началось новое следствие. На этот раз основными свидетелями стали бурмистр Алексей Филиппов и камердинер Карп Ершов. Последний поначалу твердил, что видел, как убивали помещика: якобы ему на голову накинули тулуп и подушку и так задушили, что следов не осталось. Мотивом преступления была названа свирепая жестокость убитого помещика по отношению к крестьянам. Правда, потом Ершов от своих слов отказался.

Суд оказался в тупике, ведь никаких материальных улик не осталось. Прошло уже слишком много времени, и тело успело разложиться. Ну а свидетельские показания были, по меньшей мере, противоречивы. Однако крестьян всё же осудили, разделив их по степени вины на две категории: непосредственных исполнителей и тех, кто об убийстве знал, но не донес. Всего набралось девять человек. Их приговорили к разному числу ударов кнутом и ссылке в Сибирь.

Аналогичным образов несколько лет спустя – в 1801 году – в Рязанской губернии крестьяне убили помещика Кучина за то, что «лих был и часто бивал». Крестьяне ночью пробрались к нему в спальню и принялись душить Кучина подушкой. Барин проснулся, сбросил с лица подушку и кричал: «Или я вам не кормилец?!», но на это убийцы не обратили никакого внимания и закончили свое страшное дело. Потом труп вытащили из дома и сбросили в реку. Конечно, было следствие, и убийц разоблачили. Мужчины признали свою вину, а женщины отнекивались, но и их не пощадили: всех приговорили к наказанию кнутом, вырыванию ноздрей, клеймению и ссылке на каторгу.

В 1806 году князя Яблоновского в Петербурге убил кучер: он ударил барина колесным ключом, после чего задушил вожжами. Кучера казнили. Об этом случае сохранилось мало сведений, в основном мы знаем о преступлении из записок английского художника Роберта Портера, долгое время жившего в России и лично наблюдавшего казнь убийцы. Портер писал, что тот убил своего господина за «жесточайшие притеснения не только его самого, но и всех других крепостных».

В 1809 году был убит крестьянами крупнейший помещик Вологодской губернии Александр Михайлович Межаков (1753–1809), владелец прекрасного, процветающего поместья Никольское, в котором он собрал обширную библиотеку, коллекцию старинных рукописей и других редкостей.

Межаков считался уважаемым, просвещенным человеком, в молодости бывал в военных походах против Оттоманской Порты под начальством графа П.А. Румянцева. После выхода в отставку занимал в губернии многие выборные должности.

Во владение имением он вступил в 1784–1785 годах. Через 10 лет в его имении утроилось количество рогатого скота и почти в два раза увеличилось количество высеваемого хлеба. В своем поместье он построил винный, кирпичный, керамический, полотняный заводы, суконную фабрику, создал известный конный завод, занимался солеварением, ямским откупом. При усадьбе был разбит сад, выстроена оранжерея, где росли ананасы. Только крестьяне его ненавидели: они-то никаких барышей не получали. Для них процветание поместья означало лишь более жестокую эксплуатацию.

Среди дворовых двое – приказчик и дворецкий – имели свои причины ненавидеть барина. Приказчика Асикирита Николаева Межаков не раз уличал в воровстве и порол за это. Что касается дворецкого Осипа Иванова, то он был «незаконнорожденным сыном дворовой женки Елизаветы Михайловой» и двоюродного дяди Александра Михайловича, Петра Осиповича Межакова. То есть он приходился троюродным братом собственному же барину.

24 мая 1809 года Межаков поехал «утром в коляске, имея при себе лакея, в пустошь, где осматривал работы по уборке и чистке рощи. Отослав лакея для помощи рабочим при уборке сучьев, а кучера оставив при лошадях, Межаков вошел в рощу, где его и убили двумя выстрелами из ружья поджидавшие там два крестьянина: деревни Саманова, помещицы Березниковой – Денис Яковлев и деревни Крутца, помещика Зубова – Данило Ефимов». Эти двое были наняты крепостными Межакова для его убийства, причем злодеев заставили поклясться на кресте, что те ничего никому не расскажут. Однако кучер оказался на стороне барина и погнался за его убийцами. Те, будучи арестованы, назвали нескольких участников убийства. Нашлись и другие свидетели. Крестьянин Васильев рассказал, что «дня за два до убийства некоторые крестьяне разных деревень, в числе 14 человек, на улице дер. Нефедово чинили согласие на убийство своего господина за наряжаемые на них тяжкие работы и изнурения». В убийстве были замешаны приказчик и дворецкий.

Трое изобличенных соучастников убийства получили по 200 ударов кнутом, были заклеймены, у них вырезали ноздри и отправили на вечную каторгу на Нерчинских заводах. Еще пятеро после 150 ударов плетью отправились в Нерчинск в ссылку. Кроме того, шестерых крестьян наказали 40 ударами плетью, а еще пятерых отправили на вечную ссылку в Сибирь.

В том же 1809 году от топора собственного крепостного пал и екатерининский вельможа фельдмаршал Михаил Федотович Каменский – отец Сергея Михайловича Каменского, знаменитого театрала. Причина оказалась по тем временам самая прозаическая: старый помещик изнасиловал малолетнюю девочку – сестру убийцы.

Кроме того, в ходе следствия выяснилось, что в своих поместьях Каменский прослыл «неслыханным тираном». О том, каким было наказание, судить трудно. По одним сведениям, в Сибирь сослали чуть ли не всю деревню – 300 человек; по другим, ссылке подвергся лишь один убийца.

Поразительно, но даже сам поэт Василий Андреевич Жуковский откликнулся элегией на смерть гнусного развратника, причем поминал в стихах не его отвратительные склонности, а былые заслуги: «В сей та́инственный лес, где страж твой обитал, / Где рыскал в тишине убийца сокровенный, / Где, избранный тобой, добычи грозно ждал / Топор разбойника презренный…». Увы, Жуковский и сам был крепостником.

Крестьянин Фёдор Бобков тоже описывает покушение на убийство развратного помещика, правда, неудачное: «Поливанов принудил переночевать у себя жену своего камердинера. Желая отомстить барину, муж, зная привычку барина отдыхать после обеда, поставил горшок с порохом под его кровать и перед концом обеда зажег свечу и вставил ее в порох. Уходя из спальни, он прихлопнул дверь. От сотрясения свеча упала, порох воспламенился, и произошел страшный взрыв. Вышибло окна и проломило потолок и часть крыши. Из людей пострадал один только сам камердинер. Его отбросило к стене, и он найден был лежащим на полу без чувств. Следствия и суда не было, так как Поливанов этого не хотел, а камердинер был сдан в солдаты».

Поротые помещики

Если землевладелец упорно и усиленно прибегал к порке крепостных, они в ответ могли и выпороть барина. Так, например, случилось в 1840 году в Новгородской губернии, где крестьяне наказали батогами своего барина Головина. В Рязанской губернии крестьяне побили помещиков Саханова, Беттихера, Шинковского, Лихарева… Случаев было больше, но далеко не всегда помещики жаловались, опасаясь быть высмеянными. Так, исследователь Повалишин приводит рассказ о том, как крестьяне Рязанской губернии выпороли кнутом в 1856 году некоего помещика, из фамилии которого он называет лишь первые три буквы: «Нас…»[31]31
  Это может быть помещик Насонов, живший в с. Кораблино Кораблинской волости Ряжского уезда.


[Закрыть].

Прозвище «поротого камергера» получил статский советник, камергер Пётр Андреевич Базилевский (1795–1863) – помещик Хорольского уезда Полтавской губернии, принадлежавший к той же, киевской, ветви рода Базилевских, что и погибшие в селе Турбаи помещики. Он был самодуром и садистом. Своих крестьян он нагружал непосильной работой и на наказания не скупился.

Б.В. Покровский. Расправа крепостных крестьян с помещиками. 1937

Устав от издевательств, крестьяне ночью явились в господский дом, вытащили барина из постели и отвели в конюшню, где примерно наказали арапником. А потом заставили описать все произошедшее и расписаться в том, что барин никаким способом преследовать их не будет.

Два года спустя Базилевский попытался вне очереди сдать своих палачей в солдаты. Один из будущих рекрутов недолго думая отправился к уездному предводителю дворянства, рассказал об имевшей место порке и предъявил расписку барина.

Базилевский стал посмешищем. История дошла до самого императора. Николай I приказал осрамленному Базилевскому отправиться за границу и не возвращаться оттуда до особого указа.

Мемуаристка Водовозова рассказывала, что недалеко от поместья ее матери находилась усадьба, принадлежавшая трем сестрам, девицам Тончевым – Милочке, Дие и самой младшей Ляле, прозванным «три грации» или «стервы-душечки». Младшей было уже под сорок лет, а старшей за пятьдесят.

Две старшие сестры «до невероятности» любили побои и экзекуции: за самую ничтожную провинность староста в их присутствии должен был сечь провинившихся мужиков и баб, а обе они сами так часто били по щекам своих горничных и крепостных вышивальщиц, да так сильно, что те нередко расхаживали со вспухшими щеками. К тому же они были невероятно скупы и к дворовым своим относились бесчеловечно: «в жалобах на своих помещиц крестьяне постоянно упоминали о том, что они не только разорены, но и «завшивели», так как бабы не имеют времени ни приготовить холста на рубаху, ни помыть ее». Но все же не было никакой возможности разжалобить «трех граций» и обратить их внимание на «горе-горькую долюшку» крестьян. Далее Водовозова пишет: «Убедившись в этом, крестьяне стали пропадать «в бегах», проявлять непослушание сестрам, устраивать им скандалы. Однажды они поголовно наотрез отказались выйти на барскую работу не в барщинный день; власти посмотрели на это как на бунт против помещицы, и их подвергли весьма суровой каре.

Как-то раннею осенью все три сестры возвращались домой с именин часов в двенадцать ночи; они ехали в тарантасе с кучером на козлах. Было очень темно, а им приходилось версты четыре сделать лесом; когда они проехали с версту, они были окружены толпою неведомых людей: одни из них схватили под уздцы лошадей, другие стягивали кучера с козел, третьи вытаскивали из экипажа сестер. Кучера и Лялю перевязали, завязали им рот и оттащили в сторону, не дотронувшись до них пальцем за все время последовавшей расправы. Дию сильно выпороли, а старшую, предварительно сорвав с нее одежду, подвергли жестоким и позорным истязаниям. Узнать лица нападавших не было возможности, так как на их головах, насколько могли рассмотреть сестры, когда те наклонялись над ними, были надеты мешки с дырками для глаз, а несколько слов, которые были ими произнесены, указывали на то, что у них за щеками наложены орехи или горох. После расправы нападавшие набросили на Милочку сорванную с нее одежду и оставили лежать на земле, а сами разбежались. Ошеломленные барышни не могли кричать. Наконец младшей как-то удалось избавиться от повязки, стягивавшей рот, и она начала звать на помощь. Долго ее крики оставались тщетными; наконец один помещик, возвращавшийся ночью домой с тех же именин, на которых присутствовали и сестры, проезжал поблизости места их «казни», услышал крик, и только вследствие этого несчастным не пришлось заночевать в лесу.

У Милочки оказался до такой степени глубокий обморок, что она пришла в сознание лишь на короткое время уже в своей кровати, после чего немедленно тяжело заболела. Несколько недель она лежала при смерти, и хотя все в уезде очень скоро узнали о происшествии, но, ввиду того что сами сестры не заявляли о случившемся, местные власти не принимали никаких мер к обнаружению преступников, полагая, что пострадавшие из конфузливости желают потушить скандальное дело. Между тем это было не совсем так: Эмилия Васильевна, одна распоряжавшаяся и командовавшая всем и всеми, находилась в таком состоянии, что с нею нельзя было говорить о чем бы то ни было, а Дия не знала без приказания сестры, как поступить в этом случае, так как привыкла делать только то, на что указывала ей Милочка. Но, оправившись, старшая сестра пришла в ужас, что не было сделано заявления о случившемся, и, наоборот, решила дать делу как можно более громкую огласку. Она не только известила об этом местное начальство, но все три сестры решили предстать самолично перед уездным предводителем дворянства, а затем и перед губернатором. Рассказывали, что как только у одного из них Милочка доводила свой рассказ до того места, как «разбойники» начали срывать с нее одежду, все три сестры вскакивали с своих мест, бросались друг другу в объятия и начинали рыдать».

Дело «о злонамеренном нападении на сестер Тончевых и о жестоком избиении двух старших из них» было заведено, но, быть может потому, что Милочка успела вооружить против себя всех властей, следствие велось кое как, и преступники так и не были обнаружены».

Впрочем, иногда попытки проучить садистов оборачивались трагедиями. Так случилось в имении отставного ротмистра Евреинова в Боровичском уезде Новгородской губернии. Крепостными там командовал управляющий Септимий Мирецкий, который безжалостно их эксплуатировал, а за малейшие провинности порол. Именно поэтому группа крестьян во главе со старостой села Засопенье Родионом Андреяновым решила, как они потом говорили, «вложить ему ума через задние ворота».

Зимним вечером они подкараулили его на пустой дороге, набросились сзади, накрыли голову тулупом, чтобы он ничего не видел, и отвезли к месту расправы к реке. Там они жестоко избили его еловыми дубинами, а потом сбросили на лед.

Несколько часов спустя, перед рассветом, его стоны услышали проезжавшие крестьяне, подобрали его и отвезли в усадьбу.

Мирецкий расправы не пережил, но перед смертью успел рассказать, что били его крестьяне, лиц которых он не разглядел. Но расследование быстро установило виновных.

Крестьяне каялись и твердили, что хотели только поколотить Мирецкого, а не убивать, но не рассчитали. Староста Андреянов, понимая, что его, как зачинщика, ждет самое суровое наказание, из-под ареста бежал, и найти его так и не смогли. Все остальные отправились на каторгу.

Подобных случаев было немало, есть они и в мемуарах Бобкова: «Много говорили тоже о случае с генералом фон Менгденом. Он любил очень сечь людей. Поэтому каждый день искал случая, чтобы придраться к кому-нибудь, разумеется, находил предлог и порол. Наконец все люди его остервенились. В один день, когда он пришел в конюшню смотреть, как будут сечь повара, человек 12 дворовых набросились на него, связали и стали сечь. Он стал умолять освободить его от наказания. Его отпустили, когда он дал слово, а затем и подписку, что с этого дня он никого наказывать не будет. Об этом случае он никому не говорил и больше уже людей не сек».

А вот что Бобков писал о рязанских помещиках: «Говорил, что помещик Еропкин, кроме оброка с крестьян, брал столько, сколько хотел. Как только узнавал, что у кого-нибудь заводились деньги, сейчас же придирался к какому-нибудь случаю и брал выкуп, то за освобождение от обучения башмачному мастерству, то за освобождение от житья при дворе. Один из его крестьян занимался извозом и имел до 30 лошадей. Он постоянно был в отлучке и редко приезжал домой к братьям, которые тоже были хорошие, исправные мужики. Приехал он как-то домой во время поста и узнал от старосты, что барин не только не даст ему больше паспорта, но даже хочет отобрать лошадей. Задумался мужик, посоветовался с братьями и решил уехать немедленно без паспорта. Братья поехали его провожать. Не успели они целым обозом отъехать верст пять, как их догнал барин с дворовыми. Барин начал было бить хлыстом мужика, а тот хватил его дубиною так, что тот упал без чувств. Начался было суд, который, однако, приостановлен по желанию предводителя дворянства.

Помещик же Волховской очень любил девушек и не пропускал ни одной. У него было правило, что выходившая замуж девица в первую ночь должна была идти на поклон к барину. Случилось, что вышла одна замуж за смелого парня, и он ее после венца не пустил к барину, несмотря на присылку за нею сначала старосты, а потом лакея. Барин, рассерженный неповиновением, сам прибежал за бабой. Муж отдул барина плетью и на другой же день был отправлен в город и сдан в солдаты».