Текст книги "Крепостное право"

Автор книги: Мария Баганова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Ненаказанные помещики

Императрица Екатерина Великая доподлинно знала, сколь чудовищна бывает жестокость помещиков, граничащая с безумством. Она вспоминала указ Петра I от 1722 года[15]15
  «Об опеке над жестокими помещиками», «О запрете принуждать крестьян к браку против их желания», «О запрете держать крестьян в сыске за господские долги».


[Закрыть], который постановил, чтобы «безумные и подданных своих мучащие были под смотрением опекунов» – то есть уравнял маниакальную жестокость помещиков и помрачение рассудка. «По первой статье сего указа чинится исполнение, а последняя для чего без действа осталась, не известно», – сетовала Екатерина.

Безумных помещиц, подобных Салтычихе, было немало. Чудовищной жестокостью «прославилась» княгиня Александра Козловская. О ней сведений меньше, потому что никакого следствия по делу о ее бесчинствах не было. Рассказал о ее гнусностях француз, долгое время живший в России, Шарль Франсуа Массон. Он пробыл в России примерно с 1789 года, когда начал службу у графа Салтыкова адъютантом, и до 1796 года, когда его выдворил в Курляндию Павел I; причем жена и дочка мемуариста остались в России.

По словам Массона, княгиня Александра Владимировна Козловская, дочь генерал-поручика князя Долгорукова, «олицетворяла в себе понятие о всевозможных неистовствах и гнусностях». «Это была женщина громадных размеров по росту и тучности, и похожа на одного из сфинксов, находимых… среди памятников Египта», – записал в своих воспоминаниях Массон.

Ее семейная жизнь не сложилась: выдали ее замуж без всякой любви за человека, который ей вовсе не нравился, – низкорослого и щуплого князя Якова Алексеевича Козловского. Так что вместе они смотрелись довольно комично. Да и характерами они друг другу не подходили: Александра Владимировна была женщиной грубой, властной и громкоголосой, а Яков Алексеевич, напротив, отличался тихим нравом, любил подолгу сидеть в домашней библиотеке или гулять по парку. Однако дети у них родились. Детям наняли гувернантку – миловидную, добрую француженку, которая покорила сердце князя. Князь поселил любовницу во флигеле, и она родила ему еще четверых детей. Александра Владимировна гневалась, устраивала супругу скандалы, и он предпочел съехать из фамильной усадьбы вместе с любовницей и незаконнорожденными детьми. Александра Козловская осталась в усадьбе одна. Свою злобу и досаду она вымещала на крепостных: наказания, которым княгиня подвергала своих слуг, носили характер извращенной жестокости. Она приказывала раздевать людей догола и натравливала на них собак. Массон писал о том, как она наказывала своих служанок: «Прежде всего, несчастные жертвы подвергались беспощадному сечению наголо; затем свирепая госпожа, для утоления своей лютости, заставляла класть трепещущие груди на холодную мраморную доску стола и собственноручно, со зверским наслаждением, секла эти нежные части тела. Я сам видел одну из подобных мучениц, которую она часто терзала таким образом и вдобавок еще изуродовала: вложив пальцы в рот, она разодрала ей губы до ушей…»

Жуткие легенды ходили о помещике Пензенской губернии Николае Еремеевиче Струйском, чья усадьба располагалась в селе Рузаевка. Богатый барский дом был возведен по чертежам самого Растрелли. Постройка потребовала больших затрат: за одно только железо для кровли Струйский отдал одному купцу свое подмосковное имение с 300 крепостными крестьянами. В верхнем этаже своего великолепного деревянного дома он устроил кабинет, названный им «Парнасом», в котором он писал свои стихотворения и в который, кроме дочери, никого не пускал, «дабы не метать бисера перед свиньями».

С одной стороны, Струйский был один из самых образованных людей своего времени: он покровительствовал Рокотову, завел в своем имении прекрасную типографию, где печатал книги с иллюстрациями и на отменной по качеству бумаге. Он сам писал стихи, которые, впрочем, современники находили на редкость бездарными. Стихи он посвящал двум своим женам, обе они считались признанными красавицами:

 
Ерот в мой век меня любил,
Еротом жизнь мою прельщаю,
Ерот в мой век меня любил,
Ерот мне в грудь стрелами бил;
Я пламень сей тобой, Сапфира, ощущаю!
 

Сапфирой Струйский прозвал свою вторую супругу – Александру Петровну.

Кн. И.М. Долгорукий, одно время пензенский губернатор, знавший Струйского лично, в своих «Записках» рассказывает о нем следующее:

«Вообще С. представлял тип помещика-самодура, тип, выросший и роскошно развившийся на почве крепостного труда: одевался чрезвычайно странно, носил какую-то своеобразную смесь одежд разных времен и различных народов; чтобы убить свободное время, прибегал ко всяким эксцессам; с крепостными обращался жестоко, производил над ними различные эксперименты, иллюстрацией чему может служить хотя бы его своеобразная и часто повторявшаяся затея, состоявшая в том, что в своем воображении он создавал какое-либо преступление, намечал некоторых из своих крестьян в качестве обвиняемых, учинял им допросы, вызывал свидетелей, сам произносил обвинительную и защитительную речи и наконец выносил приговор, присуждая «виновных» иногда к очень суровым наказаниям; если же крестьяне не хотели понимать барской затеи и упорно отказывались сознаться в приписываемых им преступлениях, они подвергались иногда даже пыткам. Разумеется, что при таких условиях среди крепостных бродило недовольство своим помещиком, и Струйский боялся за свою жизнь, страшился покушений и в своем «Парнасе» держал наготове целую коллекцию всевозможного оружия».

Рассказывали, что в подвале у Струйского располагалась коллекция разнообразных орудий пыток. А еще самодур-помещик любил «живой тир»: крепостных жертв приводили в обширный подвал, где они должны были бегать от стенки до стенки, крякая, словно утки, в то время как Струйский стрелял. Поговаривали, что так лишились жизни две сотни его крепостных.

Еще хуже был шотландец на русской службе Отто Густав Дуглас (1687–1771), генерал-губернатор Финляндии и губернатор Ревельской губернии. Был награжден орденом Святого Александра Невского. Известно, что по отношению к финским крестьянам он был крайне жесток и депортировал тысячи финнов в Россию, чтобы использовать их в качестве рабочей силы.

По отношению к своим крепостным Дуглас был садистски жесток: сначала Отто Густав собственноручно порол крестьян, а потом засыпал свежие раны порохом и поджигал. Вопли несчастных приводили его в восторг. Эту дикую забаву он называл «жечь фейерверки на спинах».

В 1760 году суд приговорил его к пожизненному заключению – не за обращение с крепостными, а за убийство некоего капитана. Но на деле он наказания избежал и отделался трехнедельными работами в Летнем саду в Петербурге.

В самом центре Москвы на высоком холме красуется прекрасный дворец – «дом Пашкова». Его владелец, Егор Иванович Пашков, был помещиком Тамбовской губернии. Там он вел себя истинным извергом, как сообщает нам мемуарист князь Пётр Владимирович Долгоруков: «У него, между прочим, был обычай: сечь людей «на трубку» или «на две трубки». Это значило, что человека секут, пока Пашков выкурит трубку или две трубки! Крестьяне однажды ночью подожгли у него дом таким образом, что одна из дочерей его не успела спастись и сгорела».

Князь Долгоруков приводит рассказ своего деда о том, как тот однажды летом заехал на петербургскую дачу к княгине Голицыной, жене фельдмаршала. «Ах, князь, как я вам рада, – встретила она его, – дождь, гулять нельзя, мужа нет, я умирала от скуки и собиралась для развлеченья велеть пороть моих калмыков». Княгиня была рожденная Гагарина, кавалерственная дама, сестра графини Матюшкиной, личного друга императрицы Екатерины II. В ее салоне собирался цвет лучшего общества Петербурга.

А другой мемуарист, майор артиллерии Данилов, рассказывал о своей тетушке, тульской помещице – вдове. Она не знала грамоты, но каждый день, раскрыв книгу, всё равно какую, читала наизусть, по памяти, акафист Божией Матери. Она была охотница до щей с бараниной, и когда кушала их, то велела сечь перед собой варившую их кухарку – не потому, что она дурно варила, а так, для возбуждения аппетита.

В старинной мемуарной литературе можно найти пугающие истории о самом бесчеловечном обращении с крепостными. Так, Андрей Тимофеевич Болотов (1738–1833) – русский писатель, мемуарист, философ-моралист – с возмущением рассказывает о «сущем варварстве одной нашей дворянской фамилии», делающем «пятно всему дворянскому корпусу».

История эта, относящаяся к 1770-м годам, такова: «…господин отдавал одну девку в Москву учиться плесть кружева. Девка скоро переняла и плела очень хорошо; но как возвратилась домой, то отягощена была от господ уже слишком сею пустою и ничего не значащею работою и принуждена была всякий вечер до две свечи просиживать. Сие подало повод к тому, чтоб она ушла прочь в Москву и опять к мастерице своей; но ее отыскали и посадили в железы и в стуло[16]16
  Железо – кандалы; стуло – обрубок, к которому приковывали колодников.


[Закрыть] и заставили опять плесть. Через несколько времени освобождена она была по просьбе одного попа, который ручался в том, что она не уйдет. Но как девка сия была только 17-ти лет и опять трудами отягощена слишком, то отважилась она опять уйтить; но, по несчастию, опять отыскана и уже заклепана в кандалы наглухо, а сверх того надета была на ее рогатка[17]17
  Рогатка – это железный ошейник с рогами, не позволявшими человеку преклонить голову.


[Закрыть], и при всем том принуждена была работать в стуле, кандалах и рогатке и днем плесть кружева, а ночевать в приворотней избе под караулом и ходить туда босая.

Сия строгость сделалась, наконец, ей несносною и довела ее до такого отчаяния, что она возложила сама на себя руки и зарезалась; но как горло не совсем было перерезано, то старались сохранить ее жизнь, но, разрубая топором заклепанную рогатку, еще более повредили, так что она целые сутки была без памяти. Со всем тем не умерла она и тогда, но жила целый месяц и, хотя была в опасности, но кандалы с нее сняты не были, и она умерла наконец в них, ибо рана, начав подживать, завалила ей горло».

Чудовищная история! Просвещенный и гуманный Андрей Тимофеевич возмущается: «Вот какой зверский и постыдный пример жестокосердия человеческого! И на то ль даны нам люди и подданные, чтоб поступать с ними так бесчеловечно! И как дело сие было скрыто и концы с концами очень удачно сведены, то и остались господа без всякого за то наказания. Мы содрогались, услышав историю сию, и гнушались таким зверством и семейством сих извергов, так что не желали даже с сим домом иметь и знакомства никогда!»

Но при этом буквально через несколько страниц своих воспоминаний без всякого стеснения он рассказывает о том, как сам наказывал своих крепостных. Вины за собой Андрей Тимофеевич никакой не ощущал.

История эта примечательна тем, что крепостные были не простые мужики, а грамотные, с хорошим образованием: столяр, музыкант…

«Был у меня в доме столяр Кузьма Трофимович, – говорит Андрей Тимофеевич, – человек по рукомеслу его очень нужный и надобный, но пьяница прегорький. Как ни старался я воздержать его от сей проклятой страсти, но ничто не помогало, но зло сделалось еще пуще».

Крепостные люди, получившие образование, оказывались в крайне невыгодной ситуации: их разум развивался достаточно, чтобы осознать ужас и гнусность своего социального положения, свое бесправие, но вот изменить что-либо они в подавляющем большинстве случаев были не в силах. Очевидно, именно это чувство и было причиной беспробудного пьянства несчастного столяра. Увы, алкоголизм его принял крайние формы.

«К пьянству присовокупилось еще и воровство, – сообщает Болотов. – Ибо как пропивать было нечего, то принялся он красть и всё относить на кабак. Уже во многих воровствах был он подозреваем, уже пропил он весь свой инструмент, уже обворовал он всех моих дворовых людей, уже вся родня на него вопияла, а наконец дошло до того, что начала с скотского двора пропадать скотина. Не один раз я уже его секал, не один раз сажал в рогатки и в цепь, но ничего тем не успел. Словом, дошло до того, что я не знал, что мне с ним делать; ибо жалел его только для детей его. Один из них был моим камердинером, грамотный, умный и мне усердный малый, и лучшим моим человеком – самый тот, о котором при описании моего последнего путешествия упоминал я под именем Фильки и который всюду езжал со мною».

Обратите внимание: своего камердинера Болотов звал Филькой, в этих же «Записках» другого своего работника – Абрашкой. То есть обращаться к крепостным уничижительными именами-кличками было в порядке вещей.

Андрей Тимофеевич продолжает: «Другой, по имени Тимофей, служил при моем сыне, был сущий гайдук и малый ловкий и проворный; а третий, по имени Сергей, был в музыке моей первым флейтраверсистом[18]18
  Флейтраверс – деревянный духовой музыкальный инструмент.


[Закрыть], но обоих тех меньше и также малый неглупый и ко всему способный. Все сии дети казались смолоду очень хороши; но как оба первые повозмужали, то, к сожалению моему, оказалась и в них такая ж склонность к питью; а притом еще замечено злобнейшее сердце. И сии-то молодцы подали мне повод к помянутой досаде и беспокойству. Так случилось, что, за несколько пред тем дней, надобно мне было отца их опять унимать от пьянства и добиваться о последней пропаже в доме и до того, откуда берет он деньги на пропой? Посекши его немного, посадил я его в цепь, в намерении дать ему посидеть в ней несколько дней и потом повторять сечение понемногу несколько раз, дабы было оно ему тем чувствительнее, а для меня менее опасно; ибо я никогда не любил драться слишком много, а по нраву своему, охотно бы хотел никогда и руки ни на кого не поднимать, если б то было возможно; и потому, если кого и секал, будучи приневолен к тому самою необходимостью, то секал очень умеренно и отнюдь не тираническим образом, как другие. Большой сын его был сам при первом сечении и казался еще одобрявшим оное и бранящим за пьянство отца своего. Может быть, думал он, что тем тогда и кончится. Но как чрез несколько дней привели его опять ко мне по случаю, и мне вздумалось еще его постращать, – как вдруг оба сынка его скинули с себя маску и, сделавшись сущими извергами, не только стали оказывать мне грубости, но даже дошли до такого безумия, что один кричал, что он схватит нож и у меня пропорет брюхо, а там и себя по горлу; а другой и действительно, схватя нож, хотел будто бы зарезаться. По всему видимому, так поступать научены они были от своего родимого батюшки, ибо самим им так вдруг озлобиться было не за что и ненатурально. Но как бы то ни было, но меня поразило сие чрезвычайно».

Заметьте, Болотов вовсе не считает неприличным или обидным для своих дворовых то, что он сечет престарелого отца на глазах у сыновей. Их отчаянная реакция на происходящее вызывает у него недоумение и даже гнев: «Я вытолкал их вон и имел столько духа, что преоборол себя в гневе и стал думать о сем с хладнокровием. Тогда, чем более стали мы о сем думать, тем опаснее становиться сие дело: вышло наружу, что они во все те дни, как змеи, на всех шипели и ругали всех, и даже самого меня всеми образами. Словом, они оказались сущими злодеями, бунтовщиками и извергами, и даже так, что вся дворня ужаснулась. Они думали, что дело тем и кончилось, что они меня тем устрашили и напугали; однако, я и сам умел надеть на себя маску. Они, повоевав и побуянив, разошлись: один пошел спать на полати, а другой отправился в город попьянствовать, ибо думал, что он уже свободен сделался и мог что хотел предпринимать и делать. Я же, между тем, посоветовав кое с кем и подумав, как с злодеями сими поступить лучше, велел их перед вечером схватить невзначай и, сковав, посадить их в канцелярии на цепь. Мы опасались, чтоб они в самое сие время не сделали бунта и мятежа и чтоб не перерезали кого. Однако, мне удалось усыпить их мнимым своим хладнокровием и спокойным видом, и оба храбреца увидели себя, против всякого их чаяния и ожидания, в цепях и под строгим караулом в канцелярии».

Происшествие раздосадовало Андрея Тимофеевича и вызвало у помещика немалое беспокойство: «Видел я, что мне обоих сих молодцов держать при себе было впредь уже не можно, а и сделать с ними что – я не ведал. Видел я, что оба они навсегда останутся мне злодеями, но чем тому пособить не предусматривал. В рекруты их отдать не только было жаль, но для них было бы сие и наказание очень малое, а надобно было их пронять и переломить их крутой, злодейский нрав; а хотелось и сберечь их, буде можно. Итак, подумавши-погадавши, расположился я пронимать их не битием и не сечением, которое могло б увеличить только их против меня злобу, а говоря по пословице, не мытьем, так катаньем и держать их до тех пор в цепях, на хлебе и воде, покуда они, поутихнув, вспокаются и сами просить будут помилования; а сие кроткое средство и произвело то в скором времени. Они не просидели еще недели, как цепи, по непривычке, так не вкусны им показались, что они, вспокаявшись, заслали ко мне обоих моих секретарей, тазавших[19]19
  То есть бранивших (устар.).


[Закрыть] их в канцелярии ежедневно, с уничиженнейшею просьбою о помиловании их и с предъявлением клятвенного обещания своего впредь таких глупостей не делать, а вести себя добропорядочно. А я того только и дожидался и потому охотно отпустил им их вину и освободил из неволи».

Болотов чрезвычайно гордился тем, как ему удалось усмирить своих крепостных. Далее он с удовольствием рассказывает: «Они и сдержали действительно свое обещание, и впоследствии времени обоими ими были мы довольны, хотя судьба не дозволила нам долго ими и усердием их к нам пользоваться; ибо года два после того старший из них, занемогши горячкою, умер, и мне не только тогда было его очень жаль, но и поныне об нем сожалею; а и второй, прослужив несколько лет при моем сыне и будучи уже женат, также от горячки кончил свою жизнь. Что ж касается до негодяя отца их, то он многие еще годы после того продолжал мучить и беспокоить нас своим пьянством и беспорядками, покуда наконец после долговременного моего отсутствия, заворовавшись однажды и боясь, чтоб ему не было за то какого истязания, не допуская себя до того, лишил чрез удавление сам себя поносной и развратной своей жизни».

Саратовский помещик Виктор Антонович Шомпулев (1830–1913), опубликовавший свои записки в «Русской старине» под названием «Провинциальные типы сороковых годов»[20]20
  Впоследствии они публиковались отдельной книгой как «Записки старого помещика».


[Закрыть], упоминает случай, как его сосед некто Г. приказал схватить шомпулевского крепостного и долго кунать его в реку без остановки только за то, что тот, случайно проходя мимо, помешал ему затравить лисицу. Не довольствуясь этим наказанием, Г. потом велел своим подручным сечь несчастного через мокрый мешок – чтобы не осталось явных следов.

Русский и советский историк Инна Ивановна Игнатович, занимавшаяся исследованием крепостного права, в 1925 году опубликовала книгу, в которой собрала массу дичайших примеров «дикого барства». Вот только некоторые из них.

Помещик Рязанской губернии Суханов взял с собой на охоту двенадцатилетнего крепостного. А тот просмотрел зайца, и заяц ускользнул от охотников. Суханов сначала ударил мальчишку ружейным прикладом, потом принялся избивать его ногами, приговаривая: «Подыхай, скотина!». После такого избиения ребенок не смог подняться, Суханов сначала посадил его на дрожки, чтобы довезти до деревни, но, заметив, что мальчик не может самостоятельно сидеть, столкнул его на землю. Ребенка все же кое-как довели до дома, где он, проболев два дня, умер.

Помещик Наровчатовского уезда Леонтьев, избивая крепостную женщину, убил насмерть четырехлетнего ребенка, которого она держала на руках. Отец мальчика пытался жаловаться в суд – но его жалоба осталась без последствий.

У другого помещика крестьянский мальчик зашиб камнем ногу борзой собаки. На следующий день барин взял ребенка на охоту. Барин велел мальчика раздеть и пустил бежать по полю нагим, словно зверя, а свору собак пустил за ним. Конечно, собаки тут же догнали ребенка, но отпустили его то ли потому что не были притравлены на людей, то ли потому, что их отогнал сам помещик. Но затем дикая забава повторилась еще и еще раз… О происходящем услышала мать мальчика и, прибежав к месту дикой охоты, кинулась наперерез и схватила сына в охапку. Но крестьянку оттащили и продолжили мучение. Женщина от ужаса помешалась и вскоре умерла.

Мемуарист граф Михаил Дмитриевич Бутурлин рассказывал о помещике Г. из Калужской губернии, который сек своих крепостных с промежутками: посечет – даст отдохнуть, а то и чарку нальет – а потом снова сечет. Одну крепостную девушку он сек, а в промежутках забавлялся «циничными с нею поступками».

Екатеринославский помещик Синельников не обращал внимание на ледостав и ледоход на Днепре, заставляя своих крестьян ходить через реку, когда лед еще или уже был некрепок. Каждую весну тонуло около 18 человек.

Мемуарист Шомпулев рассказывал о помещике Н., который заставлял своих крестьян во время вьюги, заметавшей следы, воровать соседское сено. Если неумелые воры попадались, он их сек.

Смоленский помещик Каленов до смерти засек своего кучера за то, что тот опрокинул экипаж. О таких случаях пишут многие мемуаристы. Вообще, как выяснил историк и писатель Мордовцев, изучавший архивные дела Саратовской губернии, засечение насмерть являлось совершенно рядовым, будничным явлением.

А вообще помещики по части изобретательности в делах наказаний могли бы соперничать даже со средневековыми инквизиторами. В одной только Саратовской губернии в архивных делах упоминаются: розги, шпицрутены, кнут, палки, битье по зубам каблуком, бритье полуголовы или полубороды, подвешивания за руки или за ноги на шест, вывертывание и вправление вывихнутых членов, подвешивание «уточкой» – то есть за связанные руки и ноги на шест; шейные железа – то есть рогатки; «конские кандалы» и «личные сетки» – то есть сетки на лицо для пытки голодом; ставление сургучной печати на голое тело, опаливание волос на голове и прочих местах… А в Рязанской губернии помещиками употреблялся специальный «щекобит» – приспособление, чтобы давать крестьянам пощечины, «не марая белые барские ручки о хамские щеки».

Саратовский помещик Жарский в 1827 году предстал перед судом за то, что зверски мучил своих крестьян, а старосту Платона Иванова забил до смерти. Во время следствия выяснились отвратительные подробности пыток, которым помещик подвергал своих крестьян. По большей части они заключались в очень тугом связывании в крайне неудобных позах, так что члены опухали от застоя крови и лимфы, и в лишении пищи и воды. В таком положении несчастных еще и немилосердно секли. Следствие длилось три года и закончилось почти ничем: помещика приговорили к покаянию.

А вот другой помещик той же губернии придумал так называемую «горячую рубашку» – то есть рубашку наподобие смирительной из грубой шерсти с нарезанным конским волосом, который впивался в тело. Еще он любил на несколько дней привязывать крепостных к жесткой кровати, лишая их возможности двигаться. Не поить, не кормить их, а для увеличения страданий ставить рядом с кроватью горячие ароматные блюда.

Сажали крепостных в специальные карцеры, кишевшие клопами, которых там нарочно разводили. Привязывали обнаженными к «комарням» – столбам близ болот.

В 1846 году было начато дело помещицы Стоцкой Минской губернии, забившей насмерть деревенского мальчика и девушку. Она кусала своих людей, душила их, немилосердно била, устроив даже в усадьбе специальную комнату для пыток, в которой было два железных пробоя: один на потолке, другой – в стене. Несчастных подвешивали и растягивали на них для наказаний. Не довольствуясь этим, Стоцкая жгла своих крестьян каленым железом, заставляла их есть дохлых пиявок, лила им за шиворот кипяток, а женщин во время дойки коров заставляла носить конскую узду, потому что злобной самодурке пришло в голову, что они сосут молоко из вымени.

Свирская, жена предводителя дворянства, дело о которой по жалобе крестьян на жестокое обращение было начато в 1853 году, совершала такие жестокости, что с трудом верится их возможности. Посылая дворовых девок за водою за две версты в одном платье во всякую погоду, она заставляла их пить принесенную воду с мылом, если она казалась ей не из того колодца. Она заставляла крепостных пить собственную мочу, есть свой или принесенный кал. Провинившихся она заставляла есть протухлые яйца, била арапником до ран, сажала обнаженных на лед или снег, катала по льду и по снегу без всякой одежды, заставляла девочку Сиклетию есть кирпич, битое стекло (от чего та умерла), бумагу, кости, обливала на морозе холодною водою; другую девочку заставляла есть наполовину обрезанную косу.

На дворе у нее жила волчица, которую она напускала на провинившихся. У одной крепостной женщины на теле насчитали 30 ран, нанесенных этой волчицей. У другой раны долго не заживали, и помещица объявила это ее виной и приказала дополнительно высечь несчастную.

У большинства помещиков было обычным делом посадить крестьянина на цепь на несколько дней и не давать ему ни есть, ни пить.

Крайней жестокостью отличалась княгиня Трубецкая, помещица Тамбовской губернии. Она надевала на своих крестьян рогатки, немилосердно секла их, наказывала кнутом, порой после наказаний они умирали.

Одного крестьянина, который во время недорода, отлучился из деревни для сбора подаяния, Трубецкая приказала заковать в кандалы. В таком положении он стал работать медленнее, за что был неоднократно бит палкой самой княгиней, а потом жестоко избит кнутом, от чего умер.

Александр Дмитриевич Любавский во второй томе книги «Русские уголовные процессы» разбирает дело поручика Ивана Карцова, возникшее в 1852 году по поводу самоубийства крестьянского мальчика Белика. Он что-то украл, а потом «зарезался», то есть перерезал себе горло из-за страха перед наказанием. Дворовые Ивана Карцова дали показания, что помещик обращался со своими крестьянами крайне жестоко. К тому же при обыске были найдены в господском доме три железные цепи; были также, по словам крестьян, кандалы и рогатки, но Карцов успел спрятать их до обыска.

Помещик Карцов имел обыкновение заковывать крестьян в кандалы и сажать их на цепь, освобождая только для исполнения каких-либо работ. Они проводили в таком ужасном положении годы и часто прямо на цепи и умирали. Так погиб крестьянин Яков Яковлев, проведший в кандалах три года, а на ночь его приковывали к столбу.

Когда несчастный умер, к его телу даже не пустили его жену и похоронили Яковлева без священника.

Не желая убивать своих крепостных, Карцов распоряжался сечь их порциями. Одного крестьянина в продолжении Великого поста приказано было высечь 16 раз, каждый раз по сто ударов. После сечения помещик спрыскивал раны «острой водкою», настоянной на перце, а в ответ на вопли крестьян только посмеивался.

Сына Яковлева Ивана во время молотьбы помещик избил собственноручно цепом и заковал в кандалы. Мать умолила помещика отдать сына ей, и тот отдал – прямо в кандалах. Разорвав на парне одежду, так как штаны нельзя было снять из-за кандалов, мать посадила его в теплую ванну, потом ухаживала за ним и, как ей показалось, выходила. Однако Карцов снова потребовал Ивана к себе и снова избил, от чего молодой крестьянин спустя три дня умер.

Склонен Карцов был и к разврату. Неоднократно он велел приводить к нему «в баню» девок и молодых баб. Одного крестьянина, Тимофея Шраменко, он прямо среди улицы избил обнаженной саблей за то, что тот не привел к нему на ночь девки.

Мать этого Тимофея – крестьянка Евдокия была прикована на господской кухне за ногу к столбу в течение пяти лет и носила рогатку. Иногда ее расковывали, но чаще всего только для того, чтобы наказать – высечь. А еще помещик часто бил ее палкой – без вины, просто для собственного развлечения. Однажды после такого наказания Евдокия сбежала и, как была – в рогатке, пошла к реке, чтобы утопиться. Спасли ее подоспевшие односельчане.

Другая крестьянка, Дроботенкова, содержалась на цепи три года и все это время носила рогатку. Крестьянку Шевченкову держали на цепи два года…

Особо циничным издевательством Карцова было то, что он не отпускал наказанных крестьян молиться в церковь, не допускал к ним священника, а если они просили об исповеди, то посылал к ним еврея, который, пародируя церковный обряд, накрывал голову крестьянина полой своей одежды и велел исповедоваться.

Показаний набралось достаточно, и на сей раз жестокий насильник и убийца наказания не избег: по приговору суда его сослали на 10 лет на каторжные работы.

В том же книге Любавский рассматривает и дело помещика Дмитрия Трубицына, который подвешивал своих крестьян на перекладине за пальцы, от чего пальцы фактически отрывались. Но это дело было прекращено в связи со смертью Трубицына.

Далее идет дело помещика Анастасия Жадовского, бесчеловечно обращавшегося со своими крестьянами. Перечень его дел стандартный: избиение крестьян палками и розгами, насилие над девушками… А жене помещика Александре Свечинской суд запретил иметь прислугу из числа крепостных, так как она не могла себя сдерживать при общении с бесправными, крепостными людьми: она жгла дворовых свечами и выдирала им волосы, колотила их палками так сильно, что палки ломались.

Но особо отличились тамбовские помещики Кашкаровы. Барщина в их поместье длилась пять дней, причем Кашкаров сам наблюдал за работами, и если ему казалось, что кто-то ленится – он наказывал крестьянина плетью. Практиковалось и наказание кнутом. Одного крепостного Кашкаров высек в течение Великого поста 16 раз, каждый раз по сто ударов. А одной крестьянской девочке он сжег волосы на голове.

Барыню Кашкарову порой называли «второй Салтычихой». У нее была своя мера наказаний мужчинам и женщинам: мужчинам – 100 ударов кнутом, женщинам – 80. Причем кнутом орудовала сама Кашкарова, явно получавшая от этого удовольствие.

Причины для наказаний были следующие: повар не так опалил свинью, суп пришелся барыне не по вкусу, в ботвинье было мало луку.

Крестьяне боялись Кашкаровых как огня, и если они приезжали в какую-то из своих деревень, то и мужики, и бабы разбегались кто куда, лишь бы не попасться им на глаза. Начато было даже дело, в 1847 году Кашкаров был взят под надзор полиции, а его имения отданы в опеку. Примечательно, но другие тамбовские дворяне сочувствовали изуверам.

Увы, помещиков-садистов была немало. Но хуже всего то, что их крайняя жестокость вовсе не считалась чем-то из ряда вон выводящим. Под суд попадали лишь откровенные изуверы.

А то, что при осмотре своих полей, барщинных работ помещики обыкновенно возили с собой розги и палачей, которые должны были тут же, на месте, сечь нерадивых работников, – это считалось нормой. Некоторые притравливали на людей своих собак и спускали их на тех крепостных, которые, как им казалось, ленились.

Не отставали от помещиков и их управляющие. Управляющий имениями помещика М. на юго-западе Украины по фамилии Матусевич был настоящим садистом: он забавлялся тем, что испытывал, есть ли что-то, что невозможно вытерпеть человеку. Так, он сажал человека в очерченный на земле круг и приказывал его сечь, а ему самому – считать удары, не сдвигаясь с места. Если несчастный сбивался со счета или шевелился, то порка начиналась сначала.