Текст книги "Крепостное право"

Автор книги: Мария Баганова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Крепостные гаремы

«Вообще предосудительные связи помещиков со своими крестьянками вовсе не редкость. В каждой губернии, в каждом почти уезде укажут вам примеры… Сущность всех этих дел одинакова: разврат, соединенный с большим или меньшим насилием. Подробности чрезвычайно разнообразны.

Иной помещик заставляет удовлетворять свои скотские побуждения просто силой власти и, не видя предела, доходит до неистовства, насилуя малолетних детей… другой приезжает в деревню временно повеселиться с приятелями и предварительно поит крестьянок и потом заставляет удовлетворять и собственные скотские страсти, и своих приятелей», – писал А.П. Заблоцкий-Десятовский

Сельский священник рассказывал о помещике, имя которого он сократил до Н.И-ч Б. Этот Н.И-ч «был настоящим петухом и до женитьбы, и после, а вся женская половина его крепостных – от млада до стара – была его курами». Вечерами барин имел обыкновение прохаживаться по деревне. Подходя к какой-нибудь избе, он легонько стучал в окно – и это значило, что красивейшая в семье должна к нему выйти.

Н.В. Неврев. Торг. Сцена из крепостного быта. 1866

Помещик Жадовский из Оренбургской губернии даже стал фигурантом следствия о растлении дворовых девушек. Он установил в своем поместье право первой ночи: разрешал крестьянам жениться только при условии, что первая ночь будет принадлежать ему. Если невесты противились – их наказывали розгами, если противились женихи – их сдавали в рекруты.

Вообще подобная практика была распространенным явлением.

Автор «Воспоминаний смоленского дворянина», напечатанных в журнале «Русская Старина» в 1895 году, рассказывал о своем дяде, помещике Кале-нове, который считал своим гаремом весь женский персонал усадьбы.

Крепостная помещика Рославлева Саратовской губернии воспротивилась приставаниям барина, да еще и пожаловалась его жене. Барыня поссорилась с супругом и уехала из деревни по каким-то делам. Ну а Рославлев приказал управляющему выдать строптивую девку замуж за деревенского дурачка – то есть за слабоумного. Управляющий пожалел девицу и нашел ей мужа поумнее. Рассвирепевший барин отдал молодого супруга в солдаты.

Но реакция барыни могла быть и иной! Так, писатель Даниил Лукич Мордовцев в очерке «Накануне воли», составленном на основании архивных документов Саратовской губернии, рассказывает, как супруга помещика Малова, узнав о том, что муж изменяет ей с крепостной, ворвалась в людскую, отрезала девушке волосы, а после, «войдя в раж», заставила ее раздеться и лучиной опалила ей «вокруг естества волосы». Мордовцев приводит много случае помещичьей распущенности и крайней жестокости. Он рассказывает, как девушек принуждали к сожительству с помещиками битьем, вождением по снегу в мороз босиком, как их заковывали в рогатки… Особенно Мордовцева возмущало то, что барская похоть распространялась даже на молодых матерей: их насильно уводили для услаждения помещика, в то время как их голодные младенцы в люльках задыхались от крика.

Наскучившую секс-рабыню помещик мог отдать в публичный дом с тем, чтобы она, торгуя собой, платила ему оброк. Об этой практике повествует путешествовавший по России прусский чиновник, экономист и писатель Август фон Гакстгаузен.

Похотливые помещики, а порой и их управляющие, считали за правило иметь свои гаремы или серали, составленные из крепостных невольниц, которых уже почти официально именовали «серальками». Вся разница между владельцами сералей заключалась в том, как именно они относились к своим невольницам. Ну и, конечно, в размере таких гаремов.

Такой гарем имел, к примеру, князь Гагарин. В его доме находились две цыганки и семь девок, «последних он растлил без их согласия», сообщает нам современник. А цыганок он держал для того, чтобы учить девок пляске и песням. Это было нужно, чтобы развлекать барина и его гостей. С девушками Гагарин обходился очень жестоко и часто наказывал их арапником[23]23
  Длинный охотничий бич или кнут.


[Закрыть]. При этом он считал нужным держать бедняжек взаперти и раз отпорол одну девушку только за то, что она смотрела в окно.

Друг Пушкина А.Н. Вульф писал о своем дяде Иване Ивановиче Вульфе: «Женившись очень рано на богатой и хорошенькой девушке, нескольколетней жизнью в Петербурге расстроил свое имение. Поселившись в деревне, оставил он жену и завел из крепостных девок гарем, в котором и прижил с дюжину детей, оставив попечение о законной своей жене. Такая жизнь сделала его совершенно чувственным, ни к чему другому не способным».

Публицист, славянофил Александр Иванович Кошелев (1812–1883) без особых эмоций сообщает, что во второй половине 1830-х годов неподалеку от их собственного имения «поселился в селе Смыкове молодой помещик С., страстный охотник до женского пола и особенно до свеженьких девушек. Он иначе не позволял свадьбы, как по личном фактическом испытании достоинств невесты. Родители одной девушки не согласились на это условие. Тогда он приказал привести к себе и девушку, и ее родителей; приковал последних к стене и при них изнасильничал их дочь. Об этом много говорили в уезде, но предводитель дворянства не вышел из своего олимпийского спокойствия, и дело сошло с рук преблагополучно».

Да и у самой помещицы Кошелевой, родственницы Александра Ивановича, крестьяне неоднократно жаловались на управляющего, который не только отягощал их сверхурочными работами, но и разлучал с женами, «имея с ними блудное соитие». Ответа из государственных органов не было, и доведенные до отчаяния люди самостоятельно управляющего отколотили. На этот раз власти отреагировали немедленно! Было проведено расследование, но, несмотря на то что обвинения в адрес управляющего подтвердились, он не понес никакого наказания и остался в прежней должности. А вот напавшие на него крестьяне были выпороты и заключены в смирительный дом.

Даже те, кого принято считать борцами за счастье народа, то есть «декабристы», по отношению к крепостным крестьянкам вели себя далеко не порядочно. Например, в деле Осипа-Юлиана Викентьевича Горского – офицера, участника войны 1812 года, неоднократно награжденного за храбрость, говорилось: «Сперва он содержал несколько (именно трех) крестьянок, купленных им в Подольской губернии. С этим сералем он года три тому назад жил в доме Варварина. Гнусный разврат и дурное обхождение заставили несчастных девок бежать от него и искать защиты у правительства, – но дело замяли у гр. Милорадовича».

Василий Иванович Семевский – русский историк либерально-народнического направления, доктор русской истории, профессор – писал, что нередко всё женское население какой-нибудь усадьбы насильно растлевалось для удовлетворения господской похоти: «Некоторые помещики, не жившие у себя в имениях, а проводившие жизнь за границей или в столице, специально приезжали в свои владения только на короткое время для гнусных целей. В день приезда управляющий должен был предоставить помещику полный список всех подросших за время отсутствия господина крестьянских девушек, и тот забирал себе каждую из них на несколько дней. Когда список истощался, он уезжал в другие деревни и вновь приезжал на следующий год».

Не отставали от своих помещиков и их управляющие: управляющий князя Кочубея по фамилии Ветвицкий растлил около двухсот крестьянских девушек. Мемуаристка Елизавета Водовозова писала о гнусном развратнике – соседском управляющем, известном как «Карла». Тех крестьянок, что противились, он заковывал в рогатки, а мужей их сажал на цепь, словно собак.

Некоторые предприимчивые помещики и помещицы даже торговали крепостными красотками, специально предназначая их для сералей.

Шарль Массон рассказывал: «У одной петербургской вдовы, госпожи Поздняковой, недалеко от столицы было имение с довольно большим количеством душ. Ежегодно по ее приказанию оттуда доставлялись самые красивые и стройные девочки, достигшие десяти – двенадцати лет. Они воспитывались у нее в доме под надзором особой гувернантки и обучались полезным и приятным искусствам. Их одновременно обучали и танцам, и музыке, и шитью, и вышиванью, и причесыванию и др., так что дом ее, всегда наполненный дюжиной молоденьких девушек, казался пансионом благовоспитанных девиц. В пятнадцать лет она их продавала: наиболее ловкие попадали горничными к дамам, наиболее красивые – к светским развратникам в качестве любовниц.

И так как она брала до 500 рублей за штуку, то это давало ей определенный ежегодный доход».

Нередко помещичья похоть сочеталась с самым откровенным садизмом. В Государственном архиве Пензенской области хранятся многие документы, повествующие о помещичьем разврате. Они не раз попадали в поле зрения советских исследователей. Так, Мокшанский уездный предводитель дворянства сообщал о том, что владелец деревни Липяги Мокшанского уезда дворянин Теплов «приказывал горничным девкам и женщинам раздеваться донага, тех же, которые из пристойности не слушались, как он, Теплов, так и жена его били кулаками и один раз за такое непослушание разбил графин об голову одной из девок – и таким образом заставляли исполнять их приказания. Раздетых девок и женщин заставляли при себе и гостях, в комнатах плясать и бегать по двору, иногда и в морозное время, всячески издевались».

В 1851 году в деревне Качим Городищенского уезда крепостная девушка Авдотья Григорьева, принадлежавшая помещице Конабеевой, умерла от побоев, нанесенный ей дочерью и зятем Конабеевой – супругами Поляковыми.

Следствие по этому делу началось потому, что местный священник отказался хоронить убитую. На следствии крестьяне показали, что помещик и помещица начали бить Авдотью с утра, то во дворе, то в комнатах господского дома, причем помещица «била ее кулаками», а помещик «арапником и кулаками, где попало». Оказалось, что Поляков «прелюбодействовал с девкой Григорьевой и девкой Васильевой» и, чтобы избежать ссоры с женой, решил забить Григорьеву насмерть. Дело закончилось ничем, суд оставил Поляковых «в подозрении».

Наличие любовницы из крепостных было общим правилом. Фёдор Бобков пишет, как, сидя на кухне, читал вслух двум дворовым девушкам журнал «Русский вестник». Одну из девушек звали Катя.

«Кате 18-й год, и она очень красива. Скоро ее будут звать Екатериной Яковлевной, так как она замечена сыном Аграфены Александровны, молодым гвардейским офицером, и ее пошлют к нему в Петербург», – спокойно замечает Бобков. Ни мнения самой Кати, ни ее родителей никто не спрашивал. Так решила барыня. Причем барыню эту сам Бобков считал очень доброй и на редкость заботливой: заметив тягу автора записок к знаниям, она давала ему деньги на билеты в театр, на галерку, само собой. «Таких господ, как моя барыня, мало. Меня чуть ли не каждый день и в театр отпускают, и позволяют зарабатывать копейку службою в двух домах», – писал о ней Бобков. Но, по его словам, эта же «добрая барыня» убежденно и с жаром доказывала своим гостям, «что рабство установлено Богом. Рабство заведено искони, и о нем упоминается и в Библии, и в Евангелии».

Гнусный развратник Лев Измайлов

Лев Дмитриевич Измайлов происходил из старого дворянского рода, вышедшего, по преданию, из Аравии. Его предки упоминаются в документах, начиная с правления Михаила Фёдоровича.

За Львом Измайловым с молодости закрепилась репутация буйного гуляки. Пользуясь своей знатностью и богатством, он позволял себе самые гнусные выходки: мог вырвать бороду мужику или опалить пейсы какому-нибудь еврею. Мог ввалиться в дом к чем-то не угодившему ему купцу и распорядиться его высечь. Впрочем, в конце XVIII века многие молодые дворяне позволяли себе подобное.

Измайлов был очень богат. По выходе в отставку в 1801 году он проживал в тульском своем имении, в селе Хитровщине. Там он ощущал себя полным властелином. Ничто не мешало ему проявлять свои дурные наклонности самым безжалостным образом. По тогдашним понятиям, всякий помещик мог делать в своих имениях почти всё, что было ему угодно.

В Хитровщине у Измайлова была обширная усадьба: барский каменный дом, сельскохозяйственные, промышленные и другие заведения и постройки, много изб и избушек, в которых помещались дворовые люди. Особый флигель с решетками на окнах предназначался для горничных девушек, то есть для наложниц Измайлова. Выйти из этого флигеля на улицу можно было, только пройдя через барские комнаты.

Зловещим местом была «арестантская» – грязное холодное помещение в 57 квадратных аршин[24]24
  Меньше 29 квадратных метров.


[Закрыть]. Тут нередко помещалось до тридцати человек из дворовых людей и крестьян, в числе которых бывали и женщины. Окно арестантской заложено было железной решеткой, в стенах были вделаны цепи.

Все остальные помещения – кухни, лазарет, богадельня, суконная фабрика, поташный, кирпичный, конский и овчарный заводы – все были грязными и запущенными.

Лазаретом называлось каменное, неотштукатуренное строение с двумя рядами больших комнат, в которых «от недостатка свободного сообщения со свежим воздухом постоянно гнездился неприятный, тяжелый запах». Аптека при лазарете была запечатана, и хотя к ней приставлен был фельдшер, однако он никого не лечил и ничем никогда не пользовал. Лазарет, по сути, служил тюрьмой.

Богадельней называлась «крестьянская, полусгнившая хижина», в которой помещались тридцать четыре женщины. «Ужасно заглянуть в сие жилище нищеты и бедствия, – сказано в акте осмотра следователями Хитровщинской усадьбы. – Стены и потолок покрыты сажею, а несчастные обитательницы – рубищами и лохмотьями. Каждая женщина имеет, за исключением необходимого прохода, не более одного квадратного аршина[25]25
  Квадратный аршин – примерно полметра.


[Закрыть] для помещения. А на содержание пищею выдается каждой по одному пуду ржаной муки на месяц».

Суконная фабрика помещалась в старом деревянном строении, «сквозь стены которого свободно проходил ветер». И здесь замечалось то же, что было повсюду в Хитровщинской усадьбе: чрезвычайная теснота, запущенность и нечистота. Сюда дворовых девушек ссылали в наказание за провинности, истинные или мнимые.

Этой же цели – наказанию крепостных – служил и поташный[26]26
  Поташ – это карбонат калия, щелочь, которую вываривают из золы и применяют для изготовления мыла или для крашения, а также в других целях.


[Закрыть] завод. Запущен он был донельзя и никакой прибыли не приносил.

На кирпичном заводе тоже резко замечались «небрежение и разрушение».

Были при усадьбе конский и овчарный заводы. Всех лошадей в Измайловском конном заводе было более тысячи голов, но ни одна лошадь не пускалась в продажу, а значит, завод приносил одни лишь убытки.

Таким образом, все хозяйство генерала Измайлова шло худо. И это несмотря на то, что генерал наблюдал за всем лично.

Единственно что псовая охота Измайлова была в великолепном состоянии. Барин так любил собак, что ценил их гораздо выше людей. Раз он поменялся с соседом: взял четыре борзые собаки и отдал четверых дворовых людей – камердинера, повара, кучера и конюха.

Другой случай, указывающий на чрезмерную любовь Измайлова к собакам, тоже замечателен: однажды, во время обеда, когда камердинер Николай Птицын из своих рук кормил барина, страдавшего подагрическими изменениями суставов руки, тот вдруг спросил Птицына и тут же прислуживавшего дворового мальчика Льва Хорошевского:

– А кто лучше: собака или человек?

Птицын отвечал, что как же, дескать, можно сравнивать человека с собакою, с бессловесным, неразумным животным. Мальчик же, всегда чрезвычайно боявшийся своего барина и совсем растерявшийся от его вопроса, пролепетал, что собака лучше человека. И за это Измайлов подарил мальчику рубль серебряный, а камердинеру Птицыну проткнул вилкой руку.

Один из крепостных Измайлова – Пармен Храбров – посчитал, что записан в крепостные не вполне законно: его дед, поляк, попал к русским в плен и был обращен в рабство. Будучи грамотным, Пармен хло-потал о предоставлении ему свободы из крепостной неволи.

Узнав об этом, Измайлов засадил его в особую комнату при лазарете, то есть в тюрьму. В этой комнате Пармен был постоянно под замком, а зимою дня по два ее не топили. При этом не отпускалось Пармену Храброву ни белья, ни верхней одежды и обуви, иногда же не давалось ему и пищи.

Пармен Храбров не раз просил прощения у Измайлова, клятвенно обещаясь отказаться навсегда от мысли ходатайствовать о свободе и уже служить помещику своему «верою и правдою». Но суровый помещик велел отвечать от своего имени Храброву, что прощения ему никогда не будет. И если бы верховная власть не обратила на Измайлова своего внимания, то дело, скорее всего, кончилось бы гибелью Храброва.

Расправа над провинившимися всего чаще производилась в самом господском доме. Измайловские камердинеры постоянно ходили с пучками розог за поясом.

Исполнителям наказаний крепко доставалось, если они не больно секли провинившихся. Один из дворовых Иван Лапкин говорил на следствии, что у него, Лапкина, «почти в том только время проходило, что он или других сек, или его самого секли».

Генерал Измайлов не церемонился наказывать – сечь и бить – людей своих даже при гостях. Несчастных часто истязали в гостиной, в кабинете, в залах, в самой барской спальне. А когда случалось, что люди эти наказывались не под барскими глазами, то их приводили к барину для того, чтобы он мог наглядно удостовериться, достаточно ли они наказаны. У иных после наказаний спины гнили по нескольку месяцев, иные, всё оттого же, долго-долго чахли в хитровщинском госпитале, иные умирали преждевременно. Недаром в измайловской дворне весьма мало было стариков.

Использовал Измайлов и другие орудия пыток. На крепостных надевали на долгое время рогатки, ножные железа, сажали их в называемые стулья – железные сиденья, оснащенные шипами и наручниками, лишавшие жертву возможности двигаться. Их приковывали на стенные цепи, у них отнимали их жалкое, скудное имущество – козу или коровенку, домашнюю птицу, их жалкие полусгнившие домишки, даже одежду и обувь. Им уменьшали ежедневную пищу, их употребляли в невыносимые работы.

Наказывались же люди за всё про всё.

Например, у псаря Семена Краснухина сорвалась борзая собака со своры – его драли арапниками так, что спина у него гнила полтора месяца; а в другой раз не успел он же, Краснухин, обскакать болото, а оттого заяц ушел – и за это высекли псаря плетью, после чего пролежал он в больнице долгое время.

Крепостной Макар Жаринов привел из зверинца десяток зайцев для садки, но один из зайцев вовсе не побежал: за такую покорность судьбе со стороны зайца высекли Жаринова плетьми, да надели ему на шею рогатку, а на другой день опять высекли и посадили на стенную цепь.

У Никиты Жукова борзая собака выбежала из круга; у Никиты Колкунова собаки перекусались; сзади Ермила Юсова собака вдруг взвизгнула, – и Жуков, Колкунов, Юсов были жестоко наказаны.

У Павла Белова борзая собака кашлянула. Измайлов спросил: «Отчего это?» А Белов отвечал: «От волоса и от цепей». Но Измайлов возразил, что он не приказывал держать борзых собак на цепях. И за ответ свой, в котором барин нашел неприятный для себя намек, пришлось Белову долгое время носить мучительную рогатку.

Легавые собаки съели как-то трех кур – и дворовый человек Епифан Жатов был высечен за это плетью, да к тому же надета на него рогатка.

Мальчик дворовый, кормивший щенков, в один и тот же день был высечен троекратно за то, что одна из его собак ушибла себе ногу. Двадцать человек из псарей однажды были все пересечены «за недочет собак по шерстям». Да и все вообще псари чрезвычайно часто подвергались наказаниям за собак: за нечистоту, за худобу, за какое-либо повреждение их. А во время охоты в отъезжих полях несчастным псарям этим уже и никак нельзя было уберечься от наказаний: Измайлов придирался к самым ничтожным случаям, чтобы распорядиться тут по-своему. Вот наиболее яркие примеры тому: раз у мальчика-псаренка слетел картуз с головы – и барин пересек за то поголовно всех бывших с ним тогда на охоте псарей. А то крепостной Иван Лапкин троекратно в один и тот же день был высечен за то, во-первых, что лошадь, на которой он был верхом, коснулась хвостом барского экипажа; во-вторых, за то еще, что не заприметил лежавшего в борозде пашни зайца – а надо заметить, что у зайца маскировочная окраска; и в-третьих, за то, наконец, что стоял с собаками слишком близко от лошадей, отчего лошади эти могли будто бы зашибить собак.

А порой людей наказывали и вовсе без вины, «лишь ради того, что барину что-нибудь не так показалось».

Краснухин Никифор был высечен плетью за то, что у одной лошади его табуна не подстрижены были ноги у копыт.

Никифор Мареев – за нечистоту и худобу лошадей, что, однако, зависело не от небрежности его, а от большой грязи на конном дворе, а также и от недостатка кормов, – сечен был казацкими плетьми пять дней сряду, отчего был болен тяжко и «в безумии находился» ровно четыре недели. Но и этим не окончилось его мучение: три года он содержался в хитровщинской арестантской избе, откуда ежедневно посылали его на разные тяжелые работы.

Степан Сало, конюх, высечен был за то, что продержал в поле свой табун более двух часов, да еще за то, что ошибся в летах лошади, когда Измайлов спросил его об этом.

Григорий Фетисов многократно был высечен и носил рогатку за то, что не успевал иногда вычистить всех верховых лошадей.

Ермолай Макаров высечен был за то, что табун его шел на водопой кучею, а Макар Жаринов, тот самый, который так сильно пострадал за зайца, не побежавшего на садке, подвергся наказанию и за то, что Измайлову показалось, будто у Жаринова одно стремя короче другого и он косо сидит на лошади.

У Якова Мурыгина, когда ему было двенадцать лет от роду и ходил он за птицею, павлин заболел: за это Мурыгин был высечен розгами и «сослан» вместе со своей матерью на поташный завод, где целый год содержался на хлебе и воде, а мать его пробыла на заводе ровно пять лет.

Минай Соколов попал в рогатку за то, что у него один баран подошел к колодезю пить после других.

Приказчик Иван Овсянкин, чуть ли не самый доверенный человек Измайлова, три раза носил рогатку, а телесно наказан был много раз. Так, например, троекратно в один и тот же день секли его в гостиной за то, что не успел он всю рожь обмолотить до весны.

Любопытен следующий случай, относящийся к концу 1825 года: присягали государю-цесаревичу Константину Павловичу, Овсянкин пошел в церковь, но без спроса у барина – и за это, по возвращении домой, тотчас был высечен плетью. Но Овсянкину доставалось и совсем беспричинно: например, какой-то конюх донес барину, что староста деревни Клобучков пьянствовал. Так за то, что Овсянкин не доложил о пьянстве старосты, о котором он ничего не знал, бит он был по зубам, таскан за волосы по полу, и – кроме того – высечен розгами.

Лакея могли высечь за то, что недостаточно быстро подал доктору душистой воды для обмытия рук; или за то, что, прислонившись к стене, замарал кафтан свой мелом; или за то, что попросился в солдаты; а также за то, что получил однажды от воспитывавшейся в барском доме незаконнорожденной дочери помещика Богданова записочку, в которой она просила его дать ей каких-нибудь книжек для прочтения;

Другой лакей был посажен на стенную цепь за то, что на зов барина не скоро явился, да еще носил он трое суток ножные железа за нюханье табаку…

Однажды, объезжая господские поля, Измайлов заметил, что один молодой крестьянин, бывший на барщинной работе, кормит лошадь свою овсом, и, почему-то вообразив, что этот овес непременно господский, что он украден тем крестьянином, он тотчас же приказал надеть на бедного мужика рогатку. Когда возвращался он после этого домой, подошел к нему отец наказанного парня и стал просить о помиловании ради Христа. На последнюю мольбу Измайлов ответил откровенным богохульством.

Наказание рогаткой было особенно популярно у русских помещиков. Оно было мучительно, но не подвергало риску жизнь крепостного и, следовательно, не грозило помещику убытком. Мемуарист Януарий Неверов подробно описал, как один барин издевался над своими крепостными девушками: «На шею обвиненной надевался широкий железный ошейник, запиравшийся на замок, ключ от которого был у начальницы гарема; к ошейнику прикреплена небольшая железная цепь, оканчивающаяся огромным деревянным обрубком, так что, хотя и можно было, приподняв с особым усилием последний, перейти с одного места на другое, – но по большей части это делалось не иначе, как со сторонней помощью; вверху у ошейника торчали железные спицы, которые препятствовали наклону головы; так что несчастная должна была сидеть неподвижно, и только на ночь подкладывали ей под задние спицы ошейника подушку, чтобы она сидя могла заснуть…»

Таких рогаток было в Хитровщинской господской усадьбе восемьдесят шесть штук. Иные из них были весом в пять-шесть фунтов[27]27
  Один фунт – 450 граммов.


[Закрыть], а некоторые в десять – пятнадцать и даже в двадцать фунтов; все о шести рогах, а каждый рог был до шести вершков[28]28
  Один вершок – 4,5 см.


[Закрыть] длиною. Эти рогатки, когда надевались на караемых ими, запирались на шее висячими замками или же просто заклепывались на наковальне.

Измайловские крестьяне и дворовые, как мужчины, так и женщины носили рогатки по месяцу, по полугоду, даже по году. В следственном деле есть показания, что один из дворовых ходил в рогатке восемь лет подряд.

Сам генерал Измайлов так говорил об этих наказаниях без всякого стеснения и даже гордился ими: «…Хотя люди наказывались телесно и бывали на некоторых рогатки и железа, но могут ли сии наказания или употребление железных вещей назваться строгими и истязательными, когда первые (то есть телесные наказания) производились человеколюбиво и соответственно винам каждого, для единого только страха, а последние (то есть рогатки и другие «железные вещи»), по легкости их, служили только к воздержанию от пьянства, буйства, побегов и прочих поступков и, следовательно, совсем не безвинно. Да сего и по здравому рассудку быть не могло, ибо не должно быть действия без причины… Я предоставляю всякому на рассуждение: где же в государстве не приемлется исправительных и побудительных мер к повиновению каждого установленным властям, обузданию пороков, пресечению разврата, молодости свойственного, и, словом сказать, к поселению во всех, колико возможно, доброй нравственности? И неужели сии меры, во всем согласные с действиями моими, без которых при таком большом количестве людей, какое находится у меня во дворе, и обойтись никак не возможно, суть бесчеловечные истязания, как наименовали сим изречением клеветники, пославшие на меня всеподданнейшую просьбу?..»

Измайловским дворовым людям строжайше было запрещено вступать в браки. Измайлов считал, что у него есть экономическая причина для запрещения дворовым людям жениться: он говаривал, что «коли мне переженить всю эту моль (т. е. дворовых), так она съест меня совсем».

Когда генерал был в отлучке, его имением Хитровщина управляла некая госпожа Д-ва, любовница Измайлова. По своей прихоти она переженила некоторых из дворовых людей, одних – по желанию, других – насильно. Вернувшись, генерал рассвирепел и немедленно разлучил супругов, сослав их на разные заводы, и строжайше запретил им видеться друг с другом. Супруги Лебедевы любили друг друга и встречались тайком. На них донесли, и несчастный муж подвергся жесточайшему наказанию…

А вместе с тем следствие нашло, что на 500 человек дворовых в поместье Измайлова приходится сотня незаконнорожденных детей. Это были отпрыски как самого барина, прижитые им от крестьянок, так и следствие блуда между самими крепостными.

Николай Нагаев, незаконный сын Измайлова от дворовой девушки, до семилетнего возраста воспитывался в господских комнатах. За ним, как за настоящим барчонком, ходили кормилицы и няньки. Сам Измайлов признавал его своим сыном. Но потом Николай Нагаев был удален внезапно из барского дома и назначен писарем при канцелярии. С этих пор с ним обращались как с обычным дворовым.

Лев Хорошевский, тот самый мальчик, который отвечал Измайлову со страху, что собака лучше человека, был тоже незаконнорожденным сыном Измайлова от дворовой девушки. О нем сам барин говаривал: «Вот этот так настоящий мой сын». До девятилетнего возраста Лев Хорошевский, подобно Николаю Нагаеву, воспитывался в господском доме, но потом, как Нагаев же, по воле своего отца-барина, смешался с толпой прочих дворовых людей.

А еще Измайлов не хотел, чтобы его дворовые люди ходили в церковь. Трудно сказать, было ли всё это у Измайлова следствием вольнодумства или же следствием крайней его порочности.

Насчет вольнодумства современники сомневались: ведь вольные мысли берутся из книг, а книг у Измайлова сроду не водилось.

Истинно страшна была участь дворовых девушек, находившихся при господском доме в Хитровщине. Называли их «игрицами».

И днем и ночью все они были на замке, а в окна их комнат были вставлены решетки. Несчастных этих девушек выпускали из тюрьмы только для недолгой прогулки в барском саду или же для поездки в наглухо закрытых фургонах в баню. С самыми близкими родными, не только что с братьями и сестрами, но даже и с родителями не дозволялось им иметь свиданий. Если кто-то из дворовых, проходя мимо девичьей тюрьмы, кланялся бедным узницам, его нещадно секли.

Девушек было всего тридцать, и число это никогда не менялось, хотя сами девушки тасовались: впавших в немилость, потерявших красоту или здоровье изгоняли, заменяя молоденькими и свежими, часто – совсем детьми.

За малейшую провинность бедные девушки подвергались наказаниям не только розгами, но и плетьми, и палками, и рогатками.

За провинность, по мнению барина, более тяжкую их ссылали на суконную фабрику или на поташный завод. Такой расправе подвергались они за то, например, что повидались тайком с родственниками, или же за то, что на лукавый вопрос барина: «Не желают ли они совсем от него домой?» – простодушно отвечали, что очень того желают.

Любовь Каменская, родная сестра Пармена Храброва, с самого рождения своего находилась в барском доме. На тринадцатом году она попала в наложницы, а ровно через два года после того неизвестно по какой причине была отправлена в прачечную, где провела семь лет; но и оттуда ее сослали – кормить свиней. Каменская однажды была высечена плетьми и так жестоко, что была поднята замертво, а провинилась она тогда тем, что ходила в гости к повару; в другой раз двое суток она содержалась на стенной цепи уже не за свою вину, а за то, что генерал Измайлов прогневался на ее брата Пармена.

Авдотья Чернышева четыре года была наложницей, попавши в это положение на шестнадцатом году. Вместе с прочими девушками и она содержалась за замками и решетками, а потом забеременела, причем барин решил, что не от него, а «по слабому смотрению в тогдашнее время» от какого-то дворового человека. За это Измайлов сослал ее на поташный завод. Через несколько времени она попросилась жить у себя дома – и за такую просьбу была наказана палками, а в то же время надеты были ей на ноги колодки, с которыми и ходила она на работу два или три дня.