Текст книги "Крепостное право"

Автор книги: Мария Баганова

Разбойники и революционеры

Довольно часто крестьяне убегали от своих помещиков. В 20-х годах XVIII века, по данным второй ревизии податного населения, в России насчитывалось около 200 тысяч беглых крестьян, с 1730-х годов ежегодно от помещиков бежали по 20 тысяч крепостных. После манифеста 1762 года о вольности дворянства стали разноситься слухи, что и крестьянам дана вольная грамота, но ее скрывают баре. Это послужило поводом ко многим волнениям.

Причиной бегства мог стать страх перед очередным безжалостным наказанием или угроза отдать в солдаты… Так они становились беглыми, беспаспортными, изгоями.

Особо притягивал дезертиров из армии, крепостных крестьян и преступников Дон. Еще в петровское время в стране появилась поговорка «С Дону выдачи нет», что фактически означало: в этот регион сыскным органам приезжать не стоит. Скитальческий образ жизни считался достаточно трудным: беглым крестьянам было нелегко найти средства для пропитания, приобретения одежды, место для комфортного ночлега, в связи с чем они часто становились преступниками.

Некоторые из беглых крестьян уходили в леса и собирались в разбойничьи шайки. «Лучше нам жить в темных лесах, Нежели быть у сих тиранов в глазах», – пелось в одной из старинных песен.

Промышляли эти шайки тем, что грабили зажиточных путников. Таких преступников редко выдавали полиции, мало того, другие крепостные крестьяне идеализировали их, считали защитниками и даже часто содействовали им в совершении преступлений.

Крепостным, беглым был знаменитый Ванька-Каин, Иван Осипов, в середине XVIII века державший в страхе всю Москву. Он принадлежал некому купцу Филатьеву и «вместо награждений и милостей несносные от него побои получал». Ну и однажды, увидев хозяина спящим, Иван обокрал его и ушел вон, примкнув в шайке вора по прозвищу Камчатка – такого же беглого. Сам Осипов сообщает, что на прощанье он написал на воротах: «Пей воду как гусь, ешь хлеба как свинья, а работай у тебя черт, а не я!» – да только по другим, достоверным сведениям Осипов был неграмотным. Несмотря на то, что Иван Осипов был типом довольно гнусным, народная память часто приписывает ему черты этакого «Робин Гуда».

Крестьянин Николай Шипов оставил нам мемуары, в которых описывал, что в 1810-х годах такие шайки властвовали в Поволжье почти беспрепятственно. Защититься от них не было никакой возможности. Путники считали, что от нападения разбойников «и всякого лихого человека» защищает псалом «Живый в помощи Вышнего», который надо было обязательно прочесть перед тем, как оправляться в путь.

И.В. Постнов. Кандиевское восстание 1861 года. 1860-е

Сам Шипов неоднократно сталкивался с грабителями: описал он банду солдата Безрукого, орудовавшую в Симбирской губернии, а «по Общему Сырту, где пролегают дороги в Оренбург и Уральск», разбойничал казак Иван Григорьев Мельников с товарищами. В конце концов он был пойман исправником верст за 50 от города Самары, куда повезли его, заключенного по рукам и ногам в деревянные колодки. «На шею также надели колодку, которая в дороге и задушила его», – добавляет Шипов.

В Саратовской губернии в 30-х и 40-х годах существовал целый ряд шаек, составленных преимущественно из беглых помещичьих крестьян. Первым делом каждой такой шайки было обыкновенно мщение тем, кто был виновен в их несчастьях: помещикам, управляющим, губернской администрации… Атаман одной из таких шаек упрекал крестьян: «Дураки вы, мужики, гнете спины перед барами напрасно. Если бы все господские крестьяне обзавелись ружьями, да сели бы на лошадей, то и господ бы в заводе не было».

Народная память сохранила предания и о других разбойниках.

За Волгой близ Симбирска в первой половине XIX века хозяйничал Алексей Ехманчинский – беглый дворовый человек. Примечательно, что шайки он не имел, а разбойничал в одиночку. Числилось за ним только два убийства – помещиков старика и старуху повесил, а вот грабил обозы он много. А еще действовал так: писал какому-нибудь помещику и велел приготовить деньги и положить в указанном месте. И помещики боялись и слушались, иначе Ехманчинский поджигал их усадьбы. Примечательно, что, застигнув как-то в лесу барыню, которая считалась очень доброй и крепостных своих не обижала, разбойник отпустил ее, не тронув. По крайне мере, так говорит легенда о нем.

В Орловской губернии был разбойник Тришка Сибиряк. О нем в народе рассказывали настоящие сказки. Одна такая сказка настолько ярко иллюстрирует отношение простого народа к разбойникам и к дворянам, что стоит ее пересказать. Говорили, что Тришка «никого не обижал крепко», раз только «барина, лихого до крестьян». Мол, узнал он, что есть в Смоленской губернии один барин, «у которого мужикам житья нет, всех разорил». Тришка и думает: «Надо проучить хорошего барина, без науки тому барину жить – век дураком слыть!» И послал ему Тришка письмо: «Ты, барин, может и имеешь душу да анафемскую, а я, Тришка, пришел повернуть твою душу на путь, на истину. Ты своих мужиков в разор разорил, а я думаю, как тех мужиков поправить. Думал я думал, и вот что выдумал: ты виноват, ты и в ответе будь. Ты обижал мужиков, ты и вознагради; а потому прошу тебя честью: выдай мужикам на каждый двор по пятидесяти рублей… честью прошу, не введи ты меня, барин, во грех, рассчитайся по-Божьи».

Конечно, барин, получив такое письмо, никому денег не дал, а только «выше в гору пошел, больше озлился, стал мужиков перебирать, стал допрашивать: кто подметное письмо принес?». «А мужики про то дело не ведали», – добавляет рассказчик.

А между тем, согласно легенде, Тришка отправил барину второе письмо, требуя уже по сто рублей. И снова барин не послушался. Было и третье письмо – с требованием двухсот рублей на двор. И снова барин остался глух.

Тогда Тришка обещал сам пожаловать ему на двор со своими людьми. Тут барин испугался и выставил охрану. И вот в назначенный день прибывает в его поместье офицер с солдатами: мол, в городе узнали об угрозах Тришки и выслали подкрепление. Барин обрадовался, усадил офицера за стол, угощал его… Ну а потом оказалось, что этот офицер и есть сам Тришка. Пришлось под угрозой расправы барину отдать ему деньги – двадцать тысяч. После чего Тришка велел помещику мужиков не обижать и благополучно отбыл, пригрозил еще раз наведаться, если прознает, что барин жесток к своим крепостным. «С тех пор барин шелковый сделался» – присовокупляет рассказчик, в конце добавляя, что другому барину, «непонятливому», Тришка жилки под коленками обрезал «чтоб не оченно прытко бегал».

А в «Люзанском лесу», то есть в лесу около села Елюзани (ныне Городищенский район Пензенской области) скрывался атаман разбойничьей шайки Никита Удалой – беглый крестьянин пензенского помещика Дурова[32]32
  В Пензенской области до сих пор есть село Дуровка, принадлежавшее некогда помещикам Дуровым. По всей видимости, оттуда и происходил Никита Удалой.


[Закрыть]. Был он у барина поваром, но тот приказал отдать его в рекруты, это и побудило Никиту к побегу.

О «подвигах» этого Никиты в народе тоже ходили всевозможные байки, а в одном следственном деле по факту о нападении нашлось стихотворное послание, написанное каким-то грязно-бурым составом, который автор называл своей кровью. Вот это послание:

 
Сим письмом, пущенным в Люзанском лесу,
Я моему барину повинную несу,
И всенижайшего уведомляю,
Что я доселе твоих милостей не забываю,
И в скорости сам у тебя в гостях побываю.
Извини, что чернил у меня в лесу нету,
Чтоб оным написать тебе грамотку эту,
Только я из превеликой к тебе любови
Не пожалел своей горяченькой крови,
Кою ты из меня не всю высосал
И жилы из меня не все вытянул,
Что я тебе на деле докажу,
Когда тебя на острый нож посажу,
А дом твой по ветру пущу,
Как ты меня без ничего оставил,
Когда под красную шапку поставил.
Остаюсь твой повар Никита,
В солдаты забритый,
И хоть лыком шитый,
Да вышел из меня купец именитый.
Месяца и числа, живши в лесу с волками, не знаю,
Год же сей последним в твоей жизни называю.
 

Вряд ли Никита сумел осуществить свою угрозу: об убийстве помещика Дурова сведений нет, но Пензенский край считался неспокойным, крестьянские волнения там случались то и дело. В 1813–1814 годах произошли выступления крестьян села Пурдожки Краснослободского уезда и села Чекашева Поляна Инсарского уезда, подавленные вооруженной силой. В 1818-м вспыхнуло волнение в селе Кутля Мокшанского уезда. В течение нескольких лет волновались крестьяне села Большой Вьяс, протестуя против увеличения оброка. В конце 1825 года они прекратили выполнение всех повинностей, и тогда в село были введены войска. Зачинщики после экзекуции были сосланы в Сибирь.

Подсчитано, что с 1826 по 1849 год в Пензенской губернии произошло 35 крестьянских выступлений. Имели место поджоги усадеб, покушения на помещиков и управляющих и даже убийства. В селе Кучки в 1855 году крестьяне убили помещика Мартынова. Следователи были вынуждены признать, что «помещик был нрава строптивого и вспыльчивого и не пропускал ни одного случая, чтобы не наказать крестьян…», а потом насильно переселил их с хорошей земли на плохую. Как-то Мартынов, приехав в свою деревню, зашел в сарай, где несколько крестьян пилили для него дрова. Помещику что-то не понравилось, и он принялся бранить крестьян и бить их арапником. Тогда один из работников «…кинулся на него сзади и… ударил его обухом», вслед за ним на помещика набросились и остальные крестьяне, «сорвали с него одежду, взяли ремённый кнут у кучера, с которым приехал Мартынов. Этим кнутом они били по очереди Мартынова, потом стали бить двумя кнутами». После этой жуткой экзекуции Мартынов умер.

Прославился в народных песнях и Иван Иванович Звонаренко. Это был крепостной человек графа Шереметева из слободы Алексеевки Воронежской губернии. Его шайка орудовала между 1825 и 1837 годами.

Иван Звонаренко окончил двухклассное училище, мечтал о поступлении в какое-либо высшее учебное заведение, но, как крепостной, не был допущен к экзамену.

Он был талантлив: играл на гитаре, писал стихи, хорошо пел… К нему по вечерам собирались дети местных «купцов». И вскоре их родители заметили, что дети их переменились: перестали обвешивать покупателей, стали читать книги, задумываться. Родители решили, что Звонаренко плохо на их детей влияет, и потребовали, чтобы он перестал собирать молодежь.

Иван подчинился, но это его не спасло. Богатый деревенский староста добился разрешения на публичную порку Ивана Звонаренко «за его развращающее влияние на молодых людей». Звонаренко, узнав об этом, скрылся. Его зачислили находящимся «в бегах» и постановили «по поимке сдать в рекруты».

Иван примкнул к шайке разбойников и скоро сделался ее главой и грозой местных помещиков. В народе ходил слух, что все награбленные деньги Звонаренко отдавал беднякам. Перед его именем дрожали богатые купцы и помещики, а особенно те из них, которые жестоко обращались с крестьянами.

Звонаренко так и не поймали, говорили, что он бросил разбой и исчез. Потом рассказывали, что он ушел в монастырь, или что он появился в Москве под именем Ивана Непомнящего, был, наконец, арестован и отправлен в Сибирь как бродяга, что его в этапе сопровождала некая влюбленная знатная дама…

Бунтарем стал и Семён Никитич Олейничук (1798–1852) – крепостной крестьянин Подольской губернии. Он сумел получить образование благодаря стараниям отца. Помещик хотел сдать его в рекруты, и Олейничук бежал и некоторое время выдавал себя за шляхтича. Потом был арестован и доставлен к помещику. На допросах Олейничук показал: «Будучи сам из крепостного звания, имея родных и близких, и далеких в крестьянском быту и будучи, сколько возможно, грамотным, я не мог переносить того положения, в котором находились вообще крестьяне при произвольном и нередко жестоком обращении помещиком и их экономических служителей и потому старался… всеми возможными представшими выбиться из крепостного звания…»

По всей видимости, между семьей Олейничука и помещиком было заключено какое-то соглашение, потому что суд признал беглеца слабоумным, а потом помещик дал ему вольную.

С тех пор Семён Никитич много путешествовал по Российской империи и много писал – он задумал обширный философский и публицистический трактат, направленный против крепостничества. Но издать и даже закончить его не удалось: в 1849 году Олейничука арестовали и отправили в Шлиссельбургскую крепость, где он и умер три года спустя.

Крепостным вольнодумцем был Андрей Васильевич Лоцманов, приписанный к Верхне-Исетскому заводу Яковлева. Он служил в заводской конторе и учительствовал в начальной школе.

Его отправили в Бобруйскую крепость, где он и погиб за то, что придумал некое «тайное общество ревнителей свободы». Это общество на самом деле не существовало, оно было лишь мечтой, но в 1827 году, совсем скоро после восстания декабристов, мечтать о подобном было крайне опасно.

И все же народ не молчал! Крестьяне складывали песни об удалых разбойниках, представляя их борцами за свободу народа… Часто такие песни попадали под запрет. Так, например, в Саратове в пятидесятых годах полицмейстер, по получении выговора за напечатание одной народной песни, ездил по городу и лупил плетью всех поющих вообще. Тогда же князь Волконский приказал выпороть молодого ямщика, спевшего, по его же собственному приказанию, по своему выбору «хорошую песню» – «Ванька-ключник». Князю почудился в песне намек на некоторые обстоятельства его частной жизни.

До десяти лет крепостным был революционер-народник, террорист Андрей Желябов: «…вот семейные воспоминания детства моего. Из дедушкина жилища я слыхал вопли дяди Василия (лакея), когда пороли его на конюшне… О детстве своем я никому не рассказывал, даже друзьям. Я помню, как поздней ночью моя тетя Люба (швея) прибежала в наш дом и, рыдая, повалилась дедушке в ноги. Я видел распущенные косы, изорванное платье, слышал слова ее: „Тятенька! миленький тятенька, спасите!“ Меня тотчас увели и заперли в боковой комнате. Слыша рыдания любимой тетки, я плакал и бился в дверь, крича: „За что мою тетку обижают?“ Скоро послышались мужские голоса. Полтора-Дмитрий с людьми пришел взять Любу в горницу. Голоса удалились, что произошло там, я не знаю. Про меня забыли. Истомленный, я уснул. На другое утро бабушка украдкой отирала слезы; дедушки не оказалось дома, по словам бабушки, он ушел в город, мне гостинцев купить. Напрасно в тот день мы сидели с бабушкой на горе, над почтовой дорогой. Обыкновенно, увидав высокую фигуру дедушки и шайку на палке, я бежал ему навстречу версты за две от горы. Дедушка брал меня на руки и, подойдя к бабушке, оставлял меня и делал привал. На этот раз его не было двое суток; возвратился он какой-то особенный. Впоследствии, из разговоров старших я узнал, что помещик изнасиловал тетю, что дедушка ходил искать суда и воротился ни с чем, так как помещик в то же утро был в городе. Я был малым ребенком и решил, как вырасту, убить Лоренцова. Обет этот я помнил и был под гнетом его до 12 лет. Намерение мое было поколеблено словами матери: „Все они, собаки, – мучители“».

Эта фраза врезалась юноше в память, и в зрелом возрасте Желябов создал революционную организацию, стал террористом и организовал успешное покушение на императора Александра II, подписавшего манифест о свободе крестьянам.

История Шипова

Из огромной массы судеб беглых крестьян, кончивших свои дни в Сибири, выделяется история крестьянина Николая Шипова, осуществившего побег и сумевшего выбиться в люди. Свою автобиографию он представил в конце 1863 года в Императорское Русское Географическое общество, которое присудило за нее автору серебряную медаль.

Родился Николай Николаевич Шипов в 1802 году в Выездной слободе близ города Арзамаса Нижегородской губернии. Был он крепостным помещика Салтыкова, но происходил из зажиточной семьи. Шипов вспоминал: «Отец мой был помещичий крестьянин; имел хорошее состояние; занимался торговлею скотом, для чего ежегодно ездил в Симбирскую и Оренбургскую губернии за баранами. Он был человек грамотный, начитанный; пользовался почетом и уважением». А кроме того Шипова-старшего барин сделал в деревне бурмистром, то есть старостой. Многие бы воспользовались представившейся возможностью для личного обогащения. Помните, у Некрасова: «У бурмистра Власа бабушка Ненила починить избенку леса попросила…»? Но Шипов-старший был не таким, как Влас: обирать односельчан ему не позволяла совесть.

Шипов писал: «Эта должность, завидная для других, ни мне, ни отцу моему не нравилась: во-первых, потому, что наши торговые дела требовали частых отлучек отца из дому, а тут надо было постоянно находиться в слободе; во-вторых, потому, что при взыскании оброка невольно приходилось входить в неприятные столкновения с крестьянами и наживать себе врагов. К тому же отец постоянно опасался, как бы не подпасть под гнев помещика и не подвергнуться какому наказанию. При нашем помещике, человеке довольно взбалмошном, это случалось нередко.

Например, однажды в 1820 году, – не припомню, по какому случаю, – помещик прислал к моему отцу из другой вотчины крестьянина с приказанием посадить его на цепь и кормить однажды в сутки по фунту черного хлеба, впредь до нового распоряжения; при этом было объявлено отцу, что если узник убежит или его будут лучше кормить, то с отца строго взыщется. Приковали мужичка цепью к стене в нашем старом доме и одного человека приставили его караулить; есть же из человеколюбия отец приказал давать узнику довольно. Прошло с полгода. Отец отлучился ненадолго из дому по торговым делам. В это время узник бежал. Донесли помещику, который немедленно и приказал взять с отца 7000 рублей штрафу. Чрез несколько времени бежавший крестьянин был пойман; но деньги остались, разумеется, у помещика».

В обязанности старосты или бурмистра входил сбор оброка. Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский писал о том, что оброк мог собираться двумя способами: «…Оброк, назначаемый помещиком, уплачивается: а) или общим итогом, за круговым ручательством всех; в таком случае богатые платят за бедных; или б) каждый крестьянин вносит за себя отдельно помещику. В таком случае, если крестьянин занимается промыслом на стороне, помещик требует с него оброк вперед: «принеси, говорит он ему, деньги и бери паспорт; я так не верю». Для зажиточных это ничего; но бедные всегда берут вперед у подрядчиков своих деньги, платя им огромные проценты – до 15 % в месяц».

Шипов-старший был человеком порядочным и добрым. Доходило до того, что он из своего кармана платил барину оброк за неимущих крестьян. Сам барин в деревне не показывался, он предпочитал жить в Петербурге на широкую ногу и постоянно нуждался в деньгах. Оплачивать его прихоти вынуждены были крестьяне, которым он то и дело увеличивал размер оброка. Дошло до того, что на каждую ревизскую душу падало, вместе с мирскими расходами, свыше 100 рублей ассигнациями оброка. Это были огромные деньги. Сравните: за два рубля можно было купить хорошую жирную курицу или утку, гусь стоил 2 рубля 50 копеек. Хотя, конечно, при светской жизни в Петербурге барин легко мог спустить эти деньги очень быстро: модное платье обходилось не менее 75-ти рублей, а если добавить все сопутствующие расходы, то выход в свет обходился рублей в 150–180.

Богатые крестьяне могли уплатить столь большой оброк, но были и такие, что еле сводили концы с концами. «Тогда делали раскладку оброка на богатых и зажиточных плательщиков. Таким образом выходило, что, например, мы с отцом платили помещику оброка свыше 5000 рублей асс. в год; а один крестьянин уплачивал до 10 000 рублей», – пишет Шипов. Иногда бурмистру даже приходилось занимать деньги под проценты, чтобы выплатить оброк барину. Если же вдруг крестьяне не могли выплатить оброк в срок, то барин срывал злость на бурмистре: грозил посадить в смирительный дом или сослать в Сибирь на поселение.

Конечно, при таких обстоятельствах Шипов-старший должность бурмистра ненавидел и мечтал об увольнении. Только по собственному желанию он этого сделать не мог, а барин не разрешал. Как-то в ответ на особо настойчивую просьбу он велел передать: «Если Шипов станет даже помышлять об увольнении, то я сделаю с ним то, чего он никогда не ожидал: его самого сошлю в Сибирь на поселение, а сына его отдам в солдаты».

И все же деньги в семье Шиповых водились. Не раз работящий крестьянин просил барина позволить ему выкупиться на свободу, но помещик не соглашался. Да и других своих состоятельных крестьян на волю не отпускал ни за какие деньги.

Какая же могла быть тому причина? Рассказывали так: «Один из крестьян нашего господина, подмосковной вотчины, некто Прохоров, имел в деревне небольшой дом и на незначительную сумму торговал в Москве красным товаром. Торговля его была незавидна. Он ходил в овчинном тулупе и вообще казался человеком небогатым. В 1815 году Прохоров предложил своему господину отпустить его на волю за небольшую сумму, с тем, что эти деньги будут вносить за него будто бы московские купцы. Барин изъявил на то согласие. После того Прохоров купил в Москве большой каменный дом; отделал его богато и тут же построил обширную фабрику. Раз как-то этот Прохоров встретился в Москве с своим бывшим господином и пригласил его к себе в гости. Барин пришел и немало дивился, смотря на прекрасный дом и фабрику Прохорова; очень сожалел, что отпустил от себя такого человека, и дал себе слово впредь никого из своих крестьян не отпускать на свободу. Так и сделал».

Конечно, крепостной человек и в торговых делах был во многом стеснен. Стоило конкурентам распустить слух, что на Шиповых состоит большой начет по управлению вотчиною и что поэтому их скот и все товары будут арестованы, так другие купцы уже и отказывались иметь с ними дело. Шиповы несли убытки.

«Я видел, что если и впредь так пойдет дело, то мы совершенно разоримся, – писал Шипов. – Надо было что-нибудь придумать к улучшению своего положения». Шиповы через управляющего умоляли барина дать свободу, хотя бы сыну, с тем чтобы отец остался крепостным, предлагали 50 тысяч рублей – но управляющий отказался даже говорить с барином на эту тему.

«Тогда я задумал бежать из дому и более не возвращаться к отцу. Хотелось попытать счастия на чужой стороне. Это было в конце 1830 года», – пишет Шипов.

К побегу он подошел умно: исходатайствовал себе паспорт и отправился как бы по торговым делам, решив более не возвращаться. Но с первого раза это исполнить не удалось: отец Шипова заболел и умер, пришлось вернуться на похороны. Но после того, как по деревне поползи слухи, что барин задумал отдать Шипова в рекруты, он бежал из родной деревни вместе с семьей. С тех пор он часто перебирался с места на место: жил в Одессе, Румынии или в Кавказской армии. Покупал и продавал товары у калмыков. Торговал нефтью, добываемой в Грозном. Вел дела в Стамбуле… Там он повстречался с эмигрировавшими из России старообрядцами. Шипов вспоминал: «Старообрядцы… расспрашивали меня про Россию. Я им рассказывал, что для свободных у нас житье хорошее; но господским крестьянам жить очень худо: бедность, барщина да оброки совсем их измучили. Старообрядцы об этом не мало жалели».

Шипову приходилось жить по поддельному паспорту, а то и вовсе без документов. В своих мемуарах он писал: «О, свобода, свобода! Где те люди счастливые, под какою планетою родились, которые не видели и не видят никакого гонения, никакого стеснения? Живут они по своей вольной волюшке и ничего не боятся. А я?.. Мне постоянно, во сне и наяву, представляется, что меня преследуют – в темницу сажают, деньги мои отбирают, жену с сыном и дочерью со мною разлучают, в доме моем повелевают и всё по-своему распоряжают; из отчизны милой в изгнание посылают и на прах родителей пролить слезы не допускают…»

В 1839 году его опознали как беглого крепостного и выслали в Арзамас с женою и сыном. Здесь он сидел в остроге, ухитрился собрать с прежних должников «порядочные деньги, благодаря которым… выпущен был из острога на поручительство». В 1841 году его вернули помещику. Но Шипов достал себе паспорт для разъездов по стране и продолжил заниматься торговлей. В конце 1843 года он познакомился с одним столоначальником, который давал Шипову читать законы. В девятом томе Шипов нашел статью, в которой говорилось, что крепостные люди, бывшие в плену у горских хищников, по выходе из плена освобождаются на волю со всем семейством и могут избрать род жизни, где пожелают. «Тогда я решился испробовать и это крайнее средство, лишь бы избавиться от власти помещика», – признается Шипов.

Он выхлопотал себе полугодовой паспорт, собрал от добродушных людей 25 рублей на дорогу и 3 января 1844 года покинул родину…

Затем Шипов принялся намеренно искушать судьбу и появлялся в тех местах, где был велик риск быть захваченным в плен горцами. «Из Незапной крепости в Андреевский аул я ходил довольно часто, как для учета сидельцев в двух духанах Фавишевича, так для покупки скота и разных припасов. По пятницам (базарные дни) я бывал в ауле непременно. Ходить приходилось большею частию одному, иногда довольно поздно. Некоторые знакомые татары предупреждали меня, чтобы я опасался ходить ночью. На такие предостережения я мало обращал внимания: я боялся только смерти; плена же у горцев хоть и страшился, но в душе желал его».

И желаемое случилось: «Как раз на половине дороги от аула и форштата меня вдруг схватили неизвестные люди и потащили под гору к Акташу; вниз я скатился с ними по снегу. Я вздумал было кричать часового, но хищники обнажили свои кинжалы и приставили их к моей груди. Я обмер. Потом хищники надели мне на голову какой-то башлык – перевязали его так, что я не мог ничего уже видеть; руки мои тоже связали ремнем и повели».

Сначала горцы требовали выкуп, но, даже получив деньги, не отпустили Шипова. И всё же благодаря помощи знакомого татарина ему удалось бежать. «Я бежал, сколько осталось сил моих. Слезы лились от встречного ветра; но мне было не до них… Вот вдали, по правую сторону, я увидел башню Незапной крепости, а там – и Андреевский аул. Скоро лес совершенно кончился. Я побежал на большую дорогу, которая шла с линии от Терека. Вон часовой на крепостной стене. Я прибежал к форштадтским воротам и упал замертво…»

Спустя месяц после освобождения Шипов принялся хлопотать «по делу о плене», то есть добиваться вольной для себя и своей семьи: «Пришел к полковому командиру Козловскому, рассказал ему всё дело и просил выдать мне свидетельство о том, что в плену у хищников я действительно был. Командир сделал мне строгий выговор за то, что я иногда поздно ходил в Андреевский аул; однако приказал отобрать от меня в полковой канцелярии подробное объяснение, выдать мне надлежащее свидетельство».

Это свидетельство Шипов приложил к прошению на имя прокурора об освобождении от помещичьего владения. И прошение его было удовлетворено.

Жена с детьми приехала к Шипову в Херсон, и они начали жить по-новому. Однако даже после официального признания его свободным человеком Шипов узнал, что бурмистр разыскивает его через полицию. Шипов не стал выяснять зачем. «“Но ведь за деньги всё можно сделать”, – подумал я и сказал себе: “Удались от зла и сотворишь благо”».