Текст книги "Крепостное право"

Автор книги: Мария Баганова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Убийство помещика П.М. Суровцова

Довольно запутанным было дело об убийстве весной 1813 года помещика Петра Суровцова. Произошло это в деревне Ерихино Кадниковского уезда, принадлежавшей матери погибшего – коллежской асессорше Д.А. Суровцовой. Она в Вологодской губернии имела во владении не более сотни ревизских душ (в 1820-е годы ей принадлежало 75 душ мужского пола).

Ее сын, Пётр Суровцов, переезжая из одной деревни в другую, собирал с крестьян оброк, причем требовал непомерно высокий. Прибыв в Ерихино, он потребовал в течение двух дней собрать 2 тысячи руб. Эта сумма явно превышала разумные пределы. В деревне проживало не более 30 крепостных мужского пола, так что на каждого крестьянина падало 66–67 рублей, что по тем временам было немало. Обычно вологодские помещики брали от 10 до 20 рублей с души.

Деревенский староста Андреев попытался объяснить барину, что собрать такую сумму невозможно. Андреев в течение всего дня позволял себе «всякие грубости и произносил брани», но Суровцов стоял на своем. Тогда, как говорится в следственном деле, Андреев «озлобился» на барина и «по наступлении ночного времени, придравшись к нему, ударил его кулаком по лицу и, тем ударом повергши на пол, лежащего на полу топтал и пинал его ногами, после же, схватив за горло, давил минуты с три и задавил».

Свидетелями убийства были восемь крестьян. Они не только не донесли на убийцу, но и помогли ему скрыть следы преступления: переодели жертву в «самое ветхое крестьянское белье и сапоги», завернули «в старую фризовую шинель и, положа в гроб», отвезли тело, «с поруганием на дровнях», к их приходской церкви. Там убийца договорился со священником, дьячком и пономарем о погребении, за что отдал им «господской суммы» 300 руб. и господскую лошадь. Хоронили несчастного Суровцова дважды: первый раз могилу выкопали недостаточно глубокую, и, так как гроб был ветхий, земля сразу провалилась, обнажив тело. Второй раз яму выкопали поглубже и налили в нее воды, чтобы тело поскорее разложилось и невозможно было установить причину смерти.

Затем староста собрал мирской сход, на котором объявил, что помещик заболел и умер естественной смертью. Матери погибшего Андреев написал, что барин умер от болезни, перед смертью был «христиански напутствован и маслом особорован» и захоронен. Он даже получил от подкупленного священника подтверждающее все это свидетельство и сам повез письмо в Калужскую губернию к помещице.

Но Суровцова не поверила, ведь перед отъездом ее сын был совершенно здоров. Она инициировала расследование. На место отправились глава Кадниковского земского суда исправник П.И. Дубровский и «депутат с духовной стороны» священник И.С. Чевский.

Дубровский незамедлительно приступил к допросам. Крестьяне твердили о скоропостижной смерти. А вот Чевскому местные священнослужители дали взятку, и он отстранился от дальнейших следственных действий: «скрытным образом удалился и… объявил, что он будто бы за болезнью при деле быть не может».

Подозрительное поведение Чевского насторожило Дубровского, и он потребовал эксгумации. Дело было в апреле, земля еще не прогрелась, и тело оказалось пригодно для проведения вскрытия. Врач засвидетельствовал, что смерть Суровцова наступила от «удавления». Поняв, что всё вышло наружу, крестьяне принялись каяться и оправдываться «устращиванием, будто бы их, убийцей» – то есть старостой Андреевым.

Дело долго еще кочевало по судебным инстанциям. Конечным приговором старосте Андрееву с соучастниками и лицам, знавшим о преступлении, но не сообщившим о нем куда следует (всего 17 человек, включая священно– и церковнослужителей), назначили «вечную» каторжную работу на Нерчинских рудниках.

Убийство Струйского

В 1834 году дворовый по имени Семён зарубил помещика. Струйского – сына упоминавшегося выше Николая Еремеевича. Надо сразу оговорить, что убийца Александра Николаевича Струйского – крестьянин Семён по прозвищу Аккуратный – был человеком невысокой нравственности: он не раз попадался на кражах. За умение прятать ворованное он и получил свое прозвище. Следствие по одной из краж провел сам барин, а среди украденного Семёном была и бутылка с какой-то едкой жидкостью, которую Семён принял за водку и пригубил. Струйский силой разжал ему рот и по ожогам изобличил вора. Семёна в тот раз сильно выпороли, и он затаил зло.

В 1831 и 1832 годах был сильный недород в пяти уездах Пензенской губернии. Крестьянам раздавали государственное зерно «на прокорм», но так как крестьяне из поместий Струйского не несли некоторых повинностей, то зерна им давали только половину. А этого не хватало. Струйский выделял неимущим кое-что из своих закромов, но деревенский староста многое прикарманивал, и крестьяне бедствовали. Можно было прокормиться, пойдя по миру, то есть прося милостыню, но Струйский это своим крестьянам категорически запрещал.

Свои поля помещик имел обыкновение ежевечерне обходить, прогуливаясь. Компанию ему составляли две небольшие собачки-болонки. А еще Струйский брал с собой хлыст, видимо для того, чтобы иметь возможность прямо на месте наказывать крестьян за провинности.

Однажды во время прогулки Струйский встретил Семёна с сумой. По всей видимости, тот шел в город просить милостыню. Но кроме сумы у Семёна был с собой и топор. Помещик принялся бранить крестьянина и хлестать его кнутом. В ответ Семён рубанул его топором, и помещик упал замертво. Семён смыл с себя кровь в ближайшем ручье, но его увидела проходившая мимо солдатка Акулина.

Тело Струйского нашли быстро: внимание привлек вой двух болонок, не отходивших от тела. По показаниям Акулины Семёна арестовали, он во всем сознался.

Это преступление жители Пензенской и Саратовской губернии считали очень схожим с убийством другого помещика – Колокольцева. Только тот был застрелен.

Темны обстоятельства смерти в 1839 году Михаила Андреевича Достоевского – отца великого писателя. Расследование велось очень долго – полтора года, но ничего доказано не было. И хотя вся семья Достоевских и его соседи были убеждены в том, что Михаила Андреевича задушили подушкой из-за его гневливого и непредсказуемого характера, да и сами крестьяне называли Достоевского-старшего «зверем», в протоколе причиной смерти значился «апоплексический удар».

А вот помещика Алексея Петрович Щепочкина, владельца имения Борок Мологского уезда Ярославской губернии, в 1840 году крестьяне точно убили.

Был Алексей Петрович человеком уважаемым, предводителем дворянства. Только была у него слабость: был он охоч до женского пола. Ну и с крестьянскими девками и бабами любил развлекаться. Даже представления устраивал: как-то приказал согнать со всей деревни красивых девок, велел им раздеться донага и раз за разом съезжать с горки, построенной для барских детей. А сам наблюдал за этим зрелищем.

21 сентября 1840 года трое его дворовых мужиков заложили в печь в барском доме бочку пороха и ночью подожгли запал. Взрыв был такой силы, что дом буквально разметало. Погиб и сам Щепочкин, и его супруга. Доморощенных террористов, естественно, вычислили и после жестоких телесных наказаний отправили на вечную каторгу в Сибирь.

Ненависть нарастала

По документам из архивов и публикаций можно проследить, как менялись выражения крестьянских настроений по годам. В конце XVIII века крестьяне могли отказаться платить непосильную хлебную подать, отбывать чрезмерную барщину или – во времена Павла Первого – жаловаться императору на притеснения помещиков.

Но случались и волнения, которые приходилось подавлять с помощью военных. Так, в 1797 году крестьяне села Высочки Тамбовской губернии помещика Агибалова убили приказчика. В село Балыклей Кирсановского уезда Тамбовской губернии тоже пришлось отправить военных в связи с отказом крестьян обрабатывать помещичью землю.

В 1798 году в той же губернии крестьяне подожгли дом помещицы Дуровой в качестве мести за жестокое обращение с ними.

Случаи мести, поджогов барских домой в XIX веке фиксируются все чаще и чаще. Все чаще правительству приходится отправлять войска для подавления крестьянских волнений.

В жалобах крестьян на помещиков звучат слова: жестокое обращение, истязатели, притеснители… Порой землепашцы берутся за оружие. Так, в 1820 году восстали крестьяне помещиков Кронштейнов в деревне Ужище Касимовского уезда Рязанской губернии в связи с продажей их на вывоз без земли. Восстание было подавлено с помощью военной команды.

Осенью того же года восстали крестьяне помещика Бахметева в Раненбургском уезде. Помещика Мусеенко-Чекалева убили крестьяне принадлежавшей ему деревни Зименок.

Ежегодно правительству по несколько раз приходилось посылать войска для подавления крестьянских выступлений. В 1824 году – трижды, в 1825 – четырежды. И с каждым годом таких выступлений становилось все больше.

Начиная с 1840-х годов отношения между помещиками и крепостными еще сильнее обостряются. Причина, по всей видимости, кроется в распространении образования. Если невежественные крестьяне сами считали себя бесправной скотиной, то теперь многие уже умели читать и осознавали себя людьми. Они протестовали против помещичьего произвола. Если до начала 1840-х годов в среднем в год происходило пять-семь убийств помещиков и управляющих, то по далеко не полной статистике на 1842 год пришлось уже 15 убийств только помещиков. Мало того, преступления такого рода перестали быть чем-то из ряда вон выходящим и начали восприниматься как нечто вполне обыденное.

Юрист, историк, земский деятель Александр Дмитриевич Повалишин, помещик Рязанской губернии, вплоть до самой своей смерти в 1899 году работал над трудом «Рязанские помещики и их крепостные», который увидел свет в 1903 году. Он собрал обширнейший материал как о притеснениях крестьян крепостниками, так и об ответных действиях самих крестьян.

Повалишин рассказывает, что помещица Писарева была убита выстрелом из ружья своими крестьянами Егоровым и Степановым за то, что приказала обоих высечь и пригрозила отдать их в рекруты. Помещик Григорьев хотел наказать розгами своего крестьянина Фомина, но тот бросился на него с намерением убить, и помещик чудом спасся. Старик-крестьянин Андрей Васильев убил помещицу Вечеслову за то, что она, придя на пчельник, увидела где-то грязь и принялась таскать его за бороду и хлестать по щекам. При этом в следственном деле говорилось, что помещица «была добрая», но в это мало верится: ведь то было уже второе покушение на ее жизнь. Ранее двое дворовых, подкупив служившего в доме мальчика, прокрались в ее спальню и душили барыню подушкой. Но в тот раз Вечесловой удалось вырваться и позвать на помощь.

Барон Николай Егорович Врангель тоже описывает убийство помещика: «Один из наших соседей был граф Визанур… После его смерти отец хотел купить его имение… и мы поехали его осмотреть. Большого барского дома в нем не было, а только несколько очень красивых маленьких домов, все в разных стилях. Помню турецкую мечеть и какую-то, не то индийскую, не то китайскую, пагоду. Кругом дивный сад с канавами, прудами, переполненный цветниками и статуями. Только когда мы там были, статуй уже не было, остались одни их подставки. В этих домах, как я узнал потом, жили жены и дочери его крепостных, взятые им насильно в любовницы, одетые в подходящие к стилю дома костюмы, то китайками, то турчанками. Он тоже, то в костюме мандарина, то – паши, обитал то в одном доме, то в другом. Бывший управляющий графа объяснил нам и причину отсутствия самых статуй. Они работали в полях. Статуями прежде служили голые живые люди, мужчины и женщины, покрашенные в белую краску. Они, когда граф гулял в саду, часами должны были стоять в своих позах, и горе той или тому, кто пошевелится.

Смерть графа была столь же фантастична, как он сам был фантаст. Однажды он проходил мимо Венеры и Геркулеса, обе статуи соскочили со своих пьедесталов, Венера бросила ему соль в глаза, а Геркулес своею дубиною раскроил ему череп.

Обеих статуй судили и приговорили к кнуту. Венера от казни умерла, Геркулес ее выдержал и был сослан в каторгу».

Поручик Терский в 1845 году был убит за то, что имел любовную связь с замужней дворовой Натальей Минаевой. Ее муж застал парочку во время совокупления, избил жену кулаками, а барина – палкой до смерти. После чего он скинул труп с моста в реку. Терского приговорили к ста ударам кнутом, клеймению и пожизненной каторге. Так же наказана была и Наталья Минаева – только без клеймения.

В 1855 году в селе Поповичи Пронского уезда погиб помещик Краковецкий – любитель насиловать крестьянок. Одна из девушек, для виду согласившись прийти на свидание, уведомила о том своего жениха и еще нескольких крестьян. Все вместе они удавили любвеобильного барина, а потом выбросили его труп в придорожную канаву.

В 1850-м от рук крепостных Мартынова и Прокофьева погиб помещик Хлуденев. Мотивом убийства было самодурство помещика, его привычка драть крепостных за волосы и то, что он выгнал из дома двух малолетних детей, насильно переселив их в степную деревню.

В одном следственном деле была зафиксирована жуткая беседа двух крепостных женщин – Настасьи Михайловой помещицы Володимировой и Акулины Матвеевой помещицы Чанышевой. Михайлова жаловалась на жестокость своего господина, на что Матвеева заметила: «Что ж вы, дураки, не окормите своего барина? Я уже дала своей барыне мышьяку в моченой бруснике, когда родила, у нее зажгло сердце – и умерла». Михайлова совета послушалась, подговорила крестьянина Трифона Васильева, который и всыпал помещику в суп мышьяку.

Жестоко обращался с крестьянами и помещик Львов. В его убийстве участвовал даже местный священник Семёнов. Львова, как и Кучина, тоже задушили ночью в его собственной спальне.

Точно так же были убиты и помещик Татаринов, и помещик Яценко… В обоих случаях виновные были приговорены к порке, клеймению и ссылке на каторжные работы.

А вот помещика Климова крепостной застрелил ночью из ружья, выстрелив в окно. И виновного не нашли.

Подобных случаев не счесть! Помещикам подкладывали яд в кушанья, душили их в спальных, бросались на них с топорами… Про помещика Тараковского крестьянин, свежевавший тушу теленка, проговорил, что мол, не теленка надо свежевать «а вот оно стоит, брюхо бы ему вспороть»…

В 1853 году своими крестьянами был убит генерал и георгиевский кавалер Осоргин. «Отставной генерал-майор Осоргин, – говорилось в описании дела, – проживая в своем имении, в Бузулукском уезде, в 9 часов вечера 14 сентября 1853 г. был убит выстрелом из ружья, сделанным из сада в окно помещичьего дома в то время, когда он ходил по комнате…» В начале следствия в убийстве никто из дворовых людей и крестьян не сознался. Но следователи не отступали и нашли свидетеля. Им оказался дворовый Андрей Порфиров. Он показал на допросе, что убили барина бывший кузнец Михаил Иванов, кучер Сидоров и сапожник Полиевктов, а он – Порфиров – хоть и знал о готовящемся преступлении, но, по глупости, предупреждать никого не стал.

Оставались неясны мотивы преступления. Сделавший выстрел кузнец Иванов говорил, «что лишил жизни своего помещика за то, что он в течение двухлетнего пребывания его при господском дворе преследовал его взысканиями, усчитывал в материалах, запрещал работать для себя, а, наконец, в один праздничный день не позволил быть в церкви и занял работою в кузнице. Этот последний случай решительно ожесточил его против Осоргина, почему он, сойдясь однажды случайно с дворовыми людьми Порфировым, Сидоровым и Полиевктовым, которые также изъявляли неудовольствие на помещика, согласился с ними убить его, к чему первый подал мысль из них Порфиров. Этою мыслью был занят каждый из них, и Порфиров, Сидоров и Полиевктов ежедневными напоминаниями ему, чтобы он убил Осоргина, довели его наконец до того, что он почувствовал желание на это преступление».

Мотив этот показался следователям шатким. Истину удалось установить лишь после допроса жителей соседней деревни – государственных крестьян, которые сообщили, что «крестьяне и дворовые люди Осоргина при разговорах выражали неудовольствие на него, будто он имел страсть к прелюбодейной связи с их женами и девками».

Итог дела был естественным для такой истории. Кузнец Иванов получил три тысячи ударов шпицрутенами, а затем отправился в Сибирь. Чуть менее сурово наказали и его подельников.

Образованные люди в России не могли не понимать, что живут в постоянной опасности подвергнуться нападению своих же собственных крепостных. И нельзя сказать, что они эту опасность недооценивали. Шеф жандармов А.X. Бенкендорф в секретном отчете за 1839 год писал: «Дело опасное, и скрывать эту опасность было бы преступлением. Простой народ ныне не тот, что был за 25 лет перед сим. Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством, и тем опаснее, что войско составлено из крестьян же».

Убийство Оленина

Показательно дело об убийстве в 1854 году статского советника Алексея Алексеевича Оленина. Выделяется оно тем, что жертву неоднократно предупреждали о грозящей опасности. Чиновники уговаривали его принять меры – но Оленин не послушал.

Примечательно, что в молодости Алексей Алексеевич был членом Союза Благоденствия – одной из тайных декабристских организаций. Но в самом восстании он не участвовал и осуждения избежал.

С годами характер Оленина стал портиться, что сказалось на методах управления крестьянами, ставших откровенно тираническими. Не то чтобы Оленин требовал с крестьян непомерный оброк или чрезмерно увеличивал барщину, но в обращении с крепостными он не считал нужным сдерживать свой дурной характер.

7 сентября 1852 года начальник штаба Корпуса жандармов и управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, генерал от кавалерии Леонтий Васильевич Дубельт сделал запись в своем дневнике следующего содержания: «…Крепостной человек действительного статского советника Оленина Лев Васильев, явясь в полицию, объявил, что он нанес владельцу своему удар по лбу обухом топора с намерением убить его. Полиция нашла Оленина живым, но тяжко раненным с повреждением черепа. Оленин женат на сестре князя Василия Андреевича Долгорукова, он человек, как говорят, крайне раздражительного характера и своим обращением с прислугою вывел оную из терпения».

К покушениям на жизнь помещиков власти относились крайне серьезно. Было проведено расследование. В рапорте предводителя дворянства Санкт-Петербургского уезда Николая Александровича Безобразова губернскому предводителю дворянства Александру Михайловичу Потемкину говорилось: «Из собранных мною под рукою сведений и сознания самого Оленина оказывается, что он характера весьма вспыльчивого, а в спокойном состоянии в такой же степени слабого, что и может быть поводом к постоянному недобронравию окружающих его крепостных людей. Все сии обстоятельства честь имею представить усмотрению Вашего превосходительства, присовокупив, что по мнению моему настоящее дело не требует дальнейшего действия, ибо Оленин обещал не иметь при себе крепостных людей, а обходиться вольнонаемной прислугой, о нанесении же ему удара топором в голову производится дело судебным порядком».

При этом самому Оленину было сделано «надлежащее внушение» и рекомендовано заменить крепостную прислугу на вольнонаемную.

Однако Оленин не внял увещеваниям.

Уездный предводитель дворянства признавал, что «нрав Оленина таков, что служение при нем вполне зависящих от него людей почти невозможно. Неумение владеть собой, перемежающиеся, то оплошная снисходительность, то внезапная неимоверная взыскательность, наконец, безрассудство в распределении занятий и в требованиях своих – вот отличительные черты обхождения Оленина с своими людьми. Трудно было бы исчислить здесь подробности, трудно было бы даже обнаружить эти обстоятельства формальным следствием. Увечья или нестерпимых жестокостей им не причиняется людям своим, наносит он побои то рукой, то тростью, хотя, может быть и не весьма тяжелые, но что составляет в сем обхождении невыносимую сторону, это неуместность, беспричинность и несправедливость этих действий. Повторяю, формальным розысканием почти невозможно обнаружить истину сих обстоятельств, но к крайнему моему сожалению для меня при собранных мною тайных сведениях, эта истина очевидна. Уже за два года тому назад Оленин претерпел жестокие последствия неблагоразумного своего обхождения. Страшусь, чтобы не возобновилось происшествие подобного рода».

Предводитель дворянства даже рекомендовал запретить Оленину иметь в услужении собственных людей, а ограничиться наемными. При этом он считал, что для наложения опеки нет достаточно законных причин.

А между тем обстановка в имении Оленина накалялась. 16 сентября 1854 года генерал-губернатор Д.И. Шульгин писал Потемкину: «Крепостные люди проживающего здесь действительного статского советника Оленина обратились ко мне с жалобой на жестокое обращение его с ними, а также на обременение их оброком и поборами и недостаточное их содержание». Эту жалобу он препроводил уездному предводителю дворянства, который провел следствие, и, хотя отягощение оброком и дурное содержание людей Оленина не подтвердились, все же было признано, что «обращение его с ними таково, что при нем не могут служить собственно принадлежащие ему люди, ибо Оленин, будучи вспыльчивого и неровного характера, делает людям своим безрассудные требования, подвергает их несправедливым взысканиям и наносит им собственноручно побои, рукою или тростью, почему действительный статский советник Безобразов для безопасности самого Оленина и для предупреждения важных последствий полагает необходимым строго воспретить сему помещику иметь в услужении собственных людей, предоставив ему выслать их на родину».

Генерал-губернатор просил Потемкина сделать лично действительному статскому советнику Оленину «надлежащее внушение насчет обращения его с крепостными людьми, равно поставить ему на вид важные последствия, которые могут произойти при характере его от служения при нем собственных дворовых людей, и убедить Оленина выслать сих последних на родину, заменив их наемною прислугою».

Предводитель дворянства Потемкин направил Оленину письмо, затем даже вызвал его к себе для личной беседы, однако Оленин к советам не прислушался. Напротив, он принялся выражать недовольство «на делаемое ему стеснение», заявив, что «не считает обязанностью… лишить себя и семейство свое необходимой домашней прислуги».

25 декабря 1854 года генерал от кавалерии Л.В. Дубельт записал в своем дневнике: «Действительный статский советник Оленин убит топором крепостными своими людьми Тимофеевым и Меркуловым. Убийцы сами явились и, объявив о своем преступлении, сказали, что сделали это по причине жестокого с ними обращения их барина».

Характерно, что и в случае неудачного покушения на жизнь Оленина в 1852 году, и в случае его убийства в 1854-м дворовые не пытались бежать. Это означает, что корыстный мотив был полностью исключен и преступления стали актом отчаяния доведенных до предела людей.

Нельзя сказать, что власти не пытались реагировать на злоупотребление помещичьей властью со стороны Оленина. Напротив, сохранившаяся переписка говорит о том, что должностные лица понимали всю опасность ситуации, но без согласия Оленина изменить ничего не могли.