Текст книги "Крепостное право"

Автор книги: Мария Баганова

Распространение крепостного права на новые территории

По мнению большинства историков, период правления Екатерины II – это худшее время по отношению к крестьянам, но в то же время и пик расцвета дворянства. Своим фаворитам Екатерина II активно дарила земли вместе с прикрепленными к ним крестьянами. Историки подсчитали, что за время своего правления Екатерина раздарила более 850 тысяч государственных крестьян.

Она распространила крепостное право на новые территории – туда, где его никогда не было. Конечно, это вызывало протесты. В конце 1780-х годов только на Левобережной Украине произошло около полусотни массовых крестьянских волнений. Самым мощным, наверное, было Турбаевское восстание, длившееся несколько лет – с 1789-го по 1793-й. Центром восстания стало село Турбаи Градижского уезда Екатеринославского наместничества.

В начале XVIII века жители этого села считались вольными казаками, но затем по указу Екатерины в 1776 году их превратили в крепостных крестьян и отдали во владение помещикам Базилевским.

Поначалу турбаевцы пытались добиться правды законными способами, но Сенат признал казацкие права лишь за 76 селянами из двух тысяч. Это вызвало возмущение. В январе 1789 года они отказались идти на барщину и платить оброк.

В мае в село прибыли чиновники с войсковой командой под предлогом рассмотрения «дела о казачестве турбаевцев». Турбаевцы заявили: «…мы хотим, чтоб нас суд сделал всех казаками по нашему показанию, иначе ж сколько суд ни жить в селе и чего ни требовать от нас будет – мы не послушаем, хоть все пропадем, а не поддадимся никому и никакой команде, разве всем царством придут нас брать».

Чиновники попытались арестовать главарей, но наткнулись на вооруженное сопротивление.

В одном из донесений киевского наместника Корбе малороссийскому генерал-губернатору так сообщалось о начале восстания: «Но вдруг стала наполнена вся улица народом с разными орудиями, к убийству приготовленными, как то: пиками, косами, ружьями и тому подобными, и число их умножалось бабами и обоего пола малолетними, и сколь скоро сделан крик напасть на суд, столь отважно и поспешно поступили на то: в избе, где суд помещался, выбив окошки и войдя в оную, всех канцелярских служителей и всех, кто при суде ни случился, били нещадным смертным огнем. И в то же самое время, другою толпою отделясь в двор помещиков Базилевских и обхватя покои, и выбив окошки, в оные и в двери войдя, его, Корбе чувствительно палками били и, под свой караул взяв, из дому повели. Обеих же помещиков Базилевских и сестру их, девицу, до смерти убили».

Действительно, помещики Иван, Степан и Мария Базилевские были забиты до смерти. Под угрозой такой же расправы турбаевцы добились от судейских чиновников и советника Корбе расписки, что все они «добровольно переведены в казаки».

Об этих событиях в народе было сложено несколько песен. «Малороссияне, как известно, народ поэтический и любят перекладывать на песнь всякое мало-мальски интересующее их событие или происшествие», – говорил о своем народе бывший крепостной А.В. Никитенко. Вот одна из тех песен, в которой говорится именно о расправе над помещиками:

 
Ой, хотели Базилевцы весь свет пережити,
Да не дали турбаевцы им веку дожити.
Изобрали Базилевцы велику громаду
Кличут сестру Марьянушу к себе на параду:
«Порад, сестра Марьянуша, як ридная мати,
Як бы нам турбаевцев под себя подобрати?!»
– «Браты мои риднесеньки, не велю займати».
Ох и пришли турбаевцам из Сенату листы
Шоб выбыли Базилевцы, шоб ни було и висты.
У той Марьянуши весь двор на помосте,
Приехали тураевцы к Марьянуше в гости.
«Одсунь нам, Марьянуша, викно и оболоне!»
Ударилась Марьянуша об полы руками:
«Браты мои риднесеньки, пропала я с вами!»
Оступили турбаевцы весь двор с колами
Ой на гори посеяно, а в долине жато.
Не померли Базилевцы, а лебонь[12]12
  Вводное слово, что-то вроде «небось».


[Закрыть] их побито.
У Киеве огонь горит, а в Полтаве дымно.
Як выбыли Базилевцы всем панам завидно.
В Киеве на Подоле рассыпаны орешки.
Думали Базилевцы, то козацкие смишки[13]13
  То есть шутки.


[Закрыть].
 

Самоуправление в селе Турбаи продержалось целых четыре года: русское правительство было занято войнами с Турцией. Лишь в июне 1793-го в село вступили карательные войска с двумя пушками. Расправа была жестокой. Руководителей повстанцев – Степана и Леонтия Рогачки, Мусия и Манойло Пархоменко, Павла Олеференко, Василия Назаренко и Григория Величко – суд приговорил к смертной казни, которую затем заменили 100 ударами плетью каждому и пожизненными каторжными работами в Тобольске.

Всего к различным мерам наказания суд приговорил около двухсот человек, в том числе 14 женщин.

Стремясь уничтожить даже память о восстании, Екатерина приказала переименовать село Турбаи в Скорбное, а крестьян переселила в степи Херсонской и Таврической губерний.

Идеальный помещик

«Лучшей судьбы, чем у наших крестьян у хорошего помещика, нет во всей вселенной», – утверждала Екатерина II.

Пётр Петрович Семёнов-Тян-Шанский[14]14
  Предки Петра Петровича были просто Семёновыми, приставка «Тян-Шанский» была пожалована ученому в 1906 году за его многолетние исследования Тянь-Шаньских гор.


[Закрыть], родившийся в 1827 году, описывал своего деда как пример идеального помещика екатерининского времени. При этом он ничуть не скрывал достаточно неприятных отрицательных черт, свойственных каждому крепостнику. Вот что он писал: «Дед мой вставал летом с зарею и на своих беговых дрожках бывал уже в поле при выходе крестьян на работы. Управителей имениями он не держал. Ближайшими помощниками его были сельские старосты, но кроме того при нем обыкновенно состоял какой-нибудь смышленый юноша, которого он посылал со своими приказаниями. Это был тот тип объездчика или полевого приказчика, из которого впоследствии вырабатывались хорошие управляющие.

Чуждый всякому лицеприятию и фаворитизму, дед мой строго преследовал неисполнение крестьянами наложенных на них законом обязанностей. Барщина под его личным неустанным наблюдением исполнялась безукоризненно. Но при ежедневном наряде на работы дед мой соблюдал строгую справедливость в распределении дней между барщиною и крестьянскими рабочими днями, неусыпно заботясь о том, чтобы в страдную пору крестьяне успевали вовремя справиться одинаково и с барщиною, и с уборкою своего хлеба, и вообще со своими полевыми работами. К неизбежным, по тогдашним понятиям, телесным наказаниям дед мой прибегал редко, да и не имел к тому повода, так как крестьяне, при постоянном его наблюдении за полевыми работами, привыкли исполнять их исправно. Но в особенности ценили крестьяне отношение к ним моего деда во время случайных и стихийных бедствий. Падала ли у крестьянина единственная лошадь или корова, разваливалась ли у него изба или печь, весь ущерб пополнялся им непосредственно и немедленно. Всего же более проявлялась его заботливость в годы полных неурожаев, случавшихся неминуемо средним числом раз в семь лет. Дед хорошо знал всех домохозяев, у которых были хлебные запасы прошлых годов, хранившиеся на их гумнах, а для тех, у кого их не было, у деда были всегда достаточные запасы хлеба, и он не допускал, чтобы его крестьяне, как у других, ходили с женами и детьми целыми толпами нищенствовать по тем деревням и селам, где случайно урожай был достаточный. Все те крестьяне, которые не сохранили на своем гумне скирдов с хлебом от лучших урожаев, получали муку от деда, не допускавшего употребление того ужасного, черного, плотного, землистого на вид хлеба, который приготовлялся из лебеды с примесью желудей, дубовой коры, мякины и даже чернозема и разных других суррогатов и который вообще был очень распространен в нашей местности в голодные годы.

Во внутреннюю жизнь своих крестьян дед мой мало вмешивался, не позволял себе, как многие соседние помещики, принудительных браков, производимых ими по необузданному произволу, а иногда даже в виде насмешки, глумления или забавы.

Разверстка земель, выбор причитающихся домохозяевам на каждое тягло полос в каждом поле (при трехпольной системе) предоставлялись дедом миру, т. е. сельскому сходу, так же, как распределение долей в покосах. Что же касается до мелких споров и в особенности ссор между крестьянами, по которым приносились помещику жалобы, то дед мой обращал их всегда к суду стариков, причем в важнейших случаях они решались в присутствии самого деда».

«Такой тип хозяйства как нельзя более соответствовал как потребностям лучших из дворян-помещиков, так и понятиям и интересам крепких земле крестьян», – заключает Семёнов-Тян-Шанский, но в то же время добавляет: «…несмотря на то, что крестьяне в имениях деда никогда не нуждались в насущном хлебе и имели достаточное количество лошадей и скота, а часто даже и запасы собственного хлеба в скирдах, они жили тесно и грязно к своих курных избах, не имевших дымовых труб».

А вот Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский – русский государственный деятель, статистик и экономист, член Государственного совета – описывал жизнь крепостного крестьянства куда более мрачно: «…В голодные зимы положение крестьянина и его семьи ужасно. Он ест всякую гадость. Желуди, древесная кора, болотная трава, солома, всё идет в пищу. Притом ему не на что купить соли. Он почти отравляется; у него делается понос, он пухнет или сохнет; являются страшные болезни. Еще могло бы пособить молоко, но он продал последнюю корову, и умирающему часто, как говорится, нечем душу отвести. У женщин пропадает молоко в груди, и грудные младенцы гибнут как мухи. Никто и не знает этого потому, что никто не посмеет писать или громко толковать об этом; да и многие ли заглядывают в лачуги крестьянина? А ведь то не секрет, что голодные годы не суть явления редкие; они, напротив, появляются периодически».

Он считал, что «все попечения помещика о своем крестьянине ограничиваются только сохранением его физической силы, нужной для обрабатывания земель. До обогащения крестьянина, составления у него капитала, никому нет дела».

Дело Дарьи Салтыковой

К сожалению, «идеальных» помещиков было немного. «О! горе нам, холопем, за господами жить! И не знаем как их свирепству служить!» – дошли до нас строки «Плача холопов» XVIII века. И даже императрица Екатерина в записках, написанных ею для самой себя, отмечала: «Предрасположение к деспотизму… прививается с самого раннего возраста к детям, которые видят, с какой жестокостью их родители обращаются со своими слугами. Ведь нет дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки при малейшей провинности тех, кого природа поместила в этот несчастный класс, которому нельзя разбить свои цепи без преступления. Едва посмеешь сказать, что они такие же люди, как мы, и даже когда я сама это говорю, я рискую тем, что в меня станут бросать каменьями; чего я только не выстрадала от этого безрассудного и жестокого общества… Я думаю, не было и двадцати человек, которые по этому предмету мыслили гуманно и как люди… Я думаю, мало людей в России даже подозревали, чтобы для слуг существовало другое состояние, кроме рабства».

Не подозревала об этом и Дарья Николаевна Салтыкова, в девичестве Иванова (1730–1801) – богатейшая русская помещица, вошедшая в историю как мучительница и убийца нескольких десятков крепостных крестьян.

Юность и молодость Дарьи Ивановой были типичны для женщины ее сословия: получила домашнее воспитание, была выдана замуж, родила двух сыновей. А в возрасте всего лишь 25 лет она овдовела.

Первое время всё шло чин чином: барыня ездила на богомолье, подавала нищим, втихомолку завела любовника – Николая Андреевича Тютчева. А вот потом Тютчев ее бросил. И после этого Дарья Николаевна словно помешалась и принялась немилосердно мучить своих крепостных. Это не было редкостью для того времени: сечь крепостных по любому поводу было в обычае у русских помещиков, однако свирепость Дарьи Салтыковой превзошла все пределы, она стала убийцей.

Следствие установило, что Салтыкова, в продолжение лет 10 или 11, погубила своих людей «с лишком сто душ» и преимущественно женского пола; в том числе были девочки лет 11 и 12. Гнев Салтыковой каждый раз происходил только от одной причины – за нечистое мытье платья или полов.

Обычно побои Салтыкова наносила собственноручно скалкой, вальком, палкой или поленом. Часто, по ее приказу, конюхи и гайдуки наказывали крестьян розгами, батогами, кнутом и плетьми. Побои эти были столь жестоки, что обычно заканчивались смертью несчастных жертв.

С.А. Виноградов. Нищие. 1899

Иные наказания производились с особенным тиранством. Так, у одной женщины Салтыкова опалила на голове все волосы; другого человека била об стену головой, обливала ему голову кипятком из чайника и брала за уши раскаленными щипцами для завивки волос. Одну девку приказала в октябре месяце загнать кнутом в воду по горло, где она пробыла четверть часа, а другую девку сама скинула с крыльца. Все эти люди вскоре после истязаний померли.

Описанные убийства происходили или в московском доме Салтыковой, или в подмосковном ее селе Троицком, Подольского уезда. В Москве же она имела собственный дом в Кузнецкой улице, в приходе церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы, что на Сретенке.

Кроме собственных людей Салтыковой, служивших ей в качестве палачей, тиранства ее покрывали священники, как московский, так и сельский – погребая убитых как умерших от болезней.

Впрочем, случалось, что священники не соглашались погребать некоторых жертв: тогда Салтыкова приказывала хоронить их ночью в лесу, близ своей подмосковной усадьбы, а управляющий ее в таких случаях подавал явочное прошение, что те люди будто бежали.

В 1762 году двум крестьянам – Савелию Мартынову и Ермолаю Ильину – удалось подать на нее жалобу самой императрице Екатерине II, которая только что взошла на престол. Это была уже 22-я жалоба, поданная крепостными на помещицу. Однако все ранее поданные местным властям жалобы перенаправлялись самой помещице-садистке, которая вершила над жалобщиками расправу.

Полицейские власти благоволили Салтыковой. Вытребованные юстиц-коллегией из полиции прежние дела, начавшиеся по жалобам на жестокости Салтыковой, все оказались решенными в ее пользу или оставлены вовсе без решения. Жалобщиков же наказывали кнутом, а некоторых сослали в Сибирь или отдали самой Салтыковой на расправу. Местные власти угождали Салтыковой, с одной стороны, из уважения к знатности ее рода, а с другой – из-за подарков, на которые она не имела причины скупиться, обладая значительным по тогдашнему времени состоянием. За Салтыковой числилось более 600 душ крестьян в губерниях: Вологодской, Костромской и Московской.

Но Екатерина II решила использовать дело в качестве показательного процесса. Она назначила действительно независимое расследование, которое продлилось целых шесть лет. Подозрительных смертей и таинственных исчезновений крепостных в поместье Салтычихи насчитали вдоволь – 138 случаев. Доказать точно удалось 38 (36 женщин и два мужчины), а еще 26 посчитали доказанными не вполне.

Приговор Дарье Салтыковой вынесла сама Екатерина, отказавшаяся признать злобную убийцу женщиной и назвавшая ее «уродом рода человеческого».

Указ ее императорского величества гласил: «Вдова Дарья Николаева, которая по следствию в юстиц-коллегии оказалась, что немалое число людей своих мужского и женского полу, бесчеловечно, мучительски убивала до смерти, за что по силе всех законов приговорено казнить ее смертию, о чем от сената ее императорскому величеству поднесен был доклад. Но ее императорское величество, взирая с крайним прискорбием на учиненные ее бесчеловечные смертные убийства, и что она по законам смертной казни подлежала, от той приговоренной смерти ее Дарью освободить, а вместо смерти повелеть соизволила:

1-е. Лишить ее дворянского названия, и запретить во всей Российской империи, чтоб она ни от кого, никогда, ни в каких судебных местах и ни по каким делам впредь именована не была названием рода ни отца своего, ни мужа.

2-е. Приказать в Москве в нарочно к тому назначенный и во всем городе обнародованный день вывести ее на первую площадь, и поставя на эшафот прочесть пред всем народом заключенную над нею в юстиц-коллегии сентенцию, с исключением из оной, как выше сказано, названия родов ее мужа и отца, с присовокуплением к тому того ее императорского величества указа, а потом приковать ее стоящую на том же эшафоте к столбу, и прицепить на шею лист с надписью большими словами: мучительница и душегубица.

3-е. Когда она выстоит целый час на том поносительном зрелище, то чтоб лишить злую ее душу в сей жизни всякого человеческого сообщества, а от крови человеческой смердящее ее тело предать собственному промыслу Творца всех тварей, приказать, заключа в железы, отвести оттуда ее в один из женских монастырей, находящийся в Белом или Земляном городе, и там подле которой ни есть церкви посадить в нарочно сделанную подземельную тюрьму, в которой по смерть ее содержать таким образом, чтоб она ниоткуда в ней свету не имела. Пищу ей обыкновенную старческую подавать туда со свечею, которую опять у ней гасить, как скоро она наестся. А из того заключения выводить ее во время каждого церковного служения в такое место, откуда бы она могла оное слышать, не входя в церковь. Что с нею Дарьею и исполнено, и по учинении объявленной экзекуции в железы заключена, и посажена в сделанную в Ивановском девичьем монастыре подземельную тюрьму. А чтоб о всем вышеописанном всяк был известен, и во всяких судебных местах, и по касающимся с нею делам родами отца и мужа ее не писать и не называть, а именовать: Дарья Николаева дочь. Сообщники же ее, дворовые люди, которые в смертных убийствах с нею участие имели, и поп, который оные тела заведомо погребал, по снятии с него священнического сана, наказаны кнутом с вырезанием ноздрей и постановлением знаков сосланы в Нерчинск в вечную работу. И о том во исполнение предписанного ее императорского величества высочайшего указа Правительствующий Сенат приказали: во всем государстве публиковать печатными указами, что чрез сие и публикуется».

Салтычиху лишили дворянства и на долгих 11 лет заперли в подвальной камере Ивановского монастыря, запретив какое бы то ни было общение с людьми и даже свет. Только на время приема пищи ей выдавали крохотный огарок. После наказание было смягчено, и еще 22 года Салтычиха провела в камере с окном. Покаяться она отказалась.

Дело Салтычихи разбудило Россию, крестьяне других зверей-помещиков тоже принялись жаловаться в надежде, что и на их мучителей найдут управу. Но Екатерина не могла пойти против дворян: она прекрасно понимала, что именно дворянство – опора ее царствованию. И тогда она приняла указ в 1765 году, по которому крепостным крестьянам запрещалось жаловаться на владельца.

Екатерина прекрасно видела и понимала страдания народа, но также понимала она и то, что не в силах исправить положение: ее вельможи, ее приближенные этого не поймут. Запретив крепостным жаловаться на своих помещиков, она продолжила взывать к милосердию помещиков.

Именно императрица стала первой, кто в периодической печати коснулся темы жестокого обращения с крепостными. В 1769-м году, в апреле, в 13-м листе журнала «Всякая всячина» вышла небольшая статья без названия. Обычно ее именуют по первой строчке: «Мне скучилося жить в наемных домах». То есть наскучило, надоело. Именно поэтому герой статьи купил свой дом. И тут же столкнулся с неприятностями: с одной стороны сосед рыл колодец слишком близко к стене дома, рискуя ее обрушить. А с другой стороны другой сосед порол своих крепостных. «Превеликий крик» несчастных тревожил автора статьи. Он спросил: как часто происходит наказание? И получил ответ: каждый день, кроме воскресений и господских праздников.

На того соседа, что грозил обрушить стену, можно было найти управу через суд. А вот на злого помещика управы не было. Автору оставалось только взывать к христианскому милосердию.

Надо признать, что усилия императрицы всё же некоторые, хотя и скудные плоды дали. Просвещенные дворяне осознали, что садистское истязание крепостных достойно осуждения.

Баснописец конца XVIII века Александр Ефимович Измайлов, изображая дурного злого помещика, дал ему говорящую фамилию Негодяев и вложил в его уста такое напутствие молодому помещику: «…передери их всех хорошенько… спусти им со спины до пят кожу; лучше будут служить своему барину и беречь его здоровье. Если же ты высек их уже прежде, так нет нужды – высеки их в другой раз, то за себя, а то за меня».

Надо сказать, что в царствование Екатерины некоторые слишком уж жестокие помещики могли понести наказание за свои зверства. Конечно, наказания эти были по большей части смехотворны. Дворянку Морину, убившую свою крепостную, Екатерина присудила: «Посадить на 6 недель на хлеб и на воду и сослать в женский монастырь на год в работу». По решению Екатерины белозерские помещики Савины за убийство крестьянина посажены в тюрьму на полгода и потом преданы церковному покаянию. Капитанша вдова Кашинцева за прижитие с человеком своим младенца и несносное телесное наказание служанки, от которого та повесилась, приговорена была на шесть недель в монастырь на покаяние. Жена унтер-шахмейстера Гордеева была присуждена к содержанию месяц в тюрьме и церковному покаянию за истязание своей дворовой, от которого та скоро умерла. Сенат при этом приказал взять с нее подписку, чтоб она вперед от таких наказаний удержалась; но императрица переменила сенатское решение и написала: отдать ее мужу, с тем чтоб он ее впредь до такой суровости под своим ответом не допускал.

По известиям о дурном обращении со своими крепостными генерал-майорши Храповицкой Сенат получил именной указ определить опекуна, который бы, отобрав, от кого надлежит, о ее доходах сведение, принял дом ее в свое содержание и определил людям ее такое пропитание и одежду, которых бы без излишества довольно было, а остальное отдавать ей на содержание, и чтоб оные люди в случае их преступления наказанием зависели от него, сохраняя притом должное от них ей почтение и повиновение.

Из этой серии мягких наказаний выбивается дело отставного капитана Турбина, который был лишен дворянства, чинов, фамилии, выведен на эшафот, положен на плаху, заклеймен и сослан вечно в работу за убийство крепостной своей девушки. Очевидно, имело место зверское убийство с отягчающими обстоятельствами.