Текст книги "Крепостное право"

Автор книги: Мария Баганова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

К Кузьминой Есипов относился очень хорошо и постарался дать талантливой актрисе образование: в Казани с ней занимались профессора тогда еще недавно основанного университета. Крепостная девушка овладела французским, немецким и английским языками. Могла читать Шекспира в подлиннике. Она бывала в Петербурге, встречалась с Иваном Афанасьевичем Дмитревским – одним из зачинателей русского театра.

Но затем Есипов скоропостижно умер. Он обещал своим актерам вольные, но обещание свое не выполнил, и всю труппу распродали с молотка. Кузьмину и еще нескольких ее товарок за 300 тысяч рублей купил граф Каменский. Она стала звездой его театра.

О талантливой актрисе писали газеты – «Друг Россиян», «Северная почта» и «Московские ведомости». «Кузьмина, – сообщал «Друг Россиян» в № 2 за 1816 год, – своими отличными дарованиями приобретшая особенное внимание орловской публики, справедливое имеет пред прочими своими компаньонками преимущество. В трагедиях и драмах пленительные чувства она представляет наподобие самой Мантуани, – в операх она является с великолепием и улыбкою неподражаемой Замбони, а в комедиях по своей ловкости и веселости кажется быть другая Кетнер».

Князь И.М. Долгорукий писал о ней: «Кузьмина даже так хороша в разных своих превращениях, что ей бы и в Москве, между свободными талантами, ударили в ладоши». Напомним: аплодисменты без графского разрешения в театре Каменского были запрещены, но когда играла Кузьмина, это правило порой нарушалось: так, актрису наградили бурной овацией после комедии «Физиогномист и хиромантик». Газеты писали, что «орловская публика столь довольна была ее игрой, что для изъяснения своей благодарности требовала ее и, вызвав, наградила громкими рукоплесканиями».

Известны и другие ее роли: шекспировские Корделия, дочь короля Лира, и Дездемона из трагедии «Отелло», Луиза из трагедии Шиллера «Коварство и любовь». «Друг Россиян» писал: «В трагедии “Коварство и любовь” отменно хорошо отличились г. Барсов в Фердинанде, Кузьмина в Луизе, г. Соколов в Миллере, Протасов в Вальтере и Козакова в леди Мильфорд. Фердинанд и Луиза довершили весьма чувствительную картину, извлекшую слезы у зрителей». Обратите внимание: перед некоторыми фамилиями стоит сокращение «г.», то есть господин, а перед другими его нет. Так различались свободные и крепостные актеры.

Спустя всего лишь два-три года после смерти Кузьминой в театре Каменского погиб еще один талантливый актер – Иван Хромых. Его увидел на сцене директор московских императорских театров Ф.Ф. Кокошкин и предложил Каменскому выкуп – тысячу рублей. Граф, хотя сам давно обещал отпустить Ивана на волю, теперь вдруг взял да и отказал. Актер, утратив надежду на освобождение, застрелился, это произошло в 1824 году.

Понятно, почему по прошествии нескольких лет театр графа Каменского пришел в упадок. «Талантов нет, играют только сносно», – констатировал И.М. Долгорукий.

Прасковья Жемчугова

По сути, сералькой была и знаменитая крепостная актриса графа Николая Петровича Шереметева – Прасковья Жемчугова (1768–1803). Настоящая фамилия ее была Ковалёва, если это вообще можно назвать фамилией: ее отец был кузнецом, то есть ковалём, от слова «ковать». Вот и приклеилось – ковалёва дочка. Иногда ее называют Кузнецовой, а иногда – Горбуновой, так как ее отец был горбат.

Семи лет Парашу забрали из семьи, дабы обучать танцам и пению. В театральной школе она получила новую фамилию, более подходящую для актрисы. Ее товарками были Арина Яхонтова, Аня Изумрудова и Таня Гранатова.

Прасковья выросла очень красивой и обладала великолепным сопрано с очень большим диапазоном – четыре октавы. Ее вокальный репертуар мало кто теперь может исполнить. Очень скоро она стала звездой крепостного театра Шереметевых и… звездой его гарема.

Историю их любви принято идеализировать, но так как Параша, да и многие ее подруги-актерки были девушками образованными, они сложили стихи-песни, которые дошли до нас и выражают крестьянскую точку зрения на всё произошедшее. А она далеко не столь романтична.

Во-первых, оказывается, что у Параши был жених – сын крестьянина Егора, которого некоторые стихотворения называют Ванюшей. И Параше он нравился. Но, рассмотрев пригожую девушку, барин решил по-своему:

– «Не тебя ли, моя радость, Егор за сына просит? Он тебя совсем не стоит, не к тому ты рождена. Вот ты завтра же узнаешь, какова судьба твоя. Ты родилася крестьянкой, завтра будешь госпожа!»

Прасковья ошарашена, она в растерянности советуется с подружками. Весьма примечательно, что ей отвечают: «Все подруженьки взглянули, улыбнулись надо мной:

– Его воля, его власть, куда хочет и отдаст!»

То есть сама Прасковья чувствовала себя игрушкой в руках всевластного барина. Она обещала себе: «Хоша барыней я буду, я Ванюшу не забуду. Я Егорову семью всю оброком слобожу. Вот я милого Ванюшу на волю отпущу!»

Но чувства графа оказались сильны. Шереметев искренне полюбил Парашу. Именно для нее он построил в Останкинском дворце театр, который снабдил самой новейшей по тем временам сценической механикой. Театр этот сохранился, механика – нет.

В 1796 году Прасковья тяжело заболела – чахотка. Больше она не могла петь. Здоровье графа тоже оставляло желать лучшего. Без Параши театр перестал его интересовать. Он распорядился выдать всех актрис замуж за крестьян. Интересно, каково было возвращаться в деревню девушкам, отвыкшим от сельского труда?

В 1798 году Прасковья и все члены ее семьи получили вольные. Затем ей сфабриковали фальшивую родословную, согласно которой она происходила от польского шляхтича Ковалевского, попавшего в русский плен в смутные годы.

6 ноября 1801 года Прасковья Ивановна обвенчалась с Николаем Петровичем Шереметевым и стала графиней. Этот брак шокировал общество. Ковалёву травили не только аристократы, но и бывшие подруги, и односельчане. Отчаявшись, граф уехал с молодой женой в Петербург. Конечно, появляться в обществе Прасковья не могла, да и сам граф перестал бывать при дворе. Фактически Прасковья не покидала дом Шереметевых на Фонтанке. Она прожила еще полтора года, успев подарить мужу наследника. После смерти любимой Параши Шереметев более не женился. Остаток жизни он провел, занимаясь благотворительностью.

Судьбы крепостных интеллигентов

Понятие «крепостная интеллигенция» было введено в оборот русской писательницей Екатериной Павловной Летковой, в замужестве Султановой. Так она назвала крепостных людей, которые в силу собственных дарований или по воле барина посвящали себя занятиям «свободных профессий» – то есть музыке, живописи, архитектуре, литературе… Сейчас это понятие употребляется шире: крепостных писарей, управляющих, конторщиков тоже часто причисляют к интеллигенции.

Просвещенные дворяне, заметив у крепостных какие-либо таланты, отправляли этих людей учиться, дабы потом они фактически бесплатно выполняли для своих господ квалифицированную работу. Много таких образованных крепостных было у Шереметевых, у Юсуповых…

Усадьбу Юсупова Архангельское украшали крепостные мастера – Сотников, Полтеев, Новиков, Шебанин, Ткачёв, Стрижаков.

Над строительством шереметевской усадьбы Останкино работали крепостные мастера Аргунов, Миронов, Дикушин. Крепостной Пряхин проектировал машинерию для усадебного театра, плафоны останкинского дворца расписывал крепостной художник Мухин, паркет клал мастер Пядченко.

Василий Григорьевич Вороблевский – крепостной Шереметевых – отвечал за обучение артистов усадебного театра, переводил пьесы, сам их ставил. По прихоти барина он обучался в частном пансионе в Петербурге, затем стал дворецким, сопровождал Шереметева в заграничном путешествии. В числе его переводов были романы «Ласарильо с Тормеса» и «Ангола, индийская повесть», а также «Яшина история, нравоучительное сочинение для малолетних детей», в котором нашли отражение многие идеи философа Руссо.

Крепостным графа Шереметева был и скрипичный мастер Иван Андреевич Батов. Он создал более сорока скрипок, три альта, шесть виолончелей и десять гитар, ремонтировал инструменты для музыкантов царского двора.

У других дворян тоже были свои крепостные умельцы. Так, в усадьбе Марфино по сей день сохранилась церковь Рождества Богородицы, проект которой создал крепостной Белозеров. А саму усадьбу строил крепостной Тугаров.

Крепостным был и замечательный русский скульптор Борис Иванович Орловский, творчеством которого восхищался Пушкин и посвящал ему стихи: «Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую: Гипсу ты мысли даешь, мрамор послушен тебе…» При рождении он принадлежал помещице Мацневой и носил фамилию Смирнов, а потом она продала всю семью крепостных помещику Шатилову. Много лет спустя Шатилов, по настоянию императора, дал скульптору вольную.

Увы, далеко не всегда помещики с уважением относились к принадлежавшим им талантливым, но крепостным людям. В большинстве случаев они воспринимали их как рабов. Писательница Леткова приводит историю талантливого крепостного скрипача, которого барин отправил учиться в Италию. По окончании обучения ему было приказано вернуться на родину, и крепостной приказ этот выполнил, несмотря на то, что на чужбине уже приобрел некоторую известность.

К помещику явились гости, и он заставил скрипача играть три часа кряду. Тот устал и просил дать ему отдохнуть, но услышал барственное:

– Играй! Ты – мой раб. Вспомни о палках.

Осознав всю ничтожность своего положения, молодой человек выбежал из залы на кухню и схватив нож, отрубил себе палец, проклиная талант, который не дает ему свободы.

Еще Леткова рассказывала о крепостном художнике, которого заставляли чистить сапоги. Он не покончил с собой, но каждый день напивался допьяна.

Николай Александрович Рамазанов – скульптор, рисовальщик и талантливый литератор, автор биографического очерка о Тропинине – сообщает о Сергее Полякове, «крепостном человеке г-на Бл.». Поляков был учеником живописца, академика Якова Андреевича Васильева, который, понадеявшись на данное помещиком слово относительно будущей участи мальчика, с особенной заботливостью занимался его художественным образованием. Поляков сделал успехи, получил академические медали, познакомился с образованным обществом, писал портреты в лучших петербургских домах и получал за них в то время по 400 р. ассигнациями. Но вдруг барин потребовал к себе Полякова, отказав ему в вольной. Добрейший, доверчивый, но обманутый помещиком Яков Андреевич Васильев пришел в негодование: он перебегал от профессоров к ректорам Академии и обратно, хлопотал об освобождении своего даровитого ученика, бранил и проклинал бессовестность и жестокость г-на Бл., наконец подал по этому случаю прошение в академический совет, но в собрании совета могли лишь постановить правилом для всех членов Академии не принимать впредь в ученики людей крепостного состояния без обязательств от помещиков давать вольную в случае получения академических наград. Васильев был вынужден смириться, а развитый, образованный, талантливый художник Поляков был обращен своим помещиком в лакеи и по его приказу сопровождал барина на запятках кареты по Петербургу. Ему случалось выкидывать подножки экипажа перед теми домами, комнаты которых украшали его картины в богатых раззолоченных рамах и где сам он прежде пользовался почетом как даровитый художник. Поляков вскоре спился и пропал без вести.

А вот крепостной художник Мясников, по словам того же Рамазанова, застрелился. На выкуп Мясникова Общество поощрения художеств предлагало помещику 2 тысячи рублей, но помещик отказал и приказал художнику вернуться в деревню.

Барон Врангель передает схожий рассказ калужской помещицы К.И. Карцевой, «очень образованной женщины»: у ее соседей крепостной художник, которому отказали в вольной, повесился в барском саду.

Академик живописи Андрей Акимович Сухих вспоминал о своем крепостном товарище по академическим занятиям, который утопился в господском пруду. Этот несчастный с истинным призванием к искусству по приказу своего господина вынужден был красить полы, крыши и наконец пасти свиней. Хорош переход из академических зал, наполненных высокими художественными образцами!

Поэт-песенник Николай Александрович Фон-Риттер поведал о печальной судьбе крепостного музыканта по прозвищу Флейта, пившего беспробудно. Спился и замечательный бас – крепостной графа Шереметева.

Мемуарист Никитенко рассказывал о талантливом крепостном графа Головкина – мальчике, который уже в 14 лет делал замечательные копии Рубенса. И он тоже начинал пить, не видя никакого просвета в будущем. На все упреки он отвечал только: «Я человек крепостной…»

Исторический живописец, пейзажист и мозаичник Василий Егорович Раев, родившийся в Псковской губернии в 1806 году, был крепостным помещика Кушелева. Но потом он получил свободу, отправился за границу, а в 1851 году был признан академиком.

Очень мало известно о Михаиле Михайловиче Шибанове – крепостном художнике князя Потёмкина. Известно, что он писал портрет Екатерины и ее фаворита Дмитриева-Мамонова, а на склоне лет, возможно, получил вольную.

Фёдор Андреевич Тулов был крепостным графа Бенкендорфа. С начала 1810-х годов он писал портреты членов семьи князя Шаховского в их имении Белая Колпь Волоколамского уезда Калужской губернии и имел от Академии художеств звание художника XIV класса. В конце жизни он получил вольную.

Архитектор Андрей Никифорович Воронихин был крепостным графа Строганова. Граф постарался дать талантливому молодому человеку хорошее художественное образование, а в 1786 году, когда Воронихину исполнилось 27 лет, – и вольную. Можно сказать, что судьба этого крепостного сложилась счастливо.

Счастлив был и Михаил Алексеевич Матинский (1749–1820) – надворный советник, композитор, драматург, переводчик, педагог. Он происходил из крепостных графа Ягужинского. На средства графа учился в гимназии для разночинцев при Московском университете. Музыку изучал в Москве и в 1783 году – в Италии, куда ездил тоже на средства графа. В октябре 1785 года он получил от графа Ягужинского отпускную и стал учителем в Пажеском корпусе. Затем преподавал историю, географию и геометрию в Смольном институте в Петербурге. Написал учебные пособия для Института благородных девиц, был автором либретто и частично музыки одной из первых русских комических опер «Санкт-Петербургский Гостиный двор» и оперы «Перерождение».

Куда менее радужна судьба Степана Аникиевича Дегтярёвского или Дегтярёва (1766–1813) – крепостного графа Шереметева. С семи лет он пел в крепостном хоре, а в пятнадцать уже выступал в оперных спектаклях в театре Шереметевых в Кусково. Его судьба сложилась печально: Шереметевы не любили отпускать крепостных на волю. Никитенко писал о «знаменитом и несчастном Дегтярёвском… угасшем среди глубоких, никем не понятых и никем не разделенных страданий». Он продолжал: «Это была одна из жертв того ужасного положения вещей на земле, когда высокие дарования и преимущества духа выпадают на долю человека только как бы в посмеяние и на позор ему. Дегтярёвского погубили талант и рабство. Он родился с решительным призванием к искусству: он был музыкант от природы. Необыкновенный талант рано обратил на него внимание знатоков, и властелин его, граф Шереметев, дал ему средства образоваться. Дегтярёвского учили музыке лучшие учителя. Он был послан для усовершенствования в Италию. Его музыкальные сочинения доставили ему там почетную известность. Но, возвратясь в отечество, он нашел сурового деспота, который, по ревизскому праву на душу гениального человека, захотел присвоить себе безусловно и вдохновения ее: он наложил на него железную руку.

Дегтярёвский написал много прекрасных пьес, преимущественно для духовного пения. Он думал, что они исходатайствуют ему свободу. Он жаждал, он просил только свободы, но, не получая ее, стал в вине искать забвения страданий. Он пил много и часто, подвергался оскорбительным наказаниям, снова пил и, наконец, умер, сочиняя трогательные молитвы для хора. Некоторые из его сочинений и до сих пор известны любителям церковной музыки».

Справедливости ради надо указать, что Дегтярёвский все же получил вольную – в 1803 году, но к тому времени он уже мог считаться алкоголиком. В возрасте 47 лет он умер в Курской губернии, где состоял на службе у одного из помещиков.

Наиболее известное произведение Дегтярёвского – оратория «Минин и Пожарский, или Освобождение Москвы» (1811), по масштабу приближающаяся к опере. Она исполнялась на открытии памятника Минину и Пожарскому в Москве в 1818 году. Дегтярёвский также является автором многих духовных концертов для хора без сопровождения, но значительную часть своих произведений композитор уничтожил в часы депрессии.

В первой половине XIX века у помещика Хлюстина был талантливый музыкант Финоген, который прекрасно играл на фортепиано, хорошо говорил по-французски, по-немецки, по-итальянски. Он обучал игре на фортепиано дочерей Хлюстина и дочерей его соседа – помещика Николаева.

Одна из девиц Николаевых писала про него: «Сын повара и крепостной человек от природы неглупый, он очень тяготился своим положением межеумка. Не принятый в общество людей более развитых, которые по понятиям того времени чуждались плебеев, и уйдя далеко вперед своих собратьев-дворовых, он жил в одиночестве, удаляясь в свою комнату при первой возможности». Финоген любил читать, но вынужден был каждый раз униженно просить у барыни ключ от библиотеки. А барыня могла и отказать! Тогда Финоген стал таскать ключ потихоньку, чтобы менять книги. Барыня узнала, и с тех пор в книгах ему было отказано. А между тем помещик Хлюстин дал Финогену вольную, которую отдал на сохранение местному врачу. Ну а тот, зная, что барыня Хлюстина Финогена отпускать не желает, вольную эту не отдавал. Тогда Финоген решился ее выкрасть и попался. Началось следствие, причем власти встали на сторону помещицы. Финоген вынужден был выкупить себя, заплатив барыне 5 тысяч рублей. На это ушли все его сбережения. Всё произошедшее тягостно подействовало на его психику, Финоген начал пить и умер в Москве почти нищим.

Василий Андреевич Тропинин

Василий Андреевич Тропинин родился 19 марта 1776 года крепостным человеком графа Антона Сергеевича Миниха в его селе Карпове Новгородской губернии. Отец был управляющим и за верную службу был отпущен на волю, но дети остались в крепостном состоянии. Однако их записали в Новгороде в школу для обучения грамоте.

Страсть к рисованию проявилась у Тропинина очень рано, в школе. На первых порах он копировал лубочные картинки – самостоятельно, не имея никакого художественного образования. Потом, вернувшись в господский дом, он продолжил срисовывать всё, что находил мало-мальски художественного. Однако мальчика взяли «на побегушки», и граф Миних на его страсть к рисованию никакого внимания не обращал.

А потом он отдал юношу в приданое за своей дочерью, которая вышла замуж за графа Ираклия Ивановича Моркова. Граф Морков тоже смотрел на дарование юного Тропинина совершенно равнодушно, хотя отец мальчика умолял его отдать его в ученье к живописцу, но получил в ответ: толку не будет! – и Тропинин был отдан в ученье к кондитеру.

В.Е. Маковский. Крестьянские дети. 1890

На счастье даровитого мальчика в том же доме на верхнем этаже проживал живописец, с сыном которого Тропинин свел знакомство. Он часто бегал в мастерскую художника и украдкой брал у него уроки. Жена кондитера была этим очень недовольна и драла ребенка за уши. Художник же видел успехи крепостного мальчика и хвалил его.

Наконец в 1799 году по убедительной просьбе близкого родственника графа Моркова, который обязался в случае неуспеха Тропинина в изучении живописи заплатить за него собственные деньги, он был отдан к советнику Академии художеств Степану Семёновичу Щукину. С этого времени началась для Тропинина настоящая школа. Продолжалась она четыре с половиной года.

В 1804 году Тропинин написал одного из воспитанников Академии в виде мальчика с птичкой и отправил картину его на выставку. Работа вызвала восхищение: ректор ее одобрил, императрица Елизавета Алексеевна любовалась картиной, а президент Академии художеств граф Александр Сергеевич Строганов сказал тогда: «Жаль, что Тропинин принадлежит упрямому человеку, а то можно было бы за него похлопотать!»

И на этом обучение Тропинина кончилось, потому что учитель его Щукин немедленно уведомил графа Моркова, что если он не желает лишиться своего крепостного, то нужно немедленно забирать его из Академии. Граф так и сделал, приказав отправить Василия Андреевича в малороссийскую деревню Киковку Каменец-Подольской губернии, Могилевского на Днестре уезда. Там живописец вынужден был нередко красить колодцы, стены, каретные колеса и пр. Писать он мог лишь украдкой и утешал себя тем, что портретировал красивых крестьянок и крестьян. По возвращении Тропинина из Малороссии в Москву эти его произведения были немедленно раскуплены.

Примечательно, что еще до отъезда он сделал подмалевок с одного портрета кисти Рембрандта и, не успев его закончить, взял с собой в деревню. Там он приметил крестьянина, весьма похожего на изображенного, и с него окончил картину. По приезде в Москву художник продал портрет коллекционеру Дмитриеву, включившему его в свое собрание, причем некоторые даже искушенные люди принимали копию Тропинина за настоящего Рембрандта.

Там же в деревне Тропинин написал иконостас для церкви, в которой был обвенчан с девицею Анной Ивановной Катиной. Приходилось ему писать портреты и родни графа Моркова, и его знакомых.

Складывалась парадоксальная ситуация: благодаря своему таланту Тропинин прославился, но при этом он все еще оставался крепостным.

В 1815 году графа Моркова посетил какой-то ученый француз, которому предложено было хозяином взглянуть на труд художника. Войдя в мастерскую Тропинина, располагавшуюся на втором этаже барского дома, француз, пораженный работою живописца, расхвалил его и пожал ему руку. А когда в тот же день граф с семейством садился за обеденный стол, к которому приглашен был француз, в многочисленной прислуге явился из передней и Тропинин. Француз, увидав художника, схватил порожний стул и принялся усаживать Тропинина за графский стол. Граф и его семейство этим поступком иностранца были совершенно сконфужены, как и сам крепостной художник.

Тропинин, несмотря на все сочувствие и уважение просвещенных людей, еще долго оставался крепостным, несмотря на то что многие хлопотали за него перед графом Морковым. Особенное участие в судьбе художника принимали графиня Гудович, будущий декабрист Алексей Алексеевич Тучков, поэт Аполлон Александрович Майков, генерал Пётр Николаевич Дмитриев, издатель Павел Петрович Свиньин и другие. Двое последние, видя, что граф постоянно находит какую-нибудь причину, чтобы не дать Тропинину отпускную, высказывались очень резко: «Да вы, пожалуй, – сказал один их них, – дадите ему в зубы пирог тогда, когда у него зубов уже во рту не будет!» Дмитриев клялся, что он до тех пор не отстанет от графа, пока тот не даст художнику вольной. Вскоре после этого Дмитриев выиграл в карты очень значительную сумму у графа Моркова, но, не получив ее тотчас, писал графу, чтоб он или уплатил деньги, или отпустил Тропинина на волю. Но граф предпочел заплатить. Однако вода камень точит, и его сиятельство, атакованный со всех сторон, начинал уже уступать просившим за художника.

А между тем Тропинин тяжело заболел: у него появилась опухоль на ноге. Граф забеспокоился и принялся водить своего даровитого крепостного художника по врачам, которые долгое время не могли поставить верный диагноз. Так продолжалось несколько лет, а опухоль всё росла, пока, наконец, молодой врач не настоял на операции, которая прошла успешно.

Граф радовался выздоровлению талантливого крепостного, но по этой же самой причине радовались и друзья Тропинина. Желанное освобождение Тропинина сделалось предметом горячих обсуждений даже в Английском клубе. В следующем, 1823 году, когда живописцу исполнилось уже 47 лет, на Пасху граф Морков вместо красного яйца вручил Тропинину отпускную, однако одному, без сына и без жены – желая все-таки привязать его к себе. Члены семьи Тропинина получили вольные лишь спустя пять лет.

Художник прожил более 80 лет и умер в 1857-м, создав за свою жизнь множество чарующих живописных произведений.