Текст книги "Крепостное право"

Автор книги: Мария Баганова

– Всё хорошо в меру, – говорил он, – излишек в просвещении так же вреден, как и во всем другом. Я готов устроить ваше счастье, – в заключение прибавил он, – и потому советую вам ограничить ваши желания. Граф хочет оставит вас при себе секретарем. Ему нужны способные люди. Он со временем займет важные должности, и вы можете составить себе при нем наилучшую фортуну. Что же касается свободы – я решительно против нее. Люди, подобные вам, редки, и надо ими дорожить».

То же Шереметевы ответили и самому князю Голицыну, лично ездившему объясняться на мой счет с молодым графом. Само собой разумеется, что всё это только укрепляло во мне решимость живым или мертвым вырваться из сжимавших меня тисков», – писал Никитенко о своих чувствах.

Складывалась парадоксальная ситуация. О молодом крепостном интеллигенте хлопотал сам князь Голицын, не привыкший, чтобы ему отказывали. Никитенко свел знакомство с Дмитрием Ивановичем Языковым – историком и переводчиком, с будущим декабристом, поэтом Кондратием Фёдоровичем Рылеевым, со многими образованными офицерами, в том числе с выдающимся поэтом Евгением Абрамовичем Боратынским. И каждый из них не упускал случая напомнить молодому графу Шереметеву, какой у него талантливый крепостной.

А графиня Чернышёва даже прибегла к остроумной уловке. Пригласив графа к себе, во время большого собрания она подошла к нему и с улыбкой, но достаточно громко, проговорила:

– Мне известно, граф, что вы недавно сделали доброе дело, перед которым бледнеют все другие добрые дела ваши. У вас оказался человек с выдающимися дарованиями, который много обещает впереди, и вы дали ему свободу. Считаю величайшим для себя удовольствием благодарить вас за это: подарить полезного члена обществу – значит многих осчастливить.

– Что мне делать с этим человеком? – с раздражением говорил Шереметев. – Я на каждом шагу встречаю ему заступников. Князь Голицын, графиня Чернышёва, мои товарищи офицеры – все требуют, чтобы я дал ему свободу. Я вынужден был согласиться, хотя и знаю, что это не понравится дядюшке… Однако этому молодому человеку все-таки надо хорошенько намылить голову за то, что он наделал столько шуму. Точно я не мог сам по себе сделать того, что теперь делаю из уважения к другим».

«Я отказываюсь говорить о том, что я пережил и перечувствовал в эти первые минуты глубокой, потрясающей радости… Хвала Всемогущему и вечная благодарность тем, которые помогли мне возродиться к новой жизни!» – завершает свой рассказ Александр Васильевич Никитенко.

Фёдор Никифорович Слепушкин

Из крепостной среды выходили поэты и писатели, но почти все они не могли получить должного образования, и стихи их считаются вторичными. В свое время изрядной известностью пользовался Фёдор Никифорович Слепушкин (1788–1848) – крепостной человек помещицы Новосильцевой, урожденной графини Орловой. Фамилию «Слепушкин» Фёдор получил, потому что его дед ослеп под старость.

Фёдор рос способным мальчиком: хорошо рисовал, складно говорил, но практически никакого образования он не получил, только что грамоту выучил.

Первое свое значимое стихотворение он написал на смерть жены, оставившей ему семерых детей:

 
Несчастный земледел! Подруги ты лишился,
И осмерых она оставила сирот.
Потеря велика! кто мать для них найдет?
Кто друга возвратит, с которым ты простился?
Уныние в дому, – тоска во всей семье;
Плач, крик у всех тогда по матери родимой,
Которую должны сокрыть в сырой земле,
И горьки слезы лишь над хладною могилой!..
 

Вскоре Фёдор снова женился. Его вторая супруга помогала ему в стихосложении, распевая его строки, чтобы помочь мужу определить ритм, ведь правил стихосложения он не знал. Она была одной из немногих односельчан, кто с уважением относился к стихотворству Слепушкина, большинство крестьян над ним насмехалось.

Но судьба улыбнулась крепостному поэту: Слепушкиным заинтересовался книгоиздатель Свиньин. Он дал ему несколько весьма дельных советов, а потом издал книгу его стихов под названием «Досуги сельского жителя». Она имела большой успех. Академия наук присудила автору золотую медаль. Слепушкина представили императору.

Стихи Слепушкина привлекли внимание многих к его судьбе. За 3 тысячи рублей Фёдора Никифоровича и его семью выкупили у помещицы.

Егор Ипатьевич Алипанов

Удачлив был и Егор Ипатьевич Алипанов (1800–1860) – автор нескольких басен и сказок и зять Слепушкина. Он был из приписных крепостных крестьян и работал на Людиновском горном заводе, а затем и на других. Хозяином его был сначала Пётр Демидов, затем Иван Мальцов – оба крупные заводчики и предприниматели. Алипанов, не получивший практически никакого образования, лишь выучившийся читать «кой-как», описывал в стихах быт рабочих и работу огромного завода, что впоследствии дало советским литературоведам основание причислить его к первым пролетарским поэтам:

 
Не Этна ль пламенем зияет?
Там искры с шумом вверх летят,
Клокоча лава прах снедает
И вихри звезд златых кипят.
Такой завод Людинов горной
Там дым густой свет неба тмит,
Там пламем дышит горн огромный
И млатов звук как гром гремит.
 

В 1830-е годы его стихи и басни несколько раз печатали на страницах «Отечественных записок», «Санкт-Петербургских ведомостей» и других журналов, а потом они даже вышли отдельной книгой, несмотря на то что с грамматикой у автора были явные проблемы.

Благодаря своим стихам Алипанов получил от Российской академии серебряную медаль с надписью «За похвальные в российской словесности упражнения», за него ходатайствовал президент академии Шишков, и промышленник Мальцов дал Алипанову вольную без выкупа. С тех пор он работал на мальцевских же заводах приказчиком, но уже как вольный человек.

Крепостные врачи

В XVIII столетии на всю Россию насчитывалось всего лишь 47 врачей. Все они проживали в крупных городах, так что сельские жители были лишены квалифицированной медицинской помощи. Конечно, помещики стали посылать своих дворовых обучаться медицине, точно так же как другим ремеслам. По большей части эти крепостные медики не отличались какими-то особенными знаниями, но всё же есть среди них несколько людей, достойных упоминания.

У помещика Елецкого уезда Александра Петровича Дубовицкого была целая больница, где весь персонал был набран из крепостных, и крепостные там могли лечиться. Хороший врач был в поместье Спасское-Лутовиново у помещиков Тургеневых – Порфирий Тимофеевич Карташов. О нем с любовью вспоминала Варвара Житова – воспитанница Варвары Петровны Тургеневой. В России он окончил фельдшерскую школу. Потом, еще совсем молодым, сопровождал Ивана Сергеевича Тургенева в его поездке в Берлин, овладел там немецким языком и слушал лекции по медицине. Кроме немецкого он знал французский язык. Вернувшись в Россию, Порфирий Тимофеевич продолжил заниматься образованием, чему барыня не только не препятствовала, а даже способствовала, выписывая для него множество книг по медицине.

И.И. Творожников. Бездорожье в Тверской губернии. Земский врач. 1880-е

Он умел изготавливать особенные успокаивающие «лавровишневые капли», которые снимали нервные припадки истеричной и самовлюбленной барыни, за это Варвара Петровна его очень ценила. Впрочем, не пасовал Порфирий Тимофеевич и перед более серьезными болезнями: когда Варенька Житова сильно простудилась и все беспокоились за ее жизнь, именно Порфирий Тимофеевич сумел ее выходить. К его помощи прибегали и соседские помещики. Даже московские врачи, приходя в дом Тургеневых, всегда советовались с Порфирием Тимофеевичем.

У него была своя комната в барском доме, и кушанья ему подавали с барского стола. В общении с ним записная самодурка Варвара Петровна была вынуждена сдерживать свой капризный нрав.

Однако, несмотря на просьбы сына и на уважение, которым пользовался Порфирий Тимофеевич в доме Тургеневых, барыня наотрез отказывалась дать ему вольную. Свободным человеком Карташов стал лишь после ее смерти. С Тургеневым он не расстался, некоторое время жил в Спасском, работая земским врачом, потом поселился в Мценске.

Герцен рассказывал историю дворового человека своего дяди по фамилии Толочанов, которого он называл «жертвой крепостного состояния». Думая обустроить в деревне больницу, помещик отправил его еще мальчиком к какому-то знакомому врачу для обучения фельдшерскому искусству. Видя способности юноши, тот доктор выпросил ему позволение ходить на лекции Медико-хирургической академии. Молодой человек выучился и даже обзавелся кое-какой практикой.

А потом, лет двадцати пяти, он влюбился в дочь офицера, скрыл от нее свое крепостное состояние и женился. Когда молодая женщина узнала, что и сама, выйдя замуж, стала крепостной, она возненавидела мужа. И хотя новый владелец эту семью «нисколько не теснил», семейная жизнь Толочанова была разрушена. Жена не смогла простить ему обмана и бежала с другим. Толочанов, должно быть, очень любил ее. После ее побега он впал в «задумчивость, близкую к помешательству», а потом отравился. Произошло это 31 декабря 1821 года.

Он вошел в кабинет к отцу Герцена и сказал, что пришел с ним проститься и сказать, что потратил господские деньги, просил не поминать его злом. Странный вид Толочанова напугал помещика, и тот спросил, что с ним.

– Ничего-с, я только принял рюмку мышьяка… – ответил крепостной.

Послали за доктором, за полицией, дали рвотное, насильно влили молока, но когда Толочанова стало тошнить, он сдерживался, бормоча:

– Сиди, сиди там, я не с тем тебя проглотил.

Потом, когда яд стал действовать сильнее, он жаловался:

– Жжет! Жжет! Огонь!

Кто-то посоветовал послать за священником, но умирающий противился, заявляя, что жизни за гробом быть не может, что он достаточно знает анатомию. «Часу в двенадцатом вечера он спросил штаб-лекаря по-немецки, который час, потом, сказавши: “Вот и Новый год, поздравляю вас”, – умер».

Схожая история произошла и с крепостным князя Кропоткина, известным как Саша-доктор. Помещик отправил способного мальчика учиться в фельдшерскую школу. Тот добился успеха и, вернувшись в родную деревню, обустроил там аптеку. Целыми днями он собирал лекарственные травы и делал целебные настойки, которыми пользовались все его односельчане и, конечно, сам помещик. А потом он полюбил девушку, которая была крепостной другого помещика, поэтому брак был невозможен. Саша-доктор застрелился.

Крепостные «дядьки», крепостные дворецкие…

Начальное образование дети дворян чаще всего получали дома, а их первым учителями порой бывали их же грамотные, образованные крепостные. Называли их «дядьками». О своих «дядьках» с любовью вспоминали многие мемуаристы-дворяне. Филиппа Филипповича Вигеля учил читать и писать крепостной Никитин, который отличался редкостным терпением и, как бы ни был туп и непонятлив его ученик, всегда умел привести его хоть к крошечному, но успеху, тем самым побуждая к дальнейшему обучению. Учителем Ивана Сергеевича Тургенева был крепостной камердинер его матери, читавший ему стихи поэта Хераскова. Известно, что у князя Волконского был грамотный крепостной Кодышев, который учил не только графских детей, но и детей соседских помещиков. Конечно, сохранилось очень мало сведений о таких крепостных учителях, разве что отрывочные воспоминания их выросших учеников.

Грамотные крепостные исполняли и другие обязанности – администраторов, конторщиков, управляющих… В 1855 году было издано «Хозяйственное описание Балашовского уезда Саратовской губернии» с приложением карт. Автором этого полезнейшего труда значился Александр Никольский – «крепостной человек сенатора Талызина».

У помещиков Аксаковых – деда и отца писателя Сергея Аксакова – был крепостной «ходатай по делам» Пантелей Григорьевич Мягков, то есть человек, сведущий в юриспруденции. Он был в курсе абсолютно всех дел своего барина и вел их с успехом. Примечательно, что женился Пантелей Григорьевич не на крепостной, а на мещанке – красавице и с хорошим приданым, вышедшей за него добровольно, зная о его крепостном состоянии. В зрелом возрасте он имел уже свою обширную клиентуру и не перестал заниматься делами, даже когда внезапно ослеп.

Судьбу Мягкова, конечно, можно назвать счастливой. Но нередко крепостным людям, даже наделенным великолепными деловыми способностями, приходилось сносить жестокое самодурство помещиков.

У Варвары Петровны Тургеневой были крепостные Поляковы – Андрей Иванович и жена его Агафья. Поляковы были уважаемы всеми в поместье – кроме самой барыни, относившейся к ним с крайней жестокостью.

Секретарь и дворецкий Поляков прекрасно знал французский язык, русская его речь была речью образованного человека, он даже слагал стихи. Он хорошо разбирался в арифметике и некоторых других науках. И все же он был лишен личной свободы.

Его брак с любимой горничной барыни – Агафьей – состоялся по приказу помещицы. Никакой любви между молодыми не было и в помине. Однако они привыкли друг к другу, и Агафья родила ребенка. И тут барыня приказала отправить младенца в другую деревню, подальше, чтобы не отвлекать горничную от забот о барыне. Никакие мольбы не помогли, Варвара Петровна осталась непреклонна, но младенца от нее спрятали. То же повторилось и со вторым ребенком Поляковых, и с третьим… Агафья была вынуждена прятаться и урывками кормить их грудью.

Но самое печальное случилось после того, как Тургеневы переехали в Москву. Поляковы взяли детей с собой, но когда об этом узнала Тургенева, то категорически приказала отправить малышей назад. Агафье пришлось их спрятать во флигеле, отведенном Поляковым. Так и росли ее дети, не смея даже выглянуть на улицу, не смея громко смеяться или разговаривать, не видя солнца и свежего воздуха.

Иван Александрович Голышев

Иван Александрович Голышев (1838–1896) – археолог-любитель, краевед, литограф, издатель – родился в семье крепостных иконописцев графа Панина в Мстёре Владимирской губернии.

С разрешения барина отец привез сына в Москву и отдал в рисовальную школу графа Строганова.

Мальчик проявлял способности, но так как он был крепостным, то аттестата получить не имел права, поэтому спустя несколько лет оставил училище.

Но знания он получил и в возрасте 15 лет уже сам создавал литографии. Примечательно, что граф Панин хотел сдать его в рекруты, но Голышев избег этого, на свои средства издав литографированный альбом «Виды храмов села Мстёра», который он подарил графу Панину. Граф согласился заменить рекрутчину денежным взносом.

Голышевы были переведены графом на оброк, то есть они имели свою литографию, в которой издавались и вручную раскрашивались лубочные картинки, репродукции картин и гадательные таблицы, но отдавали Панину часть прибыли. Указ 1861 года дал им свободу, которой они сумели счастливо для себя воспользоваться.

Голышев был избран членом Владимирского губернского статистического комитета. Получая хороший доход, он открыл в Мстёре библиотеку и воскресную школу рисования; приобрел землю и построил там дом, в который перевел свою литографию.

В конце жизни Голышев был возведен в звание потомственного почетного гражданина и награжден золотой медалью Императорского Русского археологического общества.

Семён Прокофьевич Власов

Семён Прокофьевич Власов (1789–1821), русский технолог-самоучка, тоже вышел из крепостного сословия. Он был крепостным ярославской помещицы Скульской. Его можно назвать в значительной степени жертвой невежества, господствовавшего в среде крепостных крестьян. Отец видел, что его сын проявляет экстраординарные способности, но пределом мечтаний крестьянина было то, что мальчик станет священником. Между тем способности Власова лежали несколько в иной области и пугали семейство. Отец даже оторвал его от книг и отдал в пастухи, чтобы остудить голову.

Гоняя стадо, Семён подолгу смотрел в небо за падающими звездами – то есть метеорами. Он мечтал найти такую звезду и однажды, решив, что упала она неподалеку, пошел в этом направлении. Забрел он на болото, где были выходы на поверхность фосфора, и принес домой полную шапку холодного, не обжигающего огня, до полусмерти напугав односельчан. Чтобы успокоить соседей, отец отменно высек Семёна, а шапку его по приговору сельского схода сожгли.

После этого случая Прокофий решил отправить сына в город, для того чтобы тот приучался к торговому делу и выбросил опасную блажь из головы. Он отвез Семёна в Петербург и отдал мальчика в винную лавку. Там Семён стал общаться с желавшими купить вина студентами, которые объясняли ему явления природы. Семён скопил денег и купил учебников, за этим чтением его и застал хозяин лавки. И страшно разъярился. Он отнял книги, а Семёна отправил обратно к отцу.

Через некоторое время Семёну удалось упросить отца снова отправить его в Петербург, и на этот раз он попал в трактир, где прослужил несколько лет, каждую свободную минуту посвящая учению. К счастью, трактирщику это было безразлично, так как не сказывалось на работе.

Но вот когда Семён решил сам поставить описанные в книгах опыты, то пошел слух, что Сёмка Власов занялся чернокнижием и алхимией.

Отпущенные «на оброк» крестьяне жили в столице «обществом» – за которым присматривал «городской староста». По его распоряжению юношу заковали в кандалы и отправили к барину, чтобы тот решил, как с ним поступить.

В поместье «алхимика» заперли в сарае и приставили к нему караул. У Власова было с собой немного фосфора, и он написал на стене сарая: «Не робей Семён!» Когда караульные проснулись и увидели светящиеся буквы, они с ужасом кинулись наутек и, пав в ноги старосте, возвестили, что Семён связался с нечистым.

К счастью, барин оказался человеком образованным и, переговорив с парнем, нашел в нем немалое знание химии. Семен сказал помещику, что желает, используя почерпнутые из книг знания, устроить в Петербурге мыловаренный заводик, который должен принести большие прибыли. Идея барину понравилась, он приказал расковать Власова и разрешил ему ехать в Петербург. Родители согласились, но потребовали, чтобы Семён женился. Власов «сочетался законным браком» и убыл в столицу.

Он и впрямь основал в Петербурге мыловаренный завод, устроив при нем лабораторию, в которой предавался изучению любимой своей химии. Но так как земляки продолжали шушукаться, что, мол, Семён Власов продолжает свои «чернокнижные» занятия, он продал свое предприятие и поступил на службу к богатому фабриканту, который знал о его необыкновенных способностях и знаниях химии. Фабрикант предоставил ему лабораторию и выписал паспорт. Власов значительно оптимизировал химическую часть производства, а кроме того открыл способ производства картечных пуль не из дорогого свинца, а из дешевого чугуна. Фабриканта наградили большой денежной премией, а Семён, когда ему едва исполнился 21 год, подал на Высочайшее имя прошение о помещении его в число учащихся за казенный счет в Петербургскую медико-хирургическую академию. Император Александр I, рассмотрев просьбу крепостного крестьянина, повелел провести испытания претендента на место студента академии, и на этом экзамене Власов изумил профессоров своими познаниями. По рекомендации экзаменаторов император распорядился выдать его помещику зачетную рекрутскую квитанцию, освободив Власова от крепостной зависимости, и разрешил зачислить его в академию.

Власов нашел новый способ получения селитряной кислоты, наладил изготовление дорогой краски из отходов материалов монетного двора, которые раньше считались ни на что не годными. Из тех же отходов он вырабатывал отличные чернила, ваксу и множество других полезных вещей. Он нашел дешевый способ получения лазурной краски, способ окрашивания сукна и других тканей в зеленый цвет и отбеливания полотен. К сожалению, блистательную карьеру бывшего крепостного оборвала его ранняя смерть: он покинул этот мир всего лишь в 33 года.

Герасим Круглов

Герасим Круглов был крепостным князя Кропоткина – отца знаменитого теоретика анархизма. Помещик отдал его в московское земледельческое училище, которое юноша блестяще окончил – с золотой медалью. Пётр Кропоткин пишет: «Директор училища употребил все усилия, чтобы убедить отца дать Круглову вольную и открыть ему доступ в университет, куда крепостных не принимали.

– Круглов, наверное, будет замечательным человеком, – говорил директор, – быть может, гордостью России. Вам будет принадлежать честь, что вы оценили его способности и дали такого человека русской науке.

– Он мне надобен в моей деревне, – отвечал отец на настойчивые ходатайства за молодого человека».

«Это было неправдой, – замечает Кропоткин: – В действительности при первобытном способе ведения хозяйства, от которого отец ни за что не отступил бы, Герасим Круглов был совершенно бесполезен. Он снял план имения, а затем ему приказали сидеть в лакейской и стоять с тарелкой в руках за обедом. Конечно, на Герасима это должно было сильно подействовать. Он мечтал об университете, об ученой деятельности. Его взгляд выражал страдание; мачеха же находила особое удовольствие оскорбить Герасима при всяком удобном случае. Раз осенью порыв ветра открыл ворота. Она крикнула проходившему Круглову: «Гараська, ступай, запри ворота!» То была последняя капля. Герасим резко ответил: «На то у вас есть дворник», – и пошел своей дорогой. Мачеха вбежала с плачем в кабинет к отцу и принялась ему выговаривать: «Ваши люди оскорбляют меня в вашем доме!..» Герасима немедленно заковали и посадили под караул, чтобы сдать в солдаты. Прощание с ним стариков родителей было одною из самых тяжелых сцен, которые я когда-либо видел…»

Но в армии замечательные способности Герасима были замечены, и через несколько лет он стал одним из главных письмоводителей одного из департаментов военного министерства.

И тут судьба показала, насколько она может быть справедлива! Кропоткин-старший, человек абсолютно честный, нарушил правила: чтобы угодить своему корпусному командиру, он записал в разряд «неспособных» одного из солдат, служившего у корпусного за управляющего. Это вышло наружу и могло стоить ему генеральского чина.

«Мачеха помчалась в Петербург, чтобы уладить историю, – продолжает Кропоткин. – После долгих хлопот ей сказали наконец, что единственно, что остается, – это обратиться к одному из письмоводителей такого-то Департамента. Хотя он лишь простой главный писарь, сказали ей, но в действительности он руководит всем и может сделать, что захочет. Зовут его Герасим Иванович Круглов.

– Представь себе, – рассказывала мне потом мачеха, – наш Гараська! Я всегда знала, что у него большие способности. Пошла я к нему и сказала о деле, а он мне в ответ: “Я ничего не имею против старого князя и сделаю все, что могу, для него”. Герасим сдержал слово: он сделал благоприятный доклад, и отца произвели».

К сожалению, помещики, столь жестоко с ним некогда обошедшиеся, не испытали никаких угрызений совести.

Насколько этично со стороны господ было давать своим крепостным образование, не давая им воли? Этим вопросом не раз задавались русские прогрессивные писатели-просветители. Герцен писал о погибшей в неволе талантливой крепостной актрисе: «Бедная артистка!.. Что за безумный, что за преступный человек сунул тебя на это поприще, не подумавши о судьбе твоей! Зачем разбудили тебя? Затем только, чтоб сообщить весть страшную, подавляющую? Спала бы душа твоя в неразвитости, и великий талант, неизвестный тебе самой, не мучил бы тебя; может быть, подчас и поднималась бы с дна твоей души непонятная грусть, зато она осталась бы непонятной».

Увы, осознание своей страшной судьбы, своей бесправности отравляло жизнь многим крепостным интеллигентам. Однако немногие оставили нам свои воспоминания по вполне объективным причинам.