Текст книги "В голове только шоколад (СИ)"

Автор книги: Марина Рэй

Соавторы: Катена Спарк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

ГЛАВА 42 (Мила)

Утро 30 декабря. Последний зачёт по политологии.

Я сижу за партой и не люблю всё, что связано с политикой и особенно профессором Соловьёвым. Он смотрит на нас как на бракованный товар, который забыли убрать с витрины.

– Мила Котова, – его голос звучит как приговор. – Ваш билет.

Билет номер семь: «Политическая легитимность». Я не учила, вообще. Потому что мы с Ильёй вчера до двух ночи смотрели новый фильм про человека паука. Да, я считаю что правильно расставила приоритеты. Так что к политологии я готовилась по остаточному принципу.

Я выхожу к преподавателю и начинаю отвечать. Параллельно я вижу, как Илья на соседнем ряду беззвучно шепчет мне ответ. Он знает этот предмет лучше меня, потому что,как выяснилось он даже ходил на факультатив.

– Согласие народа с властью, его добровольное признание за ней права принимать обязывающие решения, – повторяю я как попугай.

Профессор снимает очки и начинает их протирать. Это плохой знак.

– Котова, вы мне сейчас говорите самое простое определение политической легитимности. Мне нужен пример из жизни, – профессор Соловьёв поправил очки и уставился на меня поверх стёкол.

– Из жизни? – переспросила я, лихорадочно думая.

– Да, любой. Не из учебника.

Я стреляю глазами в Илью. Он сидит на заднем ряду, и когда наши взгляды встречаются, он широко распахивает глаза, показывает на меня, потом на себя, потом складывает руки сердечком и разводит их в стороны. Типа «расставание»? Или «любовь зла»? А потом подносит ладонь к губам, делает вид, что целует, и показывает большой палец вверх.

И меня осеняет.

– Легитимность власти, – говорю я, чувствуя, как внутри всё загорается, – это когда народ добровольно признаёт право власти управлять, даже если не согласен с отдельными решениями. Например, в отношениях. Если Илья меня вчера поцеловал – я добровольно признаю его «власть» надо мной: я спокойна, счастлива и готова отвечать на любые вопросы. А если не поцеловал – легитимность падает, у меня случается «политический кризис», я забываю даже, как меня зовут, и начинаю бунтовать. Вплоть до свержения режима.

В аудитории тишина. Кто-то на заднем ряду давится смехом. Илья опускает лицо в ладони, но я вижу, что его плечи трясутся. Профессор Соловьёв медленно надевает очки обратно и смотрит на меня так, будто я прочитала ему лекцию, а он был студентом.

– Это… нетрадиционный пример, – произносит он. – Но зачёт я вам поставлю. Идите уже. Только, Котова, в следующий раз не смешивайте личную жизнь с наукой.

Я хватаю зачётку с размашистой подписью и вылетаю в коридор, чувствуя себя героиней боевика, которая обезвредила бомбу за секунду до взрыва.

– Ну ты и дурашка, – говорит Илья, выходя спустя 10 минут

– Ты меня подставил с этим сердечком!

– Тогда точно получила бы зачет, – смеётся он, притягивая меня за капюшон. – “Отлично” за креатив.

Андрей и Аня подходят к нам через минуту. Ну что, поехали за вещами, через два часа поезд.

До вокзала мы доехали на такси. Водитель явно не ожидал, что в его маленькую «Ладу» влезут четыре чемодана, два рюкзака, четыре человека и один огромный пакет с мандаринами, который Аня взяла «чтобы в дороге было веселее».

***

С платформы Гродно встречает настоящий снегопад – густой, мягкий, как в детстве. Я вдыхаю родной воздух – морозный, с нотками дыма и выпечки из вокзального киоска. Я люблю Гродно. И скучаю по дому, даже по маминым нотациям. Кстати о маме, она вылетает из толы с такой скоростью, будто за ней гнались.

– Милочка! Боже, какая ты бледная! Ты что, совсем ничего не кушаешь в этом вашем Минске? Илюша, привет, мой хороший! Андрюша, как ты подрос. А это Аня, да? Здравствуй, красавица!

– Мам, – я обнимаю её, – дай им до машины дойти.

– Я тебе дам! Ты мне вчера не позвонила! Я чуть «скорую» не вызвала!

– Это из-за зачёта, – говорит Илья. – Она переживала.

– А, ну если из-за зачёта, то ладно.

– Илья помогал?

– Илья подсказывал, – признаюсь я.

Мама смотрит на Илью с таким умилением, будто он только что спас котёнка из проруби.

– Золото ты, Илюшенька. Все сдали?

– Сдали, – ответил Илья спокойно. – Мила сегодня профессора легитимностью в отношениях удивила.

– О господи, – мама перекрестилась. – Лишь бы зачёт. Садитесь, садитесь, у меня дома холодец на плите. Я уже начала готовить. Но вы поможете, конечно.

– Поможем, – говорим мы хором.

– А у нас есть выбор? – шепчу я.

– Нет, – слышит мама. – У вас нет выбора. Это Новый год.

Дома встречает запах свежей выпечки. Мой любимый песик, который обычно всех гостей встречает с высокомерием потомственного аристократа, на этот раз сразу трётся о ноги Ильи.

– Предатель, – говорю я Бусе.

Мама уже на кухне. На плите что-то булькает. В духовке шкворчит. На столе – горы мисок, тарелок, пакетов.

– Мила, переодевайся быстро и давай сюда – лук резать. Аня, ты с тестом как? Андрей, отнеси сумки в комнаты. Илья, ты будешь картошку чистить.

– Я? – переспрашивает Илья, ставя собаку на пол.

– Ты, ты. У нас равноправие. Давай, там в углу таз с картошкой. И чтоб глазки все вырезал.

– Глазки?

– У картошки.

Андрей тихо ржёт, подхватывая наши чемоданы. Я бегу переодеваться и через пять минут возвращаюсь на кухню в старой футболке с динозавром и домашних штанах.

Мама уже распределила фронт работ.

– Мила, ты делаешь оливье. Морковку нарезала? Нет? Режь мельче, прошлый раз у тебя были куски размером с перепелиное яйцо.

Я вздыхаю и начинаю кромсать овощи. Рядом Аня пытается раскатать тесто для пельменей. Оно то липнет к скалке, то рвётся.

– Добавь муки, – советует мама. – Ещё, ещё. Не бойся, тесто не укусит.

В углу кухни сидит Илья с тазиком картошки. Он чистит методично, как робот. Иногда поглядывает на меня с выражением «я здесь самый спокойный человек».

– Илья, не тупи, – сказала мама, заглядывая в кастрюлю. – У тебя уже десять минут уходит на одну картофелину.

– Я делаю аккуратно, – ответил он.

– Аккуратно – это когда не остаётся кожуры. А у тебя целые залежи!

Я фыркнула. Илья бросил на меня быстрый взгляд: «ты следующая».

– Не дождёшься, – прошептала я.

– Я стараюсь, – ответил он маме.

– Старайся быстрее, вода уже кипит.

Андрей, наконец, закончил с сумками и пришёл на кухню «помогать». Через три минуты мама выгоняет его нарезать хлеб, потому что он слопал половину тарелки с сыром.

– Я пробовал на вкус! – оправдывается он.

– Пробуют один раз, а не полкуска!

– А если сыр испорчен? Надо проверить весь кусок.

– Ты как маленький! – возмутилась она.

– А Илье почему можно пробовать? – спросил он.

– Илья делает вид, что не пробует, но я вижу, – ответила мама.

Я посмотрела на Илью. У него на щеке была полоска муки.

– Ты испачкался, – сказала я.

– Где?

– Вот тут, – я провела пальцем по его щеке, стирая муку. Он перехватил мою руку и поцеловал кончики пальцев.

– Фу, – сказал Андрей. – Я на ёлку, пока вы тут.

Аня захихикала. Мама сделала вид, что не заметила, но я видела, как она улыбнулась, отвернувшись к кастрюле.

В какой-то момент кухня превратилась в поле битвы. Оливье был нарезан горами, пельмени занимали все поверхности, гусь наконец разморозился и ждал своей участи, селёдка под шубой уже отбивалась от морковного слоя. Я устала так, что у меня немели пальцы.

– Мам, может, хватит? – взмолилась я.

– Ещё салат «Мимоза» и заливную рыбу, – отрезала мама. – И не ныть.

– Это жестоко.

– Это Новый год.

Аня продолжает чистить яйца на очередной салат и я вижу, что она на пределе. Даже её обычно спокойное лицо покрылось красными пятнами.

– Мы как будто на заводе работаем, – шепчет она мне.

– Завод «С новым годом, блин!», – отвечаю я. – Количество салатов не ограничено.

И тут я замечаю их.

В дверном проёме кухни стоят Илья и Андрей. Оба в домашних штанах и футболках. У каждого в руке по кружке чая. У каждого на лице выражение, которое трудно описать: смесь сочувствия, ужаса и благодарности судьбе, что они не родились женщинами.

– Вы бы ещё ноги на стол положили, – говорю я.

– Не хотим мешать, – отвечает Илья. – У вас тут творческий процесс.

– Творческий? Мама только что заставила меня перетирать желтки через сито! Я не знала, что у нас вообще есть сито!

– Поварская традиция, – вставляет Андрей.

– Сам ты традиция!

– Девочки, не отвлекайтесь, – командует мама, даже не оборачиваясь. Она моет гуся.

Но я вижу, как Илья ставит кружку на полку. Потом складывает ладони вместе, поднимает их к лицу и одними губами, очень чётко произносит:

– Спа-си-те.

Андрей подхватывает. Он опускает голову, изображает, что плачет в кружку, и тоже шепчет без звука:

– Мы уми-ра-ем.

Я сжимаю губы, чтобы не засмеяться. Аня прикрывается полотенцем и вздрагивает от смеха.

– Что смешного? – спрашивает мама.

– Ничего, – говорит Аня. – Просто тесто поднялось.

Илья с Андреем понимают, что мы их видим, и выдают целое представление.

Илья показывает на маму, потом проводит пальцем по горлу – «убьёт нас всех». Андрей изображает, что его душат – закатывает глаза, высовывает язык. Потом Илья поворачивается к нам, закрывает глаза и складывает руки на груди – «отпевайте». Андрей изображает человека, который копает могилу – но без лопаты, а просто движениями.

Я чуть не давлюсь смехом.

Потом Андрей показывает на часы, потом на дверь – «бежим, пока не поздно». Илья отрицательно качает головой – «нельзя, она убьёт потом». Показывает сердце, потом на маму – «она нас любит». Андрей показывает на голову и крутит пальцем у виска – «она ненормальная».

– Вы там долго стоять будете? – кричит мама, не оборачиваясь. – Идите стол накрывайте!

– Идём, – отвечает Илья голосом человека, которого ведут на расстрел.

Они уходят, но перед этим Илья успевает показать мне большой палец вверх – «держитесь, мы вам сочувствуем». А потом – сердечко из пальцев. Я показываю ему кулак. Он улыбается и исчезает.

– Ты с ним глазами переписываешься? – шепчет Аня.

– Мила, не шушукайся! – мама поворачивается наконец. – Аня, перемешивай тчательнее. Мила, крабовые палочки.

– Мам, мы пять минут назад резали крабовые палочки!

– А теперь ты их ещё раз перережешь, потому что они слишком крупные.

Я смотрю на Аню, Аня смотрит на меня. В её глазах – отчаяние и безумная решимость.

– Я сейчас пойду к ним, – шепчу я.

– К кому?

– К парням в коридор на минуту. Подышать.

– Меня с собой возьми.

Мы оставляем ножи и, стараясь не скрипеть, выскальзываем на цыпочках в коридор. Мама что-то напевает у плиты – кажется, не замечает.

Парни стоят в зале и перетирают тарелки. Увидев нас, они поднимают брови.

– Вы сбежали? – удивляется Андрей. – Мама теперь вас точно убьёт.

– Мы на минуту, – говорю я.

– Она добрее, чем кажется, – замечает Илья.

– Ты тоже так думаешь? – спрашивает Аня.

– Я знаю, – он пожимает плечами. – Но валить оттуда хочется. Я уже три часа чищу эту картошку. У меня начались галлюцинации. Мне кажется, что одна картофелина мне подмигнула своими глазками.

– Это пророчество, – говорит Андрей. – Картошка знает твою судьбу.

– Заткнись.

Я обнимаю Илью – просто потому, что устала и хочется прижаться к чему-то тёплому. Он гладит меня по голове.

– Потерпи, – шепчет он. – Осталось немного.

– Осталось полтора салата, пельмени, гусь и сервировка, – перечисляю я. – Это не немного.

– Тогда бегите обратно, пока она не хватилась, – советует Андрей.

– А вы?

– А мы будем медленно и мучительно накрывать стол. Симметрично, – он кидает взгляд на Илью. – Как он любит.

– Симметрия – это важно, – отвечает Илья.

– Я тебя убью раньше мамы.

Мы с Аней переглядываемся и идём обратно на кухню. У двери я оборачиваюсь. Илья показывает мне воздушный поцелуй. Я показываю язык. Он смеётся.

На кухне нас встречает гора тарелок и мамина улыбка.

– Нагулялись? – спрашивает она.

– Мы… тарелки искали, – вру я.

К часу ночи кухня блестела. Гирлянда на окне мигает разноцветными огоньками. За окном – белая метель, а внутри – смех, запах корицы и тепло. Оливье стоял в холодильнике, пельмени рядками замерли на доске, курица уже не в духовке, а на блюде, накрытая фольгой.

– Завтра доделаем, – объявила мама. – А сейчас – пить чай с пирогом. Мила, ставь чайник.

– С пирогом? – оживает Аня.

– Я пекла, с яблоками.

– Мам, ты чудо, – говорю я, и это правда.

ГЛАВА 43 (Мила)

Мы с Андреем и нашими родителями приехали к Орловым около девяти. Дом Ильи стоял в тихом спальном районе Гродно, недалеко от парка. Окна светились жёлтым, изнутри доносилась негромкая музыка. Хотя мы с Ильёй уже давно вместе, первый визит в дом в качестве его девушки всё равно щекотал нервы.

– Мила, ты чего такая холодная? – Андрей тронул меня за плечо. – Замёрзла? Или просто тормозишь перед входом?

– Не торможу, – я покачала головой. – Просто… собираюсь с мыслями.

– С мыслями? – он усмехнулся. – Ты же к парню идёшь, а не на допрос.

– Это ты так думаешь.

Я толкнула его локтем и шагнула вперёд. Дверь открыла тётя Ира – мама Ильи. Как же давно я её не видела! Мы обе успели соскучиться, и она сразу расплылась в такой тёплой улыбке, что моё волнение немного отпустило.

– Милочка, заходи, заходи! – она обняла меня, не обращая внимания на мою куртку и ботинки. – Мы вас заждались! Илья уже сто раз к окну подходил, представляешь?

– Представляю, – я улыбнулась, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. – Он что, не мог просто написать?

– Написать? – она подмигнула. – Ну, знаешь, мужчины иногда стесняются. Даже когда уже всё серьёзно.

Андрей сзади хмыкнул, но благоразумно промолчал. Наверное, знал, что если откроет рот, я ему припомню все его романтические провалы.

В прихожей пахло хвоей и мандаринами. Я разулась, повесила куртку и прошла в гостиную. У окна стоял сам Илья в чёрной рубашке, с бокалом сока в руке. Он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в комнате.

– Привет, – сказал он тихо, когда я подошла.

– Привет, – ответила я, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Он окинул меня взглядом – от каблуков до макушки – и улыбнулся. Не той снисходительной улыбкой, которой он дразнил меня раньше, а такой… озаряющей.

– Ты такая красивая в этом платье, – сказал он, и в его голосе было только восхищение.

– Ты тоже ничего, – я хмыкнула, чтобы скрыть смущение. – Рубашку даже погладил, я смотрю. Это ты для меня или для мамы?

– Для тебя, – он сделал шаг ближе. – Мама меня и в мятой любит.

– Ладно, ладно, голубки, – вмешался Андрей, проходя мимо нас с бокалом. – Идите лучше помогите стол накрывать. А то родители уже заждались, пока вы будете друг на друга пялиться.

– А ты не ревнуй, – парировал Илья, не отводя от меня взгляда.

Гостиная была украшена с душой: наряжена ёлка с золотистыми и красными шарами, на столе – салфетки с оленями, на стенах – гирлянды с тёплым светом. Илья подошёл ко мне, взял за руку и повёл к столу.

– Садись рядом, – сказал он, пододвигая стул.

– А если я вам буду мешать, Илюшечка Дмитриевич? – спросила я, садясь.

– Ты сдурела такое говорить, – он наклонился к моему уху и добавил тихо: – Ты единственная, кому здесь разрешено мешать. И вообще, без тебя скучно.

– А вот это уже комплимент, – я улыбнулась.

– Стараюсь.

За столом собрались все. Моя мама разливала сок и шампанское, папа уже успел обменяться парой шуток с дядей Димой. Тетя Ира предлагала салаты и шутила, что детя опять сидят в телефонах (хотя у нас на столе не было ни одного гаджета).

– Ну что, молодёжь, – сказал дядя Дима, поднимая бокал. – За то, чтобы этот год стал для вас началом чего-то большого. И за то, чтобы вы всегда помнили: дом – это там, где вас ждут.

Я поймала себя на том, что смотрю на Илью, и внутри появилось странное, щемящее чувство. «Вот я и дома», – подумала я. И это было не про квартиру Орловых, это было про его присутствие рядом.

– Я предлагаю тост за любовь, – сказала моя мама, поднимая бокал. – Не за ту, что в кино, а за настоящую – тихую, тёплую, которая греет душу.

Илья взял меня за руку под столом. Его ладонь была сухой и тёплой. Я сжала пальцы в ответ, и он слегка погладил большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

– А я предлагаю тост за то, чтобы мы всегда оставались друг для друга самыми важными, – вдруг сказал Илья, и все повернулись к нему. – Что бы ни случилось, мы знали: есть человек, который никогда не уйдёт.

– Красиво говоришь, – шепнула я.

– Учусь у тебя, – так же тихо ответил он. – Ты меня вдохновляешь.

– Смотри, не перехвали.

– А я и не хвалю. Я констатирую факты.

Андрей засмеялся и поднял бокал:

– За это, Илюха, выпьем.

Мы пили шампанское, ели салаты, смеялись над шутками нашего папы и дяди Димы, которые вдруг начали соревноваться, кто громче расскажет анекдот. В какой-то момент я заметила, как мама смотрит на нас с Ильёй с каким-то особенно тёплым выражением. Она не скрывала, что рада и от этого становилось ещё теплее.

– Мам, ты чего? – спросила я.

– Так, ничего, – она улыбнулась. – Просто смотрю на вас и радуюсь. Хорошо, когда дети счастливы.

– Мы счастливы, – сказал Илья, глядя на меня. – Правда?

– Правда, – ответила я, и это не было ложью.

За десять минут до Нового года мы вышли на балкон. Тётя Ира, конечно, сказала, что на улице холодно, но мы всё равно накинули куртки поверх своих нарядов – его рубашка, моё платье – и вышли. Двор был залит светом фонарей, где-то вдалеке уже взрывались первые фейерверки.

– Мил, – сказал Илья, глядя на небо, – ты знаешь, я ждал этого вечера.

– Чего именно? – спросила я, хотя, конечно, догадывалась.

– Чтобы ты была здесь, чтобы мы были вместе, чтобы я мог обнять тебя под бой курантов и не бояться, что ты оттолкнёшь, – он повернулся ко мне, и его глаза блестели в свете гирлянд. – Я не знаю, что будет завтра или через год, но сейчас я хочу, чтобы ты знала: ты – лучшее, что со мной случалось. И не спорь.

– А я и не спорю, – я улыбнулась. – Но мог бы сказать это без пафоса.

– А я люблю пафос. Особенно когда ты краснеешь.

– Я не краснею!

– Краснеешь, – он провёл пальцем по моей щеке. – Вон, даже уши горят.

– Это от мороза.

– Конечно, конечно, от мороза.

Мы вернулись за стол, потому что из гостиной уже доносилось мамино: «Илья, Мила, идите скорее, сейчас будут куранты! Все уже собрались!». Все встали, наполнили бокалы. На экране телевизора президент говорил свои традиционные слова, но я почти не слушала. Я смотрела на Илью.

– Чего уставилась? – спросил он, заметив мой взгляд.

– Просто смотрю, – ответила я. – Ты сегодня красивый.

– Ты тоже. Но это ты и так знаешь.

– Знаю. Но приятно слышать.

Часы начали бить двенадцать. Раздались крики «Ура!», звон бокалов, весёлые голоса. Мы сидели рядом, держа под столом сплетённые пальцы, и я загадала желание: пусть этот год будет нашим. Пусть мы будем вместе, пусть все наши страхи и сомнения останутся в прошлом. Пусть он всегда смотрит на меня так, как сейчас.

Илья обнял меня за плечи, и я уткнулась лицом в его рубашку. Пахло его парфюмом сводящим с ума.

– С Новым годом, Милка, – сказал он, поцеловав меня в макушку.

– С Новым годом, Илюша, – ответила я.

– Может, встанем? – предложил он. – А то родители засмотрятся на нас и забудут выпить.

Мы встали и чокнулись с мамой и папой, с тётей Ирой и дядей Димой.

Мы ещё немного посидели за столом, слушая, как взрослые обсуждают планы на завтрашний день – кто куда поедет, кто кого навестит.

– Пойдём гулять? – спросил Илья, когда разговор стал слишком уж взрослым – про работу, про налоги, про отпуск летом.

– Пойдём, – кивнула я.

Мы переоделись, попрощались с родителями и вышли на улицу. Андрей, конечно, уже испарился – наверняка, они договорились встретиться с Аней. А мы пошли в город. И я чувствовала, что это будет самая лучшая прогулка в моей жизни, потому что он был рядом.

***

Гродно в новогоднюю ночь было похоже на сказку. Мы шли по центральным улицам, где на деревьях висели гирлянды, а на столбах – огромные светящиеся шары. Снег скрипел под ногами, в воздухе пахло хвоей и дымом от петард. Где-то играла музыка, смеялись люди. Было ощущение, что весь город вышел на улицу, чтобы разделить этот праздник друг с другом.

– Слушай, – сказал Илья, беря меня за руку. – А ты помнишь наш последний день лета? Когда мы поехали на заселение?

– Помню, – я улыбнулась. – Ты тогда весь день строил из себя крутого, а сам потерял пропуск.

Он усмехнулся и крепче сжал мою руку.

Мы вышли на пешеходную улицу. Она была украшена гирляндами, натянутыми над головой, будто звёздное небо опустилось на землю. Вдоль дороги стояли маленькие деревянные домики – рождественская ярмарка. Где-то в конце улицы было слышно, как играли уличные музыканты.

– Красиво, – сказала я, останавливаясь. – Как будто мы в фильме.

– Да, – кивнул Илья. – А знаешь, чего не хватает?

– Чего?

– Снегопада, большими-большими хлопьями, – он посмотрел на небо.

Мы шли медленно, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на витрины магазинов или на детей, которые запускали бенгальские огни. В какой-то момент Илья заговорил серьёзно:

– Мил, я хочу тебе кое-что сказать. Мы никогда не говорили об этом, но… я боялся.

– Илья, – я остановилась и посмотрела на него. – Ты самый настоящий человек, которого я знаю. Да, ты иногда бываешь невыносимым, да, ты любишь спорить, и да, у тебя дурацкое чувство юмора. Но ты – это ты. И я не хочу другого.

– А я не хочу другую, – он провёл рукой по моим волосам. – Давай останемся последними друг у друга, а?

– Что ты имеешь в виду?

– Чтобы, что бы ни случилось, мы были друг у друга последней надеждой, последним причалом, последним человеком, которому веришь, – он говорил тихо, но каждое слово отдавалось у меня в груди. – Чтобы если весь мир рухнет, я знал: ты – рядом.

– Илья, – я почувствовала, как к горлу подступает комок. – Ты сейчас меня доведешь до слез.

– А я хочу, чтобы ты если и плакала, – он улыбнулся, – но только от счастья.

Мы подошли к уличным музыкантам. Они играли что-то медленное, грустное. Я остановилась послушать, а Илья вдруг отпустил мою руку и сделал шаг вперёд.

– Илья? – я удивилась.

Он подошёл к парням с гитарами, о чём-то переговорил с ними, и один из них улыбнулся и кивнул. Илья взял гитару, сел на низкую скамеечку и посмотрел на меня.

– Ты что делаешь? – спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

– Слушай, – он улыбнулся и начал играть.

Я узнала мелодию не сразу. А потом он запел. Голос Ильи был тихим, чуть хрипловатым. Он смотрел только на меня, не отрываясь. Вокруг стали собираться люди, кто-то достал телефоны, кто-то улыбался. А я стояла и чувствовала, как слёзы текут по щекам.

…Всё в тебе нравится, я хочу в тебя вглядываться

Каждый сантиметр тебя заставляет плавиться

Мне нету разницы, что судьбой мне достанется

Мне уже прислали тебя, с остальным справимся…

Он пел про меня, про нас. Про то, как он боялся и верил, как отступал и возвращался. Я смотрела на него и не могла поверить, что этот человек – мой. Что он сидит здесь, на этой дурацкой скамеечке, в новогоднюю ночь, и поёт мне песню при всем городе.

…Знаешь, ты 100 из 100, только ты ещё прекрасней

Ты звучишь как классика среди современной массы

Ты как лучшее кино, ты как красное вино

Годы так быстро бегут, ты станешь лучше всё равно…

Я не сдерживала слёз. Они текли, и я даже не вытирала их. Внутри всё трепетало, пело, взрывалось. Это было лучшее из того, что я пережила в жизни. Лучшее из того, что я когда-либо переживу. Лучше, чем любой концерт, любая поездка, любой подарок.

…А-у-у-у-у-у

Больше думать не могу ни о чём, кроме тебя, у-у…

Он закончил. Тишина длилась секунду, потом раздались аплодисменты. Кто-то свистнул, кто-то крикнул «Молодец!». Но Илья смотрел только на меня.

Я подошла к нему. Не могла идти быстро – ноги не слушались. Он встал, отдал гитару парню и открыл руки.

– Мила, – сказал он.

– Я люблю тебя, – выдохнула я и бросилась ему на шею.

Он обнял меня так крепко, что я почувствовала его сердце – оно билось так же сильно, как моё.

– Я тебя тоже, – прошептал он мне в волосы. – Очень. Навсегда.

И он поцеловал меня. Не легко, не едва касаясь – а так, будто хотел сказать этим поцелуем всё, что не смог сказать словами. Вокруг хлопали, кто-то даже крикнул «Горько!» и мы оторвались и залились звонким смехом. Мир сузился до нас двоих – до его губ, до его рук, до его дыхания.

Мы стояли посреди улицы, под гирляндами из золотых огней, и смотрели на фейерверки, которые взрывались над городом. Снег наконец пошёл – крупный, пушистый, настоящий.

– Мил, – сказал Илья.

– М?

– Спасибо, что ты случилась в моей жизни.

Я не ответила. Просто прижалась к нему и закрыла глаза.

В аэропорту, говорят, люди бегут навстречу друг другу, и это – лучший момент в жизни. Но я знала: лучший момент – вот этот. Стоять обнявшись посреди зимней улицы, слушать, как бьётся его сердце, и знать: мы есть друг у друга. И это навсегда.

Потому что бывает любовь с первого взгляда, бывает любовь на расстоянии, а бывает – та, которая росла годами. Которая начиналась с глупых ссор, а продолжилась песней под гитару в новогоднюю ночь. И это была наша любовь. Самая настоящая и самая важная.

Он взял меня за руку, и мы пошли обратно, оставляя на снегу следы. Рука в руке, плечо к плечу. Двое. Навсегда.

Я смотрела на него и думала: вот я и дома. Не в квартире, не в городе – в нём. В его улыбке, в его глазах, в его руке, которая сжимала мою. Вот где мой дом. И я никуда не уйду. Никогда.