Текст книги "В голове только шоколад (СИ)"

Автор книги: Марина Рэй

Соавторы: Катена Спарк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

ГЛАВА 38 (Илья)

Закат разливался над крышами общежитий – густой, оранжево-розовый, как спелый персик. Солнце стремилось за горизонт, свет ещё держался, подсвечивая облака с изнанки. Они плыли медленно, лениво, окрашенные в акварельные тона.

Я сидел на скамейке и смотрел на это небо и на окна.

Они горели сотнями жёлтых квадратиков – кто-то готовился к учебному дню, кто-то смотрел кино, кто-то просто жил. Подсветка в не включилась.Дорожки, обычно заполненные студентами и ритмичными звуками гитары были совсем пустые. Асфальт блестел после вечернего дождя, и в лужах дробились лучи заката.

Я сжимал рацию так, что пальцы занемели.

Она вышла из общежития не сразу. Я уже начал думать, что не придёт – и она имела на это полное право. И тогда я должен просто исчезнуть из её жизни, потому что кто я такой, чтобы она выходила ко мне в холод после того, как я разбил ей сердце?

Но она вышла. В растянутом плюшевом свитере с красными опухшими глазами. Сжимала в руке рацию – мою рацию, которую я купил в отчаянной надежде, что она хотя бы выслушает меня..

За её спиной догорал закат. Последние лучи золотили её волосы, и на секунду мне показалось, что я снова в девятом классе, и мы стоим на крыльце школы, и я ещё ничего не испортил.

Она остановилась в трёх метрах.

Я встал со скамейки.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами было не больше пары шагов, но я чувствовал каждый миллиметр этого расстояния.

Она молчала. Я молчал.

Ветер шевелил её волосы, и одна прядь упала на лицо. Я не позволил себе убрать её волосы, не имел права. Сейчас тем более.

– Зачем? – спросила она тихо.

Голос сел, сорвался. Она смотрела на рацию в своих руках, не на меня.

– Зачем всё это? Купон, рации. Ты мог просто написать.

– Ты меня заблокировала.

– Мог через Андрея передать.

– Это не то.

Она подняла глаза.

– А что то?

Я выдохнул.

– Я хотел, чтобы ты вспомнила.

– Что вспомнила?

– Всё.

Она молчала, ждала.

Сердце ударило где-то под ребра так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. И я вдруг провалился.

Вспомни.

Первые неловкие взгляды через парту. Как ты отворачивалась, когда я смотрел, но уголки губ уже предательски ползли вверх.

Вспомни.

Якобы случайные касания в коридоре. Твоя ладонь на секунду замирает на моём запястье, когда просишь ручку. Мои пальцы «случайно» накрывают твои, когда передаю тетрадь.

Вспомни.

Блеск твоих глаз, когда я рассказывал что-то смешное. Ты никогда не смеялась громко – сначала опускала взгляд, прятала улыбку, а потом всё равно поднимала глаза, и они сияли. Как же они сияли…

Вспомни то ребячество, что ты сеяла во мне.

Как мы валялись в снегу после школы – раз за разом, пока одежда не промокала насквозь. Ты кинула снежок первая, я ответил, и через пять минут мы оба хохотали, лёжа в сугробе, и плевать, что завтра простуда. Ты смотрела в небо и говорила: “Смотри, Илья, какие снежинки”. К черту эти снежинки, ведь тогда я смотрел на тебя.

Вспомни ту беззаботность.

Лето, девятый класс. Ты пряталась от солнца в моей тени – вставала так, чтобы я загораживал тебе свет, и так ехидно улыбалась, словно знала какой-то секрет. А я стоял столбом и боялся дышать, чтобы ты не ушла.

Вспомни, как ты была снисходительна ко мне.

Ко всем моим дурацким шуткам, к моему дурацкому сарказму, к моей дурацкой гордости. Ты смотрела на меня и прощала, всегда прощала. Знала, что я несу чушь, и тебя это забавляло.

Тот постоянный звонкий смех, ту широкую улыбку, ту нежность, что ты дарила – просто так, без повода.

Как утром ты едва касалась моего плеча, проходя мимо парты. В надежде, что я повернусь и обниму. Я видел это, знал и не поворачивался.

Вспомни искру, что ты зажигала во мне.

Совсем не прилагая усилий. Ты просто была – и всё вокруг становилось ярче. Ты не просила ничего, кроме грёбаной взаимности.

А я не дал.

Ну что, вспомнил? Признайся хотя бы себе. Скучаешь и жалеешь. Ведь так. Себе признайся. А если хватит смелости – и ей.

– Я помню всё, – сказал я.

Голос прозвучал хрипло, чужо. Я не узнавал его.

– Каждый день, каждую мелочь: как ты пряталась в моей тени, как мы валялись в снегу, как ты смотрела на меня, когда думала, что я не вижу.

Она молчала и сжимала в руках рацию.

– Тот поцелуй, – сказал я. – На крыльце школы. Ты помнишь?

Она вздрогнула.

– Помню.

– Это была не ерунда. Я соврал, я просто испугался. Я не знал, что с этим делать, как быть, что говорить. Я думал, если сделаю вид, что ничего не было, станет легче. Не стало...

Тишина.

– Почему? – спросила она.

Голос дрожал.

– Почему ты не захотел быть со мной тогда? Почему? Всё могло сложиться иначе...

Я смотрел на неё: на её губы, которые я целовал однажды – и больше никогда не имел права.

– Причин несколько, – сказал я. – Первая: я был дураком. Вторая: я был идиотом.

Она не улыбнулась, но что-то дрогнуло на её лице.

– Третья: я думал, что ты заслуживаешь кого-то лучше. Кого-то, кто не будет врать, что это «фигня», кого-то, у кого хватит смелости сказать тебе всё, что я говорил только в своей голове. Я ошибался во всём. И мне потребовалось два года, чтобы понять, что без тебя я просто не смогу существовать. И никогда не мог.

Она смотрела на меня. В глазах – уходящее солнце, слёзы, моё отражение.

– Я не знаю, как это исправить, – сказал я. – Я не знаю, можно ли это исправить вообще. Но я здесь и я не отступлю. Сколько бы ты ни блокировала меня, сколько бы ни говорила, что я тебе не нужен. Я буду здесь.

Ветер пронес мимо нас первые опавшие листья. Где-то хлопнула дверь машины с парковки. Окна общежитий горели жёлтым, и в каждом из них была своя жизнь, своя любовь, своя боль. А здесь, во дворе студенческой деревни, стояли мы. Три метра. Шаг. Дыхание.

– Илья.

Она произнесла моё имя, просто имя. Я хотел шагнуть – и не смог. Ноги словно приросли к земле, налитые чугуном. Даже руки не слушались – они висели плетьми, и только пальцы предательски дрожали, сами по себе вцепившись в край бомбера, комкая плотную ткань.

– Я...

Она замолчала. Сглотнула. Посмотрела куда-то в сторону, на тёмные деревья, на мокрый асфальт, на свои кроссовки, потом снова на меня.

– Я тоже помню.

Голос тихий, почти шёпот.

Я заметил, как дрожит ее нижняя губа, как она сжимает и разжимает кулаки, словно тоже не может заставить себя двинуться.

– Помню, как ты первый раз взял меня за руку, делая вид, что показываешь дорогу, хотя мы сто раз там ходили. Помню, как ты смеялся надо мной, когда я боялась контрольной, а потом подсунул шпаргалку. Помню, как ты дышал на стёкла в автобусе и рисовал смайлики, пока никто не видит.

Она замолчала, сделала вдох.

– Я думала, я пыталась разлюбить тебя. Честно. Два года я убеждала себя, что тот поцелуй ничего не значил, что ты просто дурак, что я просто придумала себе чувства. Я почти поверила.

Пауза.

– А потом ты заступился за меня после предательства Влада. Когда ты нашел меня вечером, то обнял – также, как тогда. И я поняла, что всё это время врала себе.

Слеза скатилась по её щеке, она не вытирала.

– И эти царапины... – голос дрогнул. – Я подумала, что ты нашёл себе кого-то, что я тебе на самом деле не нужна, что та ночь, когда мы говорили до утра, ничего не значила.

– Значила. – Первый шаг – самый тяжелый в моей жизни. Свинец в ногах превратился в бетон. Но я сделал его. – Всё значило.

Я сделал еще один шаг и еще.

Мы стояли уже так близко, что я слышал её дыхание – частое, сбивчивое, но такое теплое. Оно касается моего лица, смешивается с моим. Она пахнет домом. Пахнет всем, что я так долго искал. Я видел, как дрожат её ресницы, как пальцы всё ещё сжимают рацию, как на шее бьётся пульс.

– Можно? – спросил я.

Она не ответила, просто смотрела.

Я поднял руку. Медленно, очень медленно, давая ей время отшатнуться, сказать «нет», уйти. Но она не ушла.

Я коснулся её лица кончиками пальцев, осторожно, как будто проверяя, не растворится ли она.

И обнял.

Сначала – робко, словно она из тончайшего стекла. Боюсь сломать, боюсь, что она исчезнет, если я сожму сильнее. А я проснусь сейчас в своей комнате, а за окном будет серое утро, и всё начнётся заново. Но она не исчезала. Она была тёплой, живой, настоящей.

Я прижал её к себе, сильнее, ещё сильнее. Мое лицо утыкается в ее шею. Кожа горячая, пульс бьется под моими губами – часто-часто, как птичка. Я вдыхаю и ее запах заполняет меня целиком: от макушки до кончиков пальцев на ногах. Я забывал, каково это – быть так близко. Волосы щекочут мой нос, я зарываюсь в них лицом, – пахнут шампунем, домом, детством, всем, что я потерял и, кажется, обрёл снова.

Она обняла меня в ответ. Её пальцы впились в мою спину, сжали ткань куртки так, будто я мог исчезнуть в любую секунду.

Вдыхаю еще глубже, и холодный нос утыкается ей в висок, съезжает к уху. Я касаюсь губами мочки – случайно, совсем легонько. Она вздрагивает.

– Я так соскучился, – шепчу я.

Голос сел, сорвался, превратился в хрип. Мои слова теряются в волосах, их слышит только она. И больше никто на свете.

– Я люблю тебя…

Шёпот, почти беззвучно. Только для неё.

Она замерла.

Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Глаза – огромные, мокрые, в них отражаются фонари, ночь и я.

– Я люблю тебя, – повторил я.

Растерянно, удивлённо, словно сам только что это понял. Хотя на самом деле знал всегда.

– Я люблю тебя, – в третий раз.

И тут она обняла меня, сама, и так сильно, как обнимают человека, которого не хотят отпускать. Никогда и ни за что.

Она плакала – я чувствовал, как её плечи вздрагивают, как слёзы текут по моей шее. И при этом она улыбалась, я чувствовал и это.

– Ты и я – навсегда, – шепнул я ей в ухо.

И прижал к себе ещё ближе, чтобы ни миллиметра расстояния и ни капли сомнения.

Я чувствовал, как лёд в моей груди, тот, что рос два года, день за днём, – начал таять, трескаться и распадаться на тысячи осколков.

Она уткнулась носом в моё плечо.

– Навсегда, – выдохнула она. – Обещаешь?

– Обещаю.

Ее руки скользят выше, обхватывают шею, пальцы перебирают волосы на затылке. Она поднимается на носочки и накрывает мои губы своими. Миллиарды мурашек захватывают мое тело и я уже ничего не соображаю.

Где-то над нами догорал закат. Совсем уже незаметный, только если знать, куда смотреть – на горизонте, за общежитиями, за всей этой долгой холодной осенью была тонкая ало-золотая ниточка, связывающая ушедший день с наступающей ночью.

Где-то играла музыка, где-то смеялись, ссорились, мирились, повсюду текла чужая жизнь.

А здесь, в октябрьском вечере, под тёплыми фонарями студенческой деревни, стояли мы двое. И целовались. Наконец-то.

Ее сердце бьется где-то рядом с моим и я клянусь – это единственный правильный ритм во всей Вселенной

– Илья.

– М?

– Твой нос холодный.

Я усмехнулся в её волосы.

– Знаю.

– И ты колючий. Ты брился сегодня?

– Не успел.

– Ну ничего, мне нравится.

Я поцеловал её в висок.

– Всё равно колючий.

– Зато твой.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Улыбнулась – так, как улыбалась тогда, в девятом классе.

– Ты мой, – сказала она.

Это не было вопросом.

– Твой, – ответил я.

И небо за нашими спинами усыпалось первыми звёздами. Нам уже не нужен был свет – мы сами зажигали друг друга.

ГЛАВА 39 (Мила)

Проснувшись, я обнаружила, что на моей подушке лежит открытка.

Я замерла. Осторожно взяла её в руки. Это была не простая открытка, а наша с ним совместная фотография. На ней я в смешном красном колпачке задуваю свечку с цифрой 5 на тортике, который держит обеими руками маленький Илюша. Я провела пальцем по шершавой бумаге и перевернула.

На обороте знакомым почерком Ильи было написано:

«С днем рождения, мой котенок! А чтобы день запомнился чуть больше, я подготовил тебе небольшой квест. И так… чтобы найти первый подарочек, тебе нужно всего лишь… Чуть-чуть оглянуться по сторонам и найти что-то непривычное в своих вещах. P.S. Даже не думай меня искать или обращаться к кому-то за помощью».

Я выдохнула и прижала открытку к груди. Я стала осматривать комнату – заглянула под стол и под кровать. Внимательно рассмотрела каждую ячейку в стеллаже и даже выглянула в окно – на подоконник. Но, ничего необычного не приметив, я в отчаянии развернулась спиной к окну и облокотилась на подоконник. Ну надо же – такой замечательный сюрприз, а я не могу справится даже с первой подсказкой. Но тут мое внимание привлек маленький розовый бантик на ручке моего шкафа. Точно! Как же я не догадалась там посмотреть. И мысленно радуясь тому, что я там недавно наводила порядок и Илья не увидит привычного для моих вещей хаоса, я побежала к шкафу. Открыв его я быстро нашла новую открытку и концертик с стикерами-закладками для книг. Записка гласила : “Опа! А вот и первый подарочек. Надеюсь ты не сильно расстроилась, что пока только стикеры. Ну а чтобы продвинуться дальше, тебе нужно отправится туда, где ты сказала мне, что я настолько прекрасно шучу, что тебе требуется дополнительная пара ушек, чтобы лучше меня слышать»

Вот зазнайка! И я быстро отправилась в ванну. Не сразу, но я заметила как под упаковкой влажных салфеток скрывается милая упаковочная бумага с пингвинчиками.

На обороте:

«Ты справилась, умница. А теперь – иди туда, где ты каждое утро объявляешь войну своим волосам.».

Я фыркнула. Ну конечно, этот гад всё подмечает. Я вышла из ванной, свернула в соседнюю дверь туалет. Там банки, спреи, три расчёски, плойка, бигуди и тот самый фен, который, кажется, помнит ещё мамину молодость.

Я провела рукой по стопке масок для волос – и пальцы наткнулись на что-то твёрдое, завёрнутое в синюю бумагу.

Книга и рядом снова открытка. На этот раз – наше кривое селфи с выпускного в четвертом классе: я в платье, он в галстуке, который съехал набок. Мама тогда в шутку сказала, что мы похожи на молодожёнов, а я покраснела как помидор.

На обороте:

«Твои волосы прекрасны, даже когда ты на них ругаешься. А теперь – иди туда, где в начале семестра совершенно случайно оказался мой потерянный пропуск. Я на сто процентов уверен что это ты, так что даже не думай отпираться. (P.S, то же место только в вашем блоке)».

Я вышла в коридор – и точно! Из-за тумбочки для обуви выглядывала маленькая плоская книжка в твёрдом переплёте. И на этот раз в фиолетовой упаковочной бумаге.

Открытка. Фото: мы в парке, несколько лет назад я кормлю голубей, а он смотрит не на голубей, а на меня.

«Как то ты легко справляешься. Ладно, надеюсь сейчас будет хоть немного сложнее – там, где были мы с тобой когда Аня с Андреем решили посвятить нас в то, что они оказывается уже давно вместе».

Я пулей влетела в комнату и подошла к окну в нашей комнате. Штора была чуть отодвинута (когда он только успел), и на подоконнике лежала третья книга, завернутая в милую упаковку, а под ней – открытка.

«А теперь – самое главное. Ты ведь проголодалась после всех этих поисков? Иди туда, где живёт вкусная еда. И не одна. Открой дверь, которая ведёт в холод. И не бойся – я не прячусь за ней. Но кое-кто другой – да».

Холодильник.

Я выдохнула и пошла на кухню. Открыла дверцу морозилки – пусто. Холодильника – и там, на средней полке, стоял... торт.

Не идеальный. Крем немного поплыл, корж съехал набок, и надпись красным джемом гласила: «С днём варенья, Милаха!»

Я моргнула. И тут из-за двери выскочили Андрей и Аня с двумя ручными хлопушками.

– С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!

Разноцветные конфетти посыпались мне на голову, они застревали на пижаме и летели в открытый холодильник. Я даже не испугалась – я замерла, а потом засмеялась. Громко, искренне, так, что из глаз чуть не брызнули слёзы.

– Вы что, сговорились? – выдохнула я, вытирая с ресниц золотую фольгу.

– Ага, – Андрей гордо поправил футболку, всю в муке. – Ильяс придумал, мы с Аней помогали. Главное, торт... ты не смотри, что он кривой. Это у нас шедевр.

– Шедевр? – Аня прыснула. – Мил, слушай, это была катастрофа! Мы решили испечь его сами, чтобы было душевно. В пять утра встали.

Я присела на табуретку, всё ещё сжимая в руках последнюю полученную книгу.

– Рассказывайте.

– Мы сожгли первый корж! – Андрей развёл руками. – Я поставил духовку на гриль вместо «верх-низ», и он почернел как уголёк. Мы думали, пожарная приедет, Аня чуть не разревелась.

– Я не чуть, я реально разревелась, – поправила Аня, утирая слезу смеха. – Андрей сказал: «Не плачь, второй будет лучше». Второй мы уронили на пол, когда доставали. Он разлетелся на три части. Мы его склеили кремом! Прям как мозаику.

– Зато крем мы взбивали сорок минут, – подхватил брат. – У меня руки отваливались. Аня сказала: «Добавь ванилина», я добавил полпачки. Теперь торт пахнет как парижская кондитерская, если бы там взорвалась бомба с ванилью.

– А глазурь! – Аня закрыла лицо руками. – Мы растопили шоколад в микроволновке, и он застыл прямо в миске. Пришлось отдирать ложкой. И когда мы выливали её на торт, она потекла не так, как надо, а куда хотела. Поэтому надпись поплыла.

– Но это вкусно! – поспешил добавить Андрей. – Я пробовал остатки теста.

Я смотрела на них – на брата с мукой в волосах, на лучшую подругу с красными от счастья щеками – и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, как тот самый ванильный крем.

– Вы... – я запнулась. – Вы идиоты. Оба.

– Спасибо, – хором ответили они.

– Самые лучшие идиоты на свете, – закончила я и, не удержавшись, обняла их обоих сразу, прижав книги к груди. – Ну и Илья, конечно, придурок. Но сегодня... сегодня я, кажется, его почти люблю.

– Почти? – усмехнулся Андрей, высвобождаясь. – Мил, он две недели планировал этот квест. Он у меня список книг выпытывал, спрашивал, где ты что хранишь, даже просил твои детские фото для открыток.

Я промолчала. Потому что если бы я сейчас открыла рот, то точно разревелась бы. Вместо этого я взяла нож и отрезала себе кусок торта. Кривой, с поплывшей надписью, пахнущий ванилином и любовью.

– Ну что, – сказала я, жуя. – С днём рождения меня.

Я прожевала кусочек, запила чаем и уже потянулась за вторым, когда Аня вдруг загадочно улыбнулась и легонько толкнула меня локтем.

– Ты чего? – насторожилась я.

– Илья ждёт тебя, – сказала она. – В твоей комнате.

– В моей? Когда он успел туда проскользнуть?

– Ты иди-иди, а мы тут посуду помоем.

Я открыла рот, закрыла. Посмотрела на книги, которые всё ещё держала в руках, на конфетти в волосах, на эту сладкую, сумасшедшую, нелепую картину.

– Ладно, – выдохнула я, поправила пижаму(вот чёрт, надо было переодеться, но уже поздно).

Сердце снова заколотилось. Я не знала, чего ожидать. Толкнула дверь в комнату. И замерла на пороге.

На моей кровати, поджав по-турецки ноги, сидел Илья. Перед ним стояла картонная коробка – огромная, аккуратно перевязанная простой бечёвкой. На коробке кривыми печатными буквами было написано: «МИЛКЕ. ОСТОРОЖНО, ХРУПКОЕ».

Я прислонилась к дверному косяку, потому что ноги вдруг стали ватными.

– Привет, – сказал он тихо. Не встал. Просто сидел и смотрел на меня. Взгляд – тёплый, чуть виноватый, будто он боялся, что мне не понравится. – С днём рождения.

– Привет, – ответила я сипло. – Ты... это всё ты?

– Ага. Садись, не стой в дверях.

Я прошла, села на край кровати рядом с коробкой. Подушки пахли им – тем самым гелем для душа с древесными нотами. Значит, он успел даже на кровати полежать, пока я там на кухне расправлялась с тортом.

– Открывай, – кивнул он на коробку.

Я развязала бечёвку, отогнула края. Внутри лежали книги: не одна, не две – штук семь, наверное. Я ахнула, начала вытаскивать их по одной. Я распаковала только парочку – новые, пахнущие краской типографии, в ярких обложках. Остальные решила, что буду распаковывать позже, чтобы продлить атмосферу праздника. Я узнала их – те, что хотела купить, но откладывала.... Илья откуда?

– Твой вишлист, – он пожал плечами, делая вид, что ему всё равно. Но я видела: кончики ушей покраснели.

– Ты помнишь, что я хотела читать?

– Я много чего помню про тебя, – сказал он просто. – Смотри дальше.

– Илья... – голос дрогнул. – Это слишком много.

– Ничего не слишком много для тебя, – ответил он. – Ты достойна всех книг мира. И не только книг.

Я засмеялась, чтобы не расплакаться. Вытащила последнюю, самую нижнюю – и на дне коробки увидела конверт. Не открытку, а именно конверт из плотной крафтовой бумаги, запечатанный красной сургучной печатью. На конверте было написано:

«Открой, когда останешься одна. Но я всё равно буду рядом. Потому что я всегда буду рядом, даже если ты меня прогонишь».

Я подняла глаза на Илью. Он смотрел на меня серьёзно, без своей обычной ехидной улыбки. Серьёзно и чуть испуганно – как будто я держала в руках его сердце, а не конверт.

– Это... – начала я.

– Прочитай, – перебил он мягко. – Я подожду.

Я вздохнула, разломала печать, достала открытку. На ней было изображено невероятно красивое звездное небо, а внизу напечатана надпись “Может быть, любовь – это высота? И ты либо берешь ее, либо срываешься вниз.”

И медленно перевернула открытку…

Дорогая моя Мила, видимо любовь – это действительно высота. И мы постигаем вершины вместе. Но тут я точно знаю, что не сорвусь. Ведь я имею такую крепкую поддержку и опору в виде тебя. Ты прекрасный человечек. Очень искренний, очень открытый, очень любящий. А ещё очень любимый. Милая, продолжай вести с каждым днём, взращивая в себе ещё больше такой чистоты и стремления и делись этим с миром. Хотя ты и так делишься: перед твоей улыбкой невозможно устоять, твои широко распахнутые объятия дарят тепло и спокойствие. Ты такая милая, очаровательная, невероятно красивая, гармоничная и привлекательная. В тебе так много жажды жизни и искренности. Мила, пусть твой внутренний огонёк не угасает, а правильные события и люди лишь подпитывают его. С чем бы тебе не пришлось столкнуться, просто знай, моя нежная девочка, что я всегда с тобой! Я всегда рядом. Я до сих пор искренне не понимаю, а иногда как будто и не верю тому, что в нас действительно столько сходства, мы так идеально подошли друг другу, словно недостающие детальки пазла. И знаешь, я хочу, чтобы со временем это наша связь лишь укрепляется. Милая, я как будто никогда до конца и в полной мере не выражал те чувства, которые питаю к тебе. Но знай, как я сильно тебя люблю, как я сильно тебя ценю, знай и помни, как сильно я тебя уважаю и восхищаюсь многим в тебе. Знай, что ты делаешь меня только лучше. Ты запалила меня своим огонёчком еще в детстве и позволяешь гореть до сих пор. Гореть, чтобы светить. Именно так ты всей своей душевностью буквально светишься, освещая не только ближайших людей, но и всех, до кого ты только можешь дотянуться своими лучиками. Ты правда невероятный человечек, Мила. Береги себя, никогда не предавай и знай, что моя любовь не заставит тебя сорваться вниз. Она будет заставлять покорять вершины. Помни, как ты прекрасна, любима и сильна. Успехов тебе во всём, что ты задумаешь. Пусть получается и сбывается все, что ты так хочешь. Пусть в твоей жизни будет столько же много любви, сколько ты даешь в этот мир. Пусть будет здоровье и радость в жизни. Пусть будет всё так, как ты сама для себя хочешь. Пусть буду правильные люди рядом, вдохновения и мечты которые обязательно сбудутся! С твоим днём! С днём рождения, моя дорогая Мила. Я тебя так люблю!

Я перечитала. Потом ещё раз, медленно, впитывая каждое слово. Потом ещё – уже не видя слов, потому что глаза заволокло солёной влагой. Где-то внутри, в районе солнечного сплетения, разливалось тепло – настоящее, глубокое, от которого щиплет в носу и хочется закрыть глаза.

– Илья… – голос сел. Я не узнала его.

– М? – он сидел тихо, смотрел не отрываясь. Без обычной усмешки, серьёзный, чуть взволнованный.

– Ты… – я сглотнула, прижимая письмо к груди. – Ты правда так думаешь?

– Каждое слово, – ответил он просто.

Я опустила взгляд на строчки, которые уже выучила наизусть. Провела пальцами по буквам – его буквам, неровным.

– Я не знала, что ты умеешь так… – я запнулась. – Так красиво.

– Не умею, – он чуть улыбнулся уголком губ. – Это ты просто не даёшь мне повода быть другим.

Я подняла глаза. В них стояли слёзы – не горькие, не стыдные, а самые правильные, какие бывают только в день рождения, когда вдруг понимаешь, как тебя любят.

– Иди ко мне, – сказала я шёпотом.

Он не заставил просить дважды. Пересел ближе, обнял, и я уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах. Его рука гладила мою спину – успокаивающе, бережно, будто я была чем-то хрупким и бесценным.

– Спасибо, – выдохнула я в его плечо. – За всё: за книги, за открытки, за этот дурацкий квест. За то, что ты есть.

– Всегда пожалуйста, котёнок, – он поцеловал меня в макушку.

– Не называй меня так.

– Хорошо, Милка.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Тёплые зеленовато-карие глаза, лёгкая щетина. Мой. И я его.

– Я люблю тебя, – сказала я.

Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивается. – Я тоже тебя люблю. С днём рождения, Мила! Я сегодня буду целовать тебя без повода. Весь день. Предупреждаю.

– Обязательно было предупреждать?

– Вежливость – залог отношений, – сказал он с серьёзным лицом, а потом снова поцеловал – чуть дольше, чуть медленнее, и его рука легла мне на затылок, придерживая, хотя я и не собиралась никуда уходить.

Я прижалась щекой к его груди, слушая ровное сердцебиение. Где-то в коридоре Аня прошептала: «Тсс, кажется, они там целуются», а Андрей ответил: «Слава богу, а то ещё два часа книжки свои разглядывала бы».

Он поцеловал меня – мягко, неторопливо, и его пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая лицо. Я закрыла глаза и просто чувствовала: его губы, его дыхание, его руки, которые держали так, будто я была самым ценным, что у него есть.

И когда мы уже почти забыли обо всём на свете, дверь вдруг распахнулась.

– Ну что, торт доедать будете? – Андрей стоял на пороге с тарелкой в руках, жуя на ходу. – Или я могу сам всё съесть, потому что вы тут, кажется, и без сахара сладко живете.

Я отстранилась от Ильи, чувствуя, как щёки заливаются краской.

– Андрей!

– Что Андрей? – он сделал невинные глаза. – Я вообще-то просто спросить зашёл. А вы целуйтесь дальше, я ничего не видел. – Он развернулся и крикнул в коридор: – Аня, они там живы, всё в порядке!

– Андрей, иди сюда, я тебя убью! – крикнула я, но уже смеясь.

Илья засмеялся рядом, притянул меня обратно.

– Не обращай внимания, – прошептал он. – Он завидует.

– Ты думаешь?

– Уверен, – он чмокнул меня в щёку. – Пойдём, а то и правда торт съедят без нас.

– Только сначала ещё один поцелуй, – сказала я.

– Слушаюсь, именинница.

И он снова поцеловал меня. А за окном вовсю сияло солнце, и где-то на кухне Андрей с Аней, притворно возмущаясь, всё-таки отрезали нам по кусочку.