Текст книги "Журнал «Если», 2001 № 10"

Автор книги: Марина и Сергей Дяченко

Соавторы: Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Далия Трускиновская,Гарри Норман Тертлдав,Пол Дж. Макоули,Чарльз де Линт,Владимир Гаков,Виталий Каплан,Евгений Харитонов,Сергей Кудрявцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

ЭПИЛОГ

Его все-таки поймали. Его везли в клетке, будто зверя; на него показывали пальцами – он был страшен.

Им пугали детишек.

Его втихомолку жалели. О нем шептались, что он был добрый разбойник, благородный разбойник, и все, что силой отнял у алчных, отдавал потом слабым…

А он сидел, выпрямив спину, глядя поверх голов, будто ничего вокруг не замечал – знаменитый Юс Садовник, двадцать с лишним лет бывший ночным повелителем страны, разбойник столь легендарный, что умные люди говорили не раз: никакого Юса Садовника нет, его давно убили, и с тех самых пор любой разбойничий атаман по традиции называется Юсом – чтобы внушать страх…

И вот его поймали. Долго охотились, долго травили – и выманили старого лиса из норы.

Клетка с разбойником приехала в столицу, окруженная утроенным против обычного конвоем. До последней минуты боялись побега – ведь известно было, что Юс Садовник имеет волшебную возможность исчезать, будто пар.

Однако исчезнуть на этот раз ему не удалось. Клетка въехала во двор княжьего дворца; натянулись цепи, и закованного в колодки разбойника повели наверх – показать князю.

Князь, седой уже и сгорбленный, сидел в высоком кресле с волчьими мордами на подлокотниках. При виде знаменитого разбойника встал, с какой-то даже торопливостью подошел поближе, всмотрелся – и вдруг улыбнулся так широко, как давно уже не улыбался:

– Покусай меня эльфуш, это действительно ты… Это он! Наконец-то!

Закованный разбойник смотрел на князя без страха и без почтения – внимательно, будто задал вопрос и теперь ждал ответа.

– И за кем осталось последнее слово? – с усмешкой спросил князь, останавливаясь прямо перед лицом Юса Садовника, благо тот, закованный, не мог причинить ему вреда.

– Ты его чувствуешь? – тихо спросил разбойник. – Там, внутри? В душе? Каково тебе жить с ним – легко?

Усмешка князя медленно померкла.

– Легко, – сказал он, жестко глядя разбойнику в глаза. – Совсем не заметно. Я теперь думаю, что его вообще не было. Это было просто еще одно испытание, и ты – струсил.

– Ты думаешь? – спросил Юс Садовник.

– Тебя казнят завтра, – сказал князь. – Я выписал из-за моря палача – такого, каких прежде у нас не бывало. Ты проживешь под пыткой часа три, не меньше. Мастер не позволит тебе потерять сознание.

– Ушастый Звор не ошибся в своем выборе, – сказал Юс Садовник.

– Да, – подтвердил князь. – Не ошибся.

* * *

Утром его, закованного, посадили в позорную телегу и медленно-медленно повезли на рыночную площадь, где уже сооружен был специальный эшафот. Не просто помост с плахой или виселицей – на этот раз площадку для казни строили по чертежам иноземного мастера, и местные палачи дивились хитроумным устройствам, до которых соотечественники приговоренного до сих пор не додумались.

Юстин ехал, прислонившись спиной к деревянному борту телеги. Смотрел назад; город уходил от него, будто уносимый отливом. Улицы соскальзывали в никуда. Толпы тянулись мимо – и тоже соскальзывали. Юстин поразился, как много стало в городе людей. В давние времена все было не так.

На нем камнем лежали слова Арунаса: «Я теперь думаю, что его вообще не было. Это было просто еще одно испытание, и ты – струсил».

Он был уверен, что Арунас не прав – но жизнь соскальзывала с него, отступала, как вода, позади были годы лесной жизни и чужих смертей, впереди были три часа пыток – и Юстин думал, что, может быть, он ошибся?

От этой мысли ему становилось плохо. Он следил, чтобы лицо его не выдало тоски – ведь люди, которые пялят на узника глаза, решат, что он боится смерти. Боится иноземного палача, специально выписанного Арунасом из-за моря…

Случайно ли, что Арунас так ненавидит его?

Звор не стал бы выписывать заморского палача. Но, придумывая для Юстина казнь, Арунас не нарушает воли Звора. Красный шелковый флажок – если он действительно есть в душе Арунаса – не помешает ему присутствовать на казни…

Хватит ли у Юстина сил все три часа хранить мужество – и не дать князю повода для злорадства?

Он сам выбрал свою судьбу. Но, может быть, его отчаянная воля к неприкосновенности собственной души – всего лишь предрассудок? Вроде брезгливости к домохранцам?

Он мог бы стать князем… Он мог бы прожить счастливую жизнь рядом с любимой женщиной. Воспитать детей.

Толпа глядела на приговоренного разбойника со священным ужасом. Странная усмешка на покрытом шрамами лице вгоняла обывателей в дрожь.

Кое-кто защищался от его взгляда домашними оберегами.

Кое-кто вытирал слезы. Те, в чьей бесправной жизни не на что было надеяться, кроме как на помощь Благородного Юса…

Телега свернула. Дорога осталась позади; впереди простиралась площадь, а на ней – помост, зрители и, конечно, Арунас на особом возвышении.

Цепи снова натянулись; Юстина втащили на помост, он увидел крепыша в красной накидке, с круглыми карими глазами, которые с нескрываемым любопытством глядели на узника сквозь прорези. Заморский мастер был польщен громкой славой своего клиента; радостно суетясь, он что-то объяснял благосклонно слушающему Арунасу, по очереди показывал инструменты, водил пальцем по своему животу, вдаваясь в анатомические подробности.

С Юстина сняли рубаху, растянули его руки в стороны, плашмя положили на деревянное колесо…

Он стоял перед белой, покрытой толстым слоем известки стеной. На стене был нарисован углем эшафот, палач, колесо – и распятая на колесе обнаженная человеческая фигура.

Юстин вздрогнул. Увидел поверх рисунка на стене свою собственную тень, обернулся.

Полутьма. Небольшой зал. В центре его – стол, на столе кувшины и бутылки, блюда, кубки. Огоньки свечей – но какие-то тусклые, будто ночные бабочки. Два кресла.

За спинкой одного из них Юстин разглядел высокую фигуру, и сумрак вокруг нее сгущался, превращаясь в тьму.

– Добро пожаловать, – сказал Ос, Хозяин Колодцев. – Как ни странно, эти три часа тебе приятнее будет провести со мной, чем с ними… Не так ли?

Юстин окинул быстрым взглядом рисунок на стене. Картинка чуть изменилась теперь – палач взялся тешить князя искусством.

Юстин посмотрел на свои руки. На запястьях медленно бледнел след железа.

– Прошу к столу, – пригласил Ос, Хозяин Колодцев. – Три часа пройдут, и ты отправишься в смерть, однако здесь, за этим столом, тебе будет проще думать о жизни… Ты ведь не побрезгуешь выпить со мной?

– Нет, – отозвался Юстин. – Я благодарен.

– Тебе не за что меня благодарить. Пей.

И они выпили.

– Это правда, то, что он сказал? – спросил Юстин. – Красных шелковых флажков на самом деле не существует?

Ос усмехнулся:

– Как ты думаешь… почему ты здесь, а не там?

– Я был разбойником, – сказал Юстин. – На самом-то деле я сделал в своей жизни все, чтобы быть сейчас не за столом, а на площади. Я старался быть справедливым… но я убивал, потому что сказки о благородных разбойниках остаются сказками. Мои руки в крови.

– Я знаю, – кивнул Ос, Хозяин Колодцев. – Поэтому ты умираешь.

– Я щадил, – возразил Юстин. – Я убивал, но я и щадил тоже.

– Я знаю, – сказал Ос. – Но всех жизней, которые ты спас, недостаточно для того, чтобы оказаться среди живых, а не на эшафоте.

– Значит…

– Пей.

Юстин отхлебнул; красный ручеек потерялся в густой разбойничьей бороде.

– Она… жива?

– Да. Но она далеко.

– Она… счастлива?

Молчание.

– Вы думаете… я был прав?

– Пей, Юстин. У нас еще много времени. Целая вечность впереди.

* * *

Вечность.

Юстин отвык от вина. В бытность свою разбойником он пивал напитки покрепче.

Он от многого отвык.

Догорали тусклые свечи, похожие на ночных бабочек. Ос, Хозяин Колодцев, молчал, и Юстин молчал тоже. Это было глубоко понимающее, незыблемое, как небесный свод, молчание.

Далеко на площади – и рядом, на белой стене – искусный палач заканчивал свое действо над еще живыми останками человека.

Юстин пил, запрокидывая голову, у вина был вкус полыни пополам с диким медом. Хозяин Колодцев смотрел на маленькую тусклую монетку, видневшуюся из-за выреза рубашки.

Истекало время.

– Чего бы ты хотел напоследок? – спросил Хозяин Колодцев.

– Увидеть, – сказал Юстин. – Только увидеть.

– Смотри, – сказал Ос.

Юстин обернулся.

Белой стены со страшным рисунком не было. Была трава; был туман, до половины заливший невысокие стволы яблонь.

Было лето. Был рассвет. И над землей вставало столько запахов, что каждый вздох становился аккордом.

Июнь.

Навстречу Юстину шла по траве девушка в светлом платье, босая, круглопятая, с русыми волосами до плеч. Юстин смотрел, ежесекундно боясь, что наваждение исчезнет; а она шла, шагала легко и уверенно, будто каждым своим шагом утверждая и это утро, и этот сад, и эту жизнь.

Она шла, вытянув вперед руки, сложенные лодочкой, и в ладонях у нее горкой лежали бело-розовые крупные черешни.

Юстин смотрел.

Девушка подошла совсем близко. Протянула черешни; он видел, как поблескивают глянцевые бока, отражая солнце, отражая Юстина – восемнадцатилетнего.

Он поднял глаза – преодолевая страх, усмиряя надежду.

Девушка смотрела серьезно, без улыбки. По-доброму. Светло. И еще – Юстину показалось – понимающе.

Она смотрела, склонив голову к плечу; ему так хотелось, чтобы она разомкнула губы.

– Был ли я прав? – спросил он шепотом.

Она печально улыбнулась.

И все померкло.

Джуди Будниц
ГЕРШЕЛЬ

Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, и жил я в той, другой стране, дети появлялись на свет не так, как теперь. В те времена люди не марали рук сами, а ходили к мастеру по детям.

Нынче молодежи обязательно хочется делать это самостоятельно; они обзавелись бы набором "Сделай сам", если б такой продавался. Никому они не доверяют. А ведь большинство вовсе для этого не пригодны – чтобы получились дети, нужны навык и подготовка. Поэтому многие нынешние дети получаются неправильными, и родителям приходится их прятать. Вот вам и причина неразберихи наших дней. За последние двадцать лет мне ни разу не попался на глаза ребенок, которого одобрил бы Гершель.

Кем был Гершель? Мастером по детям в нашей деревне. До чего же славно он работал! Люди приходили издалека, чтобы купить у него детей. Хороший был человек, никогда не обманывал покупателей. Детей тогда брали на вес, но Гершель всегда отпускал то, что у него требовали, унция в унцию.

Большинству хотелось ребеночка в шесть с половиной – семь фунтов. Ребенок был крупным приобретением, люди годами экономили, чтобы совершить покупку. Иногда бедная пара просила младенца помельче. Но Гершель советовал не скупиться: слишком легкие малыши были тощими, недоделанными и часто умирали. Гарантии он не давал. После того как ребенок покидал его руки, он больше за него не отвечал и не принимал проданное назад.

Гершель редко покидал свою мастерскую. Он вставал с петухами и трудился весь день. Когда в небе загорались звезды, в его окне зажигалась свеча: он мастерил допоздна. Людям приходилось оставлять ему предварительные заказы. Мастерская Гершеля была большим каменным домом в центре деревни и смахивала на пекарню – такие же объемистые печи, такие же трубы, указывающие, как пальцы, в небо и выдыхающие белый дым и сладкий бодрящий запах.

Иногда заказать ребенка приходила одинокая женщина. Обычно она устраивала из этого событие, взяв с собой кучу родни. Гершель появлялся из тумана и здоровался с ней, и женщина говорила: "Гершель, сделай мне ребеночка". Гершель кивал и отвечал: "С Божьей помощью".

Потом он вынимал из-за уха карандаш и делал пометки. Кто на этот раз – мальчик или девочка? Крупный? Какие волосики? Женщина отвечала: "Каштановые кудри и, пожалуйста, носик, как у моей сестры Сары, и еще специальная родинка в специальном месте, чтобы я ни с кем ее не спутала…" Гершель все записывал и напоминал: "Никаких гарантий, обратно не приносите".

Родители платили денежки, и спустя девять месяцев, день в день, ребенок был готов. Иногда получалось то самое, что заказывали, но чаще – нет. Однако это не имело значения, потому что детишки у Гершеля выходили до того чудесные, что люди моментально в них влюблялись и обо всем забывали. Женщина, держа на руках своего нового ребеночка, восклицала: "Вообще-то я, и правда, хотела мальчика, черноволосого, а не шатена. А взгляните на его носик, эту свернутую набок картофелину! Спасибо, спасибо, Гершель!"

Гершель в ответ краснел, смотрел в пол и отвечал: "Все во власти Божьей". Не знаю, скромность это или такая манера признавать свои ошибки. Зато я знаю: детишки, которых он пеленал и протягивал через прилавок родителям, были расчудесные, свеженькие, само совершенство.

Но как только младенцы оказывались по другую сторону прилавка, Гершель умывал руки. Однажды он сказал, что его дело – внешний вид, а все, что внутри, забота родителей. Они получают от него росток, чтобы возделывать и готовить к цветению.

Тосковал ли он по детям, которых отдавал? Мы часто об этом задумывались. У Гершеля не было ни жены, ни собственных детей. Все свое время он посвящал работе и жил в комнатушке позади своей мастерской, совершенно голой, не считая кровати, столика и молитвенника. Он не был стар, хотя по-стариковски горбился и шаркал. Выражение его глаз за толстыми стеклами очков никто не мог прочесть.

Из своей работы он не делал тайны. Он был честен с покупателями, никогда их не надувал: не поил младенцев водой, чтобы сделать тяжелее (как, рассказывают, поступают некоторые мастера по детям). Гершель любого был готов впустить к себе в мастерскую и позволить наблюдать за его работой. В детстве я провел там много часов, глядя на него во все глаза. Приходили и другие мальчишки, а еще девчонка по имени Алина. Там мы чувствовали себя совсем как дома, не то что в других местах.

В мастерской стояла жара, пар столбом. Младенцы были нежными и нуждались в тепле для роста. Первым делом Гершель замешивал тесто. Он разводил порошки и жидкости в большой деревянной лохани, постоянно проверяя густоту состава. Мы не знали, из чего состоит его тесто, и не отваживались спросить, потому что за работой Гершель без умолку распевал молитвы, иногда с закрытыми глазами.

Когда тесто становилось золотисто-розовым и напоминало густотой творог (однажды Гершель позволил нам потрогать тесто, заставив сперва вымыть руки), он принимался его месить. Чудесное было зрелище! Гершель, человек вообще-то хилый, обладал очень мускулистыми руками – недаром он годами месил тесто. Мы любовались кувырканием и танцем теста, тугими канатами мышц мастера, сбегающим по его щекам пЧтом, переглядывались и шептали друг дружке: "Я тоже буду таким, когда вырасту!"

Потом Гершель клал тесто в таз, накрывал его и оставлял подниматься. Когда оно увеличивалось в объеме вдвое, он мял его, заставляя опадать. Так он делал дважды. А потом закатывал рукава, протирал очки и приступал к самому замечательному этапу работы. Своими сильными чуткими руками он начинал придавать тесту форму ребенка, не забывая про молитвы. Он лепил голову, шею, живот и молился о том, чего вылепить не мог: о сердце, рассудке, душе. Он делал руки и ноги, пальчики на руках и на ногах, взбивал щечки. Вскоре перед ним лежало готовое тельце, обсыпанное мукой. Не хватало только ушей: вместо них он оставлял только почки, которым предстояло раскрыться и распуститься при выпекании.

Дальше Гершель клал ребенка на спинку и отправлял в печь. Печи у него были чистые и белые, они круглый год стояли разогретые до 98,6 градусов. При выпекании дети пузырились, покачивались на спинках. Одни становились больше, другие усыхали. Гершель постоянно проверял, как они там, но старался не беспокоить. Спустя девять месяцев (мастер аккуратно соблюдал сроки) он вынимал их из печи – кого за голову, кого за ноги. Ничто не сравнится с видом свеженького младенца, только что из печки, с крохотными ноготками, надрывающегося от крика, пока Гершель проверял, удалось ли его изделие.

Я тоже изделие Гершеля. Потому, наверное, и вышел таким пригожим.

Гершель, правда, клянется, что никак с нами не связан. Мол, он всего лишь приготовил нас для законных родителей, сделал первый шажок на длинном пути. Но нас все равно к нему тянуло. В детстве мы носили ему подарки: кто цветок, кто рисунок. Однажды я принес замерзшую птичку, спрятав ее в рукавицах. Она будет тебя радовать, Гершель. Отогрей ее в своей печке, оживи! Но он грустно покачал головой.

Когда мы с друзьями подросли, то стали таскать ему дрова для больших печей и приглашали к себе домой пообедать. Соглашался он нечасто, потому что предпочитал одиночество. Иногда, правда, мы видели, как он, сидя перед окном, отрывается от молитвенника и наблюдает за нашей возней в снегу.

Любимчиков у Гершеля никогда не водилось. Но я втайне надеялся, что меня он любит хотя бы чуточку больше остальных, что, работая надо мной, он проявил немного больше внимания, рвения. Уверен, другие питали такие же надежды, мечтая, что Гершель вложил в них больше, чем в остальных.

Повзрослев, я стал предвкушать, как Гершель сделает ребенка уже для меня. Но тут пошли неприятности. Тогда мы не знали, что дальше будет еще хуже.

Девочка Алина была очень хороша собой. Примерно моя ровесница, она носила волосы до пояса и сверкала глазенками. Она тоже была делом рук Гершеля, и я иногда с ревностью думал, что это она – его любимица: не стала бы она такой красоткой, если бы он не трудился над ней искусно и тщательно.

Детьми мы играли вместе. Смелая, проворная, она влезала на высокие заборы и кувыркалась колесом. Став постарше, девочка волей-неволей начала носить длинные юбки и прятать волосы, но все равно оставалась той же смешливой Алиной, длинноногой танцовщицей, необузданной цыганкой.

Я мечтал о ней, как все мы. Помню, просыпаясь среди ночи, слышал сонный шепот младшего брата: "Алина!" Всего пятнадцать лет – совсем мальчишка! Я после этого уже не мог уснуть, сжигаемый ревностью: как она смела танцевать в чужих снах?

А потом… Не помню, как это случилось, как тот человек впервые ее увидел. Возможно, забрел в нашу деревню в поисках приключений. Или Алина навещала в городе родственников, и он приглядел ее там. Главное не это, а то, что ему хватило одного взгляда, чтобы захотеть заполучить такое богатство.

Все произошло очень быстро. Разве могла она ему отказать? Он был состоятельным землевладельцем со связями в высоких кругах. А она – девушка из бедной семьи. У него были голубые глаза со стальным отливом и железный оскал зубов. Все вокруг принадлежало ему. Так что у нее не оказалось выбора.

Богатство, могущество! К тому же он, возможно, был красив. Словом, они поженились. Не знаю, хотела она этого или нет. Но она уехала, и мы очень по ней скучали. Сгустились тучи, повалил снег, небо никак не прояснялось. Нас мучили невыносимые кошмары.

А дальше до нас стали доходить слухи. Оказалось, что он жесток. Что на много дней запирает ее одну, даже бьет. Что любит ее не так, как мужчина любит женщину, а так, как любят красивую лошадь хорошей выездки. Чем больше слухов до нас доходило, тем сильнее мы переживали.

Внезапно она вернулась – в длинном плаще, с вуалью на лице. Вместо родительского дома она явилась в мастерскую Гершеля: ворвалась в облаке холода, звякнула о прилавок тяжелым свертком и сказала: "Гершель, сделай мне мужчину".

Она смотрела на него в упор, зная, что он не откажет. Она видела, что он, как все мы, любит ее. Но он не мог пойти на поводу у своей любви, ведь он был ей почти что отцом. И все же он любил и видел сны, и сны его посещали всех мужчин и мальчиков, которых он изготовил, так что все они просыпались ночью и в один голос восклицали: "Алина!"

Как она догадалась? Наверное, страдание обострило ее зрение. Или Гершель заранее постарался, чтобы она чувствовала его мысли? Она велела сделать ей мужчину, и он молча кивнул.

Она пододвинула ему свой сверток и сказала: "На двести фунтов. Я вернусь через девять месяцев". Взгляд ее был суров и печален, лицо заострилось от отчаяния, и ему очень хотелось поправить ей щеку – он задумывал ее круглее. Но она развернулась и ушла.

Гершель закатал рукава и взялся за дело. Отказываясь от других заказов, он работал только над мужем для Алины. День за днем он трудился в поте лица, забыв про еду, сон и молитву. Всю свою любовь к Алине, весь свой многолетний опыт он вложил в огромную порцию теста. Он месил его и боролся с ним, щедро сдабривая пОтом. Под его ладонями рождалось крупное тело. Он вылепил лицо, выковырял ногтями ноздри. Получился мужчина шести с половиной футов роста. Не представляю, как он сумел запихнуть его в печь.

Когда Алина вернулась, вид у нее был еще хуже, чем в прошлый раз. Лицо снова закрывала вуаль. Снова она направилась прямиком к Гершелю, и тот без слов вывел к ней мужчину. Алина обомлела.

Перед ней стоял гигант – гладкий, красивый, римская статуя, да и только. У Гершеля не нашлось для него подходящей одежды, так что мужчина был обернут простыней. Глаза у него переливались, как рыбья чешуя, могучие мышцы прилегали одна к другой, как кирпичи в кладке. Гершель даже начертил на его ладонях линии, которые обещали долгую жизнь и счастье.

Алина не поблагодарила Гершеля, а просто взяла гиганта за руку и увела в ночь. Гершель обтер о фартук муку с рук и закрыл глаза. Он видел ее лицо таким, какое оно было несколько минут назад, – осветившимся радостью. Он считал, что это мгновение, этот взгляд бесценны. Сам он не может ее любить, зато другой, который ее любит, сделан его руками.

Меня так и подмывало ему подсказать, что и меня сделал он, так что я тоже мог бы…

О том, что случилось после этого в большом городском доме, мы узнали быстро. Такие новости переносятся мгновенно.

Алина тихо привела мужчину к себе в спальню в доме мужа. Она думала, что мужа нет, но ночью тот застал их вдвоем в постели. Сперва Алина не испугалась: муж был перед таким гигантом слабоват.

Но ее мужчина лежал неподвижно, глубоко и медленно вдыхая воздух. Муж подскочил, закатил бесцветные глаза, стал выкрикивать угрозы и оскорбления. Алина тормошила мужчину, звала его, старалась растолкать, но тот спал себе, как бесчувственное бревно. И, крича, всхлипывая, молотя его кулаками, пытаясь повернуть его голову, она прокляла Гершеля, ибо увидела бессмысленную улыбку новорожденного. А муж взял и проткнул их обоих шпагой.

Гершелю тоже пришел конец. Услыхав о несчастье, он запер двери. Печи его остыли, а сам он исчез, не простившись ни с кем из своих детей. Мы пытались идти по следам, которые он оставил в снегу, но они внезапно прервались, как недосказанная фраза. Так мы его и не нашли.

Мы скорбели всей деревней. Мы оплакивали Гершеля, Алину, сотни прекрасных неродившихся детей, которых лишились.

Нас охватил страх: мы прознали, что в окрестных деревнях тоже исчезают мастера по детям. Одни, как наш Гершель, запирали мастерские и уходили, с другими происходили необъяснимые несчастья, третьи просто внезапно исчезали, оставив еду на столе, перевернутый табурет, разбитое окно. "Как же теперь нам завести детей?" – надрывались мы. Но то было лишь начало бед, слабый намек на будущую сокрушительную волну, вскоре обрушившуюся на нас и обрекшую на годы беспросветности и безумия. Я бы рассказал, но ты все равно не поверишь…

Пришлось мне с твоей бабушкой самим делать твоего отца. Какими же мы были неловкими! Но он, кажется, все равно получился неплохо. А уж твои мать с отцом и подавно славно справились с тобой. Правда, уши у тебя вышли не совсем как у меня. Но ничего: главное – они умеют слушать.

Judy Budnitz, «Hershel», 1998.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН