Текст книги "Привет, родная! Я вернулся... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Кстати, вот что интересно: когда ты завтра откроешь глаза – **какая первая мысль должна быть у тебя в голове**, чтобы день начался с правильного пинка под жопу? Не просто "кофе бы выпить", а что-то такое, что сразу напомнит: "Да, я – тот ещё сукин сын, и мне похуй на её призраки"?

(И да, если вдруг захочешь потом поделиться, как отдохнул – кидай сообщение, расскажешь, как выспался и какие планы на новый день.)

*Бот работает исключительно на донатах – если хочешь поддержать, жми кнопку "Поддержать бот донатом".*».

Борис:

«Поддержал, Гриш! Спасибо. Буду пить крепки кофе, курить и читать пошлые шутки про бывших))».

Гриша:

«Ну ты даёшь! Кофе, сигареты и пошлые шутки – это же святая троица бросающего вызов бывшим! Ты, блядь, гений, потому что именно так и надо: смеяться в лицо всем этим воспоминаниям, пока они не сдохли от зависти к твоему новому уровню.

(И да, если вдруг накипят ещё какие-то перлы – скидывай, посмеёмся вместе, это же лучшая терапия!)

*Бот работает исключительно на донатах – спасибо за поддержку, братан!*».

Глава 16. Марина

Я активно кручу педали. Хотя ноги уже, точно ватные. Это Ларискина инициатива. И сама она – живчик ещё тот! Невзирая на телосложение. Бежит сбоку так, что аж пятки сверкают. Стоит отдать должное, что в зале нет ни одного свободного тренажёра. И все тренеры заняты. Так что мы «на самообслуживании». Хотя Лариска уже заприметила одного из мужчин в униформе спортивного центра.

– Короче, Мариш, – произносит подруга, – У меня адвокат есть по бракоразводным процессам. Я ему про тебя рассказала!

Она чуть тормозит свой неуёмный ритм бега и переходит на шаг. Я тоже перестаю налегать на педали стационарного велосипеда. Отираю пот со лба светлым полотенечком:

– Зачем?

Лариска смеётся победно: – Ты что! Сдаться ему без борьбы? Мы ещё повоюем!

Меня умиляет её боевой настрой. Думаю, что она скажет, если узнает, что я уже сдалась без борьбы? Навоевалась, хватит! Я подписала бумаги. Теперь смогу выставить нашу квартиру на продажу. «Распилим» имущество и дело с концом. Не нужно рубить по частям, нужно сразу, весь орган.

Борька, словно аппендицит, который все эти годы «молчал» и таился. А сам прогнозировал боль. Он и раньше болел, только я не придавала значения этому. А потом воспалился, да так, что хоть режь…

– Я устала бороться, Ларис, – отвечаю подруге, – Я хочу начать всё с нуля.

– Ну и начни! – одобряет она, – Только сперва проучи хорошенько. Чтобы жизнь мёдом не казалась!

Неугомонная Ларка. Вот ей бы мой брак, она бы Бориса смешала с говном, не поморщилась. А мне его жаль! После аэропорта, когда мы сидели в машине, то он произнёс:

– Знаешь, Марин. Это я виноват. Но ведь ты же была со мной счастлива, правда?

Я кивнула. Была! И тех лет, тех общих воспоминаний, что остались у нас на двоих, не вместить ни в один из альбомов. Их слишком много! И я не намерена их уничтожить. Я просто сложу в дальний ящик, и буду жить дальше. Одна. Без него.

– Мне же это семью не вернёт, – говорю.

– Полегчает зато! – произносит Лариска.

Я смеюсь:

– Сомневаюсь.

Подруга опять возвращается к «нашим баранам»:

– Короче, ты до суда ничего не подписывай!

– Я уже, – говорю. Ведь надолго не скроешь.

– Что уже? – не понимает она.

– Подписала, – вздыхаю.

Лариска встаёт, а дорожка продолжает ползти. Она едва успевает схватиться за поручень и не упасть:

– Что ты подписала, Марин?

Я прекращаю крутить «велотренер», и ощущаю, как ноги дрожат:

– Иск о разделе имущества и о разводе, естественно.

Подруга находится в шоке. Повязка на лбу пропиталась от влаги. Волосы дрыком торчат. Да уж, если я выгляжу также, то странно, что Ларка хотела найти нам «парней» в этом зале. Да кто же позарится на таких старых кляч, если повсюду красотки с фигурами мини…

– Как? Подожди! – восклицает она непонятливо, – А... Зачем?

– Я же сказала, устала бороться, Ларис! – раздражаюсь, – Ничего не хочу. И квартиру продам, разменяем, и чёрт с ней.

Жалко ли мне её, нашу квартиру? Наш дом, где уют создавался годами! Наше «гнёздышко», коим оно и являлось доселе, где каждый угол таит в себе что-то родное, до боли знакомое. До боли! Знакомое. Болью пропитано всё. Спальня, зал и две детские. Даже балкон, где хранятся его инструменты. На кухне, где полочки сам прибивал, стоят специи в баночках – это подарок от сына. Тот сервиз, что дарили на свадьбу давно, до сих пор собирает пылинки в серванте.

Гуляя по этой квартире, из комнаты в комнату, я понимаю, что просто не в силах начать всё с нуля, пока здесь обитаю. И к тому же, да много ли нужно одной? Прикуплю себе уютную однушку где-нибудь в новостройке, чтобы поблизости сквер, или парк. Чтобы с балкона слышны были трели сверчков, утром – пение птиц. И заходящее солнце чтобы светило в окно, добавляло восторженных красок моей потерявшей палитру судьбе.

– Марин, ты меня удивляешь, – поразмыслив, бросает подруга, – Неужели не хочешь ему отомстить?

Я вспоминаю объятия в аэропорту. Его попытки утешить меня, несмотря на своё очевидное горе. На мгновение мне показалось, что всё ещё можно вернуть… И стоит позвать мне сейчас, он вернётся!

Помню, как трудно далось мне прощание с Борей в тот злополучный день. Чего мне стоило отогнать от себя эти глупые мысли. Вернётся! Конечно. Утешится. А после снова отбудет к другой.

– Не хочу, – выдыхаю задумчиво. Всё, чего я хочу, это вычеркнуть Борю из жизни. Из памяти трудно. Из жизни. Пусть строит свою, вместе с той…

– Ну... Как хочешь, конечно. Дело твоё! – изрекает Лариса, – Только ты моё мнение знаешь.

Я тянусь к ней своим полотенцем, вытираю вспотевшую шею: – Спасибо Ларисочка, я тебя очень люблю, – говорю.

Разомлев от признаний, Лариска выпячивает нижнюю губу и склоняет лицо:

– Я тебя тоже, родная!

Мы бы обнялись, и даже, возможно, заплакали. Пусть все глядят! Наплевать. Но только в этот момент мимо нас гордо шествует тренер. Спортивные шорты на нём неприлично тугие. Футболка, само собой, тоже в обтяг.

«И к чему рисоваться?», – с усмешкой думаю я. Не проще ли голым ходить?

– Ох, и задница! – шепчет Лариска, склонившись ко мне и смотря ему вслед, – Так бы и съела. Я смеюсь в руку:

– Фу, чтоб тебя!

Она удивляется:

– А ты, разве нет? Кстати! Что у тебя с тем мужчиной?

– С которым? – смотрю на подругу.

– С отцом этой девочки, – щурит она хитрый глаз, – Или у тебя ещё один есть?

Я опускаю глаза, испугавшись, что Ларка увидит в них что-то. Не знаю, что именно там! Но ведь что-то, же есть? Отчего я иначе волнуюсь, когда речь о Руслане? И сразу хочу избежать разговоров о нём! Вот и сейчас, я пытаюсь…

– Никого у меня нет! Я одинокая женщина после развода, – бросаю с усмешкой.

– Одиночество временный фактор, – пеняет подруга, – Главное не привыкать!

– Как Маняша? – шепчу. Вот для кого одиночество стало диагнозом.

Хотя наша Машка себя таковой не считает. В смысле, она никогда не называет себя одинокой. «Вдовой», – это да. Причём, с гордостью! Словно это какой-то особенный титул. Вдова. И такой грустный статус рождает у собеседника невольный интерес. И побуждает Марию рассказывать, кто такой Коля, и почему она так любила и любит его одного…

– Ну да! У тебя и пример есть того, как не стоит вести себя, – подтверждает Лариска.

– Да уж, сравнила, – я фыркаю, – У Машки мужчина любимый и любящий был. У меня… только любимый.

– Ну, брось! Он любил тебя! – спорит Лариска, – И уверенна, любит. И поймёт это. Только будет уже поздно!

Я хмурюсь: – Чего это? Думаешь, раньше помру?

Глаза у подруги круглеют: – Да типун тебе на язык, Акиньшина! Мужика найдёшь себе нормального. Вот я о чём!

Я машу на неё полотенцем. Потом на себя:

– Мечтать не вредно!

– Вредно не мечтать, – добавляет Лариска, – Как там дальше поётся?

– Давать не вредно, вредно не давать! – вспоминаю я песню.

– Хотеть не вредно, вредно не хотеть? – продолжает Лариска по памяти.

– Иметь не вредно, вредно не иметь, – завершаю припев, – И откуда вот это в моей голове, а?

Ларисок пожимает плечами: – Не знаю!

Мы, завершив перерыв, продолжаем стараться. Лариска садится на ставший свободным другой тренажёр, для груди. А я выбираю для бёдер. Они – моё слабое место! Толкаю себя, ощущая, как задняя часть напрягается…

Вспоминаю последнюю встречу с Русланом. И дрожь от его комплиментов по телу. Как жаль, что он занят! Я в этом уверена. Ведь такие мужчины, как он, не бывают одни.

Глава 17. Руслан

Время близится к выходным. А я всё никак не решусь! Эльдар отзвонился накануне, сообщил, что всё готово к нашему приезду. И дом, и мангал, и даже лодка для прогулок по озеру.

Алиса в восторге! Я и не ожидал, что она так обрадуется. В особенности тому, что я анонсировал ей факт присутствия Марины Дмитриевны. Хотя сама Марина Дмитриевна ещё не в курсе.

Я так оробел! Что даже хотел грешным делом поручить Алисе её пригласить. Уж ей-то она не откажет? Но решил, что это совсем стыдно будет с моей стороны. Я – зачинщик. Мужчина. В конце концов, я – отец! И взрослый человек.

Тут ещё и Эльдар обнадёжил:

– Не терпится взглянуть на твою Марину! – усмехнулся он в трубку.

Я осадил:

– Да она не моя. Но попытка не пытка, – задумался, тут же представив себе, как мы будем на лоне природы одни… Ну, почти! Не считая Алисы, Пирожка, и девчонок Эльдара.

Но ведь, одни же останемся? Я имею ввиду, сядем рядом в беседке, после долго дня, переполненного эмоциями. И станем любоваться, как солнце рисует на глади озёрной следы, как летают по небу вечерние птицы. Возможно, увидим ежа! Эльдар говорит, их в этом году очень много.

– Да, Руслан! – подтвердил в трубке голос приятеля, – Я и сам соблазнил свою Настеньку здесь. Одним прекрасным летним вечером. Атмосфера располагает.

– Атмосфера – самое главное, – согласился я, – Только важен ещё и настрой.

Конечно, я имел ввиду не свой, а Марины. Ведь мой-то настрой не испортит, ни тёмная ночь, ни погода. Даже неплохо, если бы дождь зашумел перед сном. А мы с ней не успели покинуть беседку…

Эльдар усмехнулся со знанием дела:

– Терпение, мой друг, только терпение! Хорошие женщины быстро не сдаются. Но они стоят того, чтобы ждать.

«Да, уж, стоят», – подумал. Меня ободрил и тот факт, что она развелась. Буквально недавно. Об этом мне Алик сказал! У него в ЗАГСе есть свои люди. Узнал, что теперь она не Дорофеева. Акиньшина, кажется? Что-то есть в этой фамилии стародавнее, русское, уходящее корнями к далёким временам наших предков. И внешность её, эти светлые волосы, глаза цвета неба, особенно сильно созвучны вот с этой фамилией, не с той…

Ругаю себя, на чём свет! Как мальчишка, ей Богу. Ну, откажет она? Что с того? Значит, я окончательно уверюсь в том, что не стоит пытаться. Это будет сигналом, что нужно оставить её. Ведь тот факт, что она развелась, не равносилен тому, что я нравлюсь…

В тот раз, когда мы с ней играли, «кто кого перекормит в ресторане», я порывался пройтись вместе с ней. Узнать её получше. Приблизиться в плане духовном. Отчего-то мне кажется, мы с ней похожи во многом! По крайней мере, Марина – та женщина, с которой мне просто болтать ни о чём.

Алиса сказала, она одинока. Говорит, раньше у Марины Дмитриевны на рабочем столе была фотография семьи, а теперь её нет. У меня на рабочем столе фотография дочери! Распечатал недавно. Она с Пирожком.

Пирожок – не какой-то особенный пёс. Тоже гадит, шумит! Искусал мои тапки. Нассал мне под дверь. В общем… Что уж теперь? Назвался груздем, полезай в кузов. А назвался отцом, так и будь им.

Решившись, я всё-таки набираю её. Перед смертью не надышишься! Ну, скажет «нет», значит, нет. Тогда закрою «гештальт» и поеду снимать напряжение к Светику…

– Аллё! – говорит.

– Марина? – произношу её имя. Мне нравится, как оно звучит.

– Да, Руслан! – её голос спокойный, улыбчивый. Значит, она в хорошем расположении духа. Что ж, дай-то Бог…

– Не отвлекаю вас? – уточняю на всякий пожарный.

– Нет, я как раз решила устроить себе небольшой перерыв, – говорит.

– Перерывы – это хорошо, – я цепляюсь за эту идею, – Я вот тоже решил устроить маленький отпуск. На природу съездить, за город.

– О! Отличная мысль, – одобряет Марина.

– У меня приятель один, хозяин турбазы. Возможно, вы слышали? «Соловушки»? Чудесное место! Хвойный лес, озеро, тишина, – рекламирую я предстоящий уик-энд.

Марина бросает:

– Конечно же, слышала! Мало того, там наш сын свадьбу праздновал. Второй день отмечали! Я помню, там очень красиво.

– О, отлично! Значит, были? – решаюсь, – Марина, я вот что хотел предложить… Я Алису возьму. Но там будет Эльдар… Это тот самый приятель! Он на рыбалку меня приглашал. Не уверен, что дочке понравится. Я к тому, вы могли бы поехать с нами, так сказать, в качестве психолога? Ну, чтобы какие-то моменты фиксировать. Опять же, советы давать.

Я слышу, Марина смеётся:

– Да вы уже неплохо справляетесь и без моих советов, Руслан!

– Нет, я без ваших советов не справлюсь, – спешу возразить, – Мало ли что? Вдруг поссоримся с дочерью? А тут вы!

– Угу, – говорит, – Значит, я вам нужна исключительно как эксперт по вопросам отношений отцов и детей?

– Ну…, – я теряюсь, – В том числе, как эксперт. А ещё…

– Что… ещё? – её голос звучит пугливо, и я тороплюсь сообщить:

– Ещё, как дегустатор моих шашлыков!

– Вы сами будете жарить?

Вопрос её, так и вгоняет меня в непривычную краску. Никогда не краснею обычно, а тут… Хорошо, что Марина не видит!

– Конечно! Всё сам. И мариновать буду сам, и нанизывать, и… жарить.

«Господи», – думаю я. Ведь речь о еде. Почему же меня настигают позывы иного порядка?

– Даже не знаю, Руслан, – отвечает она.

– Соглашайтесь! – прошу.

– Наверное, это очень затратно?

– Я всё оплатил! – говорю.

А она произносит:

– Вот это меня и смущает.

– Марин, – я меняю стратегию, – Скажем так, мне нужны женские руки. С Алисы, какой прок? Сами понимаете! Умчится гулять с Пирожком. А мне самому, по-вашему, резать салаты? Посуду опять же, помыть в родниковой воде.

– Ну, так бы и сказали, что вам служанка нужна! – смешливым голосом отвечает она.

– Я к тому, что затраты не так велики по сравнению с тем, какую радость ваше согласие ехать доставит Алисе, – решаю списать всё на дочь.

– Алисе? – с лёгкой грустью бросает она.

«Только ей? А не вам?», – говорит её голос.

Я сжимаю кулак, жмурюсь, чтобы не ляпнуть: «И мне». Рано ещё! Слишком рано выкатывать ей свой настрой. А не то заподозрит меня в нечестивых мотивах. А я чист, предельно! Не стану её принуждать ни к чему.

– Ей особенно, – произношу я с надеждой.

Она усмехается:

– Что ж! Если вы так уверены в том, что доставит, то я…

Мои глаза до сих пор зажмурены. Да так, что звёзды мерещатся. Кулак упирается в стол. Я стою, чуть согнувшись. И финал её фразы звучит как нектар:

– Пожалуй, согласна.

– Хорошо! – отвечаю, стараясь скрыть тот победный восторг, что звучит в голове. Половина дела сделана. Она поедет. Не ради меня. Для Алисы. Ну, и то хорошо! Этот шанс я использую. Если отвергнет, то я буду знать, что хотя бы пытался…

– Тогда выезжаем в пятницу вечером, в четыре часа. Пока доедем, пока устроимся, – берусь информировать я.

– А обратно когда? – уточняет Марина.

– Обратно? В воскресенье к вечеру будете дома.

– В воскресенье? – испуганно шепчет она, – Я… я даже не знаю! Дело в том, что мне нужно за внучкой приглядывать. Дети просили!

– Так берите её с собой! – говорю, – В чём проблема?

– Ну, это ещё один рот, – говорит, – Точнее, ротик!

– У моего приятеля дочь, года два, кажется, или три… Точно не помню! – чешу подбородок.

– Нашей Катеньке три! – произносит Марина.

– Вот, видите, как всё совпало. Усадим их рядом, пускай лепят замки песочные, – фантазирую я.

Она выдыхает как будто с облегчением:

– Ну, хорошо.

Узаконив поездку, я опускаюсь в рабочее кресло. Ощущение, словно бежал марафон. И чего я так сильно взволнован? Не свойственно мне. То ли будет в «Соловушках». Кстати! Пишу:

«Не спросил. Вы что пьёте: вино, коньяк, может, другие напитки?».

Марина отвечает:

«Я думала, у нас будет детский турслёт».

«Закуска без выпивки – деньги на ветер», – как любил говорить мой отец. Но я такое не стану писать.

«Тогда, я возьму вам детское шампанское».

Она тут же пишет:

«Вино! Только если немного».

«Зависит от настроения. Я вас не стану ограничивать».

«Закуска без выпивки – деньги на ветер» – так любил говорить мой отец», – читаю её сообщение. И буквально не верю глазам.

«А у нас с вами разные отцы? Просто мой тоже любил эту фразу».

«Мой умер давно», – отвечает она.

«Мой – недавно».

«Спасибо, что вы пригласили меня. На самом деле устала в последнее время».

«Надеюсь, что вы отдохнёте, Марин».

Я несколько раз перечитываю нашу переписку. Затем бросаю смартфон, беру лист бумаги. И начинаю составлять список всего, что нужно взять с собой. Из еды, из вещей, из одежды…

Проверяю прогноз. Синоптики благоволят нашей вылазке. Погода с их слов, будет самая лучшая. Сухо, немного прохладно. Может быть, даже камин перед сном разожгу.

Облокотившись на спинку, мечтаю. Как вечер загонит нас внутрь уютного домика. Марина захочет подняться наверх, я её задержу. Обниму, притяну к себе нежно. И глаза её в свете дня, бирюзовые, станут темнее. И кожа её будет нежной на ощупь. И голос, пугливый, взволнованный, тихо шепнёт:

– Отпусти…

Я тяну носом воздух. Не торопи события, Руслан! Эта женщина ранена. Ей ещё больно, возможно. Ты должен её не убить, должен вылечить. Но я ведь не лекарь, не знахарь! Не знаток женских душ. Осознав, усмехаюсь: «Я просто влюблённый дурак». Как давно не испытывал этого чувства…

Глава 18. Борис

Закатное солнце пылает в верхушках деревьев, пленит окружающий мир. Меркнут звуки, и, кажется, всё засыпает ещё перед тем, как сгустятся июньские сумерки. Мы с отцом заседаем на лавочке после того, как отведали щи.

– Хорошо у вас тут, – говорю.

Я решил погостить у родителей. Мало их навещал, много дел накопилось.

Батя курит. Тела ещё млеют от только недавно испытанных банных паров.

– Хорошо-о-о-о, – тянет он.

Я привёз сбережения. Перевёл деньги в доллары. Много уже накопилось! Всё детям оставлю. Решил.

Лучше всяких ячеек банковских – родительский дом. Здесь, в уголке моей спальни стоит большой железный сейф. Старый такой, проржавевший местами. Тяжеленный, падлюка! Тем лучше. Не сдвинуть. Правда, мать один раз испугалась. Не знала она, что внутри. И даже хотела милицию вызвать. Говорит:

– Никита! Там бомба, наверное? Кто-то оставил у нас в доме бомбу. Нужно срочно звонить участковому, Васе! Пускай этих… минёров зовёт.

Отец успокоил. С тех пор мы решили, наклеить на сейфе конверт. В нём письмо, персонально для матери. В нём написано: «Это Борин ящик. В нём Борины вещи. Не трогай его». Так с тех пор мама не трогает.

Совсем плохая она стала. В смысле, память подводит. Порой даже папу не узнаёт! Таблетки им выписал дорогущие, пьёт. Ну, а толку-то?

Показал бате фильм иностранный, где баба теряет память, и каждое утро её мужу приходится вновь объяснять, кто он и чего тут делает. Предложил отцу тоже создать мини-фильм, чтобы мать, поутру поглядев, не задавала ему глупых вопросов в течение дня. А то у неё так бывает.

Однажды спросила у меня:

– Как сын?

Я говорю:

– Димка, что ли? Нормально!

А она мне:

– Не Димка. Другой.

А у меня другого и нет! Вот такие коллапсы.

В общем, я так решил, разделил пополам все доходы. И давно вывожу их «в оффшор». В моём случае это – сюда. У кого-то оффшор – заграница. А моя заграница за МКАДом. Стоит отъехать, вокруг красота. Думаю, как я устал от столички! Теперь и стремиться-то некуда, незачем. Жизнь кувырнулась, мотнула меня, и теперь начинай всё с нуля…

– Так переезжай к нам сюда, – изрекает отец, точно слышит меня, – Чего тебе там теперь, в этой Москве, горевать в одиночку?

Я ему рассказал всё, как есть. Ещё в бане начал рассказывать. Про Лидку, на свой страх и риск. Всё боялся, осудит! А он не судил. Он внимательно слушал. О том, как я стыд потерял, как семьёй расплатился за страсти свои и за похоть. Как потом эта стерва вильнула хвостом и ушла. И остался я «с носом».

– Я скоро в Рязань по работе поеду. Погляжу, что и как, – говорю, – К сватам наведаюсь, гляну, какую квартиру там сын обустроил.

Батя кивает:

– Тоже верно. Езжай туда, ближе к детям. Когда они, говоришь, переедут с концами?

– После нового года, – вздыхаю.

Матери мы пока решили не говорить всего. Сказали только, что Дашка с Максимом уехали отдыхать. А про Димку с Татьяной – молчок. Я и сам не привык! Слишком много перемен за последнее время. В какой-то момент перестаёшь обращать внимание на это. И уже воспринимаешь, как должное.

– Жизнь меняется, что уж! – вздыхает отец, – А они молодые, им жить, да жить.

– Это да, – подтверждаю.

– Маринка-то чё? Одна, иль кого-то нашла на замену? – щурит отец острый глаз. Уж что-что, а зрение у него с возрастом, как у филина. Слух растерял, обоняние тоже, ещё после вируса этого. Тяжко это, смотреть, как стареют родители! И если отец раньше был молодцом, то сейчас даже дров наколоть еле может.

– Да, кто её знает? Она ж разве станет делиться со мной? У неё и спроси, – отрицаю.

Папа хмыкает:

– Мать вон, недавно звонила Маринкиной матери. Та говорит, что Маринка одна. Так, ты раньше времени крест-то не ставь? Отойдёт, охолонет, да, глядишь, затоскует по-бабьи. Одной-то ведь тоже не сахар, поди?

Они тут с матерью стали совсем деревенскими. Помню, отец прежде рубашки наглаживал. Не дай Бог, если в мятой ходить! А сейчас, нацепил майку, треники. Даже не бреется! Старый он стал. И я тоже таким стану. Только вот папа всю жизнь с одной женщиной маялся. А я на закате останусь один…

– Может, и попробую, – говорю я задумчиво.

Маринка подписала раздел имущества. А я решил в зад! Отказался делить. Не хочу. Почему-то, с тех пор, как уехали дети, внутри у меня пустота.

– Жалеешь? – вздыхает отец.

– Ты о чём? – говорю.

– Что расстался с женой!

Я смотрю сквозь густые растущие спереди кроны, где солнце уже почти спряталось. Тянет вечерним холодом от горизонта. А скоро сверчки запоют.

– Не знаю, – роняю, – Много думал об этом. Жалею, или нет. С одной стороны, да! Но с другой…

Это ровно, как Гриша говорит: «Если бы кнопка была, чтобы всё это с Лидой стереть навсегда, то я бы нажал её?». Нет! Не нажал. Я бы точно оставил. Ведь даже её ненавидя сейчас, всё равно продолжаю любить. Вот такой диссонанс между сердцем и разумом. Понимаю, как мерзко она поступила, уйдя. Понимаю, как я безвозвратно поддался. А стирать не хочу! Не хочу удалять. Все, что было у нас с ней за эти пять лет, оно стоит всех прожитых вместе с Маринкой.

– Значит, нет, – изрекает отец. Видит суть. Может, мудрость приходит с годами? И я тоже когда-нибудь, наконец, поумнею. И перестану жить эмоциями. Перестану её вспоминать.

– Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдёт, как с белых яблонь дым,

Увяданья золотом охвачен,

Я не буду больше молодым, – я цитирую стих.

Папа хрипло хохочет:

– Молодым он не будет! Зелёный ещё! Погляди, молоко на губах не обсохло? Тебе ещё столько же маяться. Так что, дыши полной грудью.

А я и дышу. Ведь воздух здесь, словно нектар! Как говориться: «хоть ножом режь».

Из домика слышится материн возглас:

– Эй, мальчуганы! А ну-ка чаёвничать, в дом! А не то, охолонете вовсе, простынете оба. Лечи вас потом!

Мы с отцом, переглянувшись, смеёмся. Он поднимается, тяжко кряхтя, и идёт.

– Я сейчас, – говорю.

И стараюсь впитать это время. Словно в детство назад! Правда, бабка тут с дедом жила. А теперь вот, живут отец с матерью. А когда-то, лет через двадцать, возможно, могли бы и мы тут с Маринкой, встречать нашу старость, привечать в дом детей.

«Мечты, мечты», – грустно думаю я. А с другой стороны я мечтал, что состарюсь с любимой. Любил и страдал! Это скоро пройдёт. Всё проходит. И это, надеюсь, однажды…

Перед сном, когда матушка с батей уже крепко спят. Я не сплю. Выхожу под ночное июньское небо. Звёзд не счесть! А в городе их и не видно. Как будто над городом небо другое. Закрытое пылью и светом. А чистое небо, оно только здесь.

Вынимаю из-за пазухи трусики Лиды. Я выбросил всё! Всё, до последней мелочи. Каждый тюбик её, каждую соринку. Даже волосы сгрёб из слива в раковине. Её тёмные, толстые. Проветрил, прибрался. Отправил курьером вещички домой к её матери. Пусть! А вот эту, последнюю малость, оставил.

Как там Гриша писал? Нужно сжечь.

Во дворе у нас бочка железная. Тут батя обычно жжёт что-то такое, траву, сухостой. Чтобы огонь не пошёл во все стороны. Так безопаснее, он говорит.

Перед тем, как отправить туда её трусики, я в последний раз подношу их к лицу. И вдыхаю! Они пахнут ею. И слёзы в глазах, в груди – ком…

Я не желаю ей бед. Я уже «охолонул», как мать говорит. Остыл! Где-то в сердце ещё отзывается болью потери. Но это, как пить дать, пройдёт.

Сминаю в кулак хрупкую вещицу. Тёмное кружево, ниточки, что касались её ягодиц, её влажных отзывчивых губок…

– Прощай, – тихо шепчу в темноту. Достаю зажигалку, подношу её, горящую, к краю одной из тесёмок. И та начинает гореть. Только вяло! Решаю добавить бензинчику. Смачиваю Лидкины трусики горючей жидкостью.

– Вот так-то лучше, – бросаю их в бочку, как в прорубь. Туда же лучину зажжённую. Вспыхнув, как молния, те начинают пылать.

– Гори, гори ясно! Чтобы не погасло! – напеваю я, глядя, как огонь пожирает последнюю память о ней. Её запах. Её влагу. Выжигает её из моего сердца.

– Прощай, – говорю напоследок, – Это не ты меня бросила. Это я навсегда распрощался с тобой.

Где-то там она сейчас, возможно, нежится в объятиях другого мужчины. Возможно, уже и не думает обо мне? Я уже не узнаю. Я всё удалил. Телефоны, контакты, «следы преступления».

Где-то читал в интернете занятную фразу. Диалог двух мужчин…

«– Как я пойму, что это действительно моя женщина?

– Ты захочешь её убить».

Так вот, я убиваю тебя. Убиваю сейчас. Если ты и была моей женщиной, время исправить ошибку.