Текст книги "Привет, родная! Я вернулся... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 33. Руслан

Я выбрал в этот раз белый цвет. Белый цвет – ведь это же, как белый флаг? Это знак примирения! Взял коробку конфет и вино. А затем и ещё кое-чего. Там в пакете нарезка и фрукты, сок и баночка чёрной икры. Это в память о том эпизоде в кафешке. Где я накормил её черной икрой после того, как Маринка меня накормила мясными изысками.

Свет горит. Я давно уже вычислил окна Маринки. Значит, дома? Волнуюсь ужасно! И долго сижу, прежде чем выйти из машины. Возможно, это – решающий шаг, судьбоносный. Вот сейчас мне предстоит объяснить ей причину. Почему моя бывшая вдруг заявилась ко мне домой? Почему её серёжка лежала в моей прикроватной тумбочке? Почему я так зол на себя…

Выхожу, набираю в грудь воздуха. Поднимаюсь на её этаж, уже проторенной дорожкой, по лестнице. Просто по лестнице дольше. А это даёт мне возможность подумать и взвесить ещё раз, с чего я начну?

Просто вручу ей цветы. И спрошу тихо:

– Впустишь?

Ведь не сможет она не впустить человека с цветами? Да ещё и с белыми! Так что, войду. А затем… Сориентируюсь как-то. Повинюсь и покаюсь. Скажу всё, как есть. Что ребёнок не мой. Что расстался со Светой. Что люблю не её, а тебя…

Как-то так. Набираюсь терпения. И нажимаю звонок. Только трели не слышно. Жму ещё раз. В ответ тишина. Надо же! Видно, звонок автономный?

Смеюсь. Это я посадил батарейки! Звонил и звонил, приходя сюда все эти дни. Так что теперь мне придётся стучать. Что я и делаю. Несколько раз. Сперва тихо. Затем погромче.

Внутри копошение. Слышу. О, господи! Да. Вот сейчас…

Когда дверь открывается, я на секунду теряю дар речи. Передо мной не Маринка. Мужчина! Возможно, он ниже меня. Только вид у него, как у Цезаря. Он обмотал себя простынёй. Перекинул её край через плечо, словно тогу напялил. И стоит, опираясь рукой о косяк. Смотрит пристально.

– Вам кого? – говорит.

Я в ответ изучаю его. Наконец достигаю лица. Понимаю, что это – Борис Дорофеев. Её бывший муж. Только… что он здесь делает?

Я не решаюсь сказать, кто я есть. Не уверен, могу ли? И просто бросаю:

– Простите. Ошибся адресом, видимо.

Я бы мог усомниться, что это квартира Марины. Да, это было бы лучше всего! Если бы всё это время, я, точно полный дурак, звонил и стучался не в ту. Только это – Борис. Я узнал его! Часто видел на фото. В соцсетях и на сайте компании этой. Да и… Сумка Маринки, с которой она отдыхала в «Соловушках», стояла на тумбочке, возле стены.

Я спускаюсь неспешно. Беру телефон. Набираю её ставший родным уже, номер.

– Абонент недоступен! – опять.

Мне охота подняться туда и вцепиться в его простыню. А под ней он, наверное, голый? И что это значит? Они с ней сошлись, и уже переспали. Или же я появился в разгар, помешав.

Я сажусь в машину. Отсюда мне видно окно и балкон их квартиры. Она там! Это точно. Ведь сумка её.

Букет роз лежит на сидении рядом. Вино я поставил в багажник. Есть малюсенький, крохотный шанс, что Маринки нет дома. Вот только…

В какой-то момент на балкон, чуть подсвеченный люстрой квартиры, выходит Марина. Я даже отсюда её узнаю! Светлые волосы собраны в хвостик. Она открывает пошире окно. На сушилку цепляет какую-то тряпку. Я порываюсь ей крикнуть:

– Марин! Посмотри на меня!

Но зачем? Она там. Вместе с мужем. Ведь она говорила, что он не живёт там давно? Что он съехал, что она обитает там с кошкой. Она говорила – он бывший, предатель, обманщик! И что она больше не любит его…

Я не знаю, сколько проходит времени, только я продолжаю сидеть, наблюдая за окнами. В них происходит какое-то действо. Словно театр теней. Вот, на кухне заметны две тени. Чуть поменьше – она. Он крупней. Они долго сидят там, затем он выходит курить на балкон. Вижу искру его сигареты и белую простынь на теле. Не голый! Уже хорошо.

Когда на кухне выключается свет, то взамен этому он зажигается в комнате рядом. Ведь это их комната? Спальня? Если судить по гардинам. Сквозь которые трудно понять, что внутри.

Я тщетно жду, что он выйдет из двери подъезда. Покинет её, даст мне шанс. Только он не выходит из дома. Он снова выходит курить. И она вслед за ним. Не курит, нет! Маринка не курит, я знаю. Она просто рядом стоит. Вижу светлые волосы в сумраке их галереи, его руку с зажжённой сигаретой, которой он жестикулирует. Только вот простыни нет. Это значит… Он голый?

Когда он уходит, Маринка ещё остаётся стоять. Если бы волосы её были тёмные, то я бы её потерял, вероятно. Но я её вижу! Она просто смотрит с балкона. Но не на меня. Да и могла бы она распознать мой джип среди прочих, стоящих в их тесном дворе? Навряд ли!

– Марина, – шепчу я, – Скажи, что вы с ним не…

Как же больно и горестно это! Я жду. Я безропотно жду. Мониторю глазами пространство. Мечусь взглядом вверх – к этажу, вниз – к подъезду. Когда день кончается, полночь даёт осознать, он останется там. Он не выйдет!

Я вынимаю записку. Оставил, не выбросил. Просто хотел предъявить ей. Думал, вместе посмеёмся над этим.

«Руслан, между нами всё кончено. Я ухожу. Ты не обязан любить меня и что-то объяснять, и я не прошу и не обижаюсь. У тебя своя жизнь, у меня – своя. И то, что наши жизни пересеклись, это просто чудесно. Я хочу, чтоб ты знал, я ни о чём не жалею. Но, наверное, я заигралась. Прости».

Тут всё становится более, чем очевидно. Всё ясно! Она заигралась в любовь. Просто думала, выгорит. Сердце подскажет. Вот оно ей и подсказало.

«У тебя своя жизнь, у меня – своя», – это всё. Этой фразой всё сказано! Она разграничила наши с ней жизни. Разделила на две параллельные, которые, в силу каких-то неведомых миру причин, соизволили вдруг пересечься.

«Ты не обязан любить меня». Я не обязан любить тебя. Я не люблю! Но почему? Объясни! Почему же тогда мне так больно?

«Я хочу, чтоб ты знал, я ни о чём не жалею». И я тоже, Марин! Ним о чём не жалею. Да и разве возможно об этом жалеть? О тех днях, проведённых с тобою бок обок. О ночах, сумасбродных, безумных, где я потерял сам себя. И обрёл. Нет, синеглазая! Я ни о чём не жалею. Пусть ты была у меня всего месяц, но этот единственный месяц, он стоил всех прожитых лет.

Я завожу машину. И покидаю их двор. Я хотел получить от неё вразумительный ответ? Вот она и ответила.

Скрежещу зубами так сильно, что даже челюсти сводит. Лишь бы только не выдать эмоцию, мне не присущую. Крик, или стон! Или не дай бог, слёзы. Ещё я не ныл из-за женщины. С детства не ныл. Только когда умер брат. И когда… Умерла моя Настя. Мать дочери.

Что я скажу Алисе, когда она вернётся домой из Казани? Скажу всё, как есть. И не стану юлить. Я скажу ей всю правду! Что тётя Марина вернулась в семью, к своему бывшему мужу. Да, так бывает, малыш. Людям порой нужно сделать какой-то отчаянный шаг, чтоб осознать свои чувства друг к другу. Этим шагом для тёти Марины стал я. Твой никчёмный папаня.

«Но, наверное я заигралась. Прости», – вспоминаю последнюю фразу её прощальной записки. Да, заигралась, Марин! Мы оба заигрались, пожалуй. Я в большей степени. Я-то влюбился в тебя, как последний дурак.

– Я прощаю тебя, синеглазая. И прощаюсь с тобой. Я желаю тебе только счастья.

Глава 34. Марина

Странная ночь была. Даже не знаю…

Мы поели. Борис рассказал о Рязани, о новой работе. О должности, которую он получил.

– Ты случайно? Я в смысле… Ведь дети в Рязань уезжают! А теперь вот, и ты…

Я действительно думала, он всё подстроил. С отъездом. Чтобы быть ближе к ним. Даже какая-то злость разобрала! Он едет туда, ближе к детям и внучке. А я остаюсь здесь, одна?

Нет, раньше я бы и глазом не моргнула. Подумаешь! Я не одна. Я с Русланом. Но теперь у меня его нет. У меня никого. Кроме подруг, кроме мамы и кошки.

– Мариш, – вдруг он так посмотрел на меня, так пронзительно, долго. А затем взял за руку, а я не противилась. Сама не пойму, отчего…

– Мариш, – повторил Боря, перебирая, один за другим, мои пальцы на левой руке, – А поехали вместе в Рязань, а? Я квартиру нашёл нам, хорошую.

Я усмехнулась, но руки не одёрнула:

– Борь, ну о чём ты? Какая Рязань? У меня тут работа вообще-то.

– Работа! – он хмыкнул, – Найдёшь себе там. Там большой город, кстати. Не столица, конечно. Но всё-таки. И красивый! Марин! Тебе точно понравится. Там столько храмов. Ну, ты ж любишь по храмам ходить?

– Ты говоришь это так, – усмехнулась я фразе, – Как будто по храмам ходить – это как по магазинам.

– Ну, это же ты у нас религиозная барышня, – выдавил он, продолжая ласкать, – Просто… Марин! Без тебя очень плохо.

– Не ври, – отозвалась устало.

– Не вру, – посмотрел на меня.

Посуду мыть не пришлось. Борис сам вызвался мне помочь. Там всего-то, одна тарелка была! Я тут же вспомнила тот набор, что купила Руслану. Что принесла в его дом, желая отметиться там, «наследить». Вот же дура последняя! Эти тарелки с гусями, да они стоят как моя зарплата. А ещё и постельное это, и плед…

– Мариш, я пойду, покурю? – сказал Боря.

– Я думала, дома покуришь, – как бы, между прочим, произнесла.

– Гонишь меня? – он задумался.

– Нет, – покачала в ответ головой, – Не гоню.

Он покурил. А когда возвратился на кухню, то не обнаружил меня там. Я готовилась в спальне ко сну. Так и осталась в трусах и майке. Даже шорты не стала натягивать. Борька вообще проходил весь вечер в простыне, словно греческий бог.

Он красив. Но Уваров мне нравится больше. Подумать только! Ведь раньше вообще не смотрела вот так на мужчин…

– Мариш, – произнёс Боря сдавленно. И приблизился так, что дыхание стало горячим, – Мариш, – повторил и зарылся в моих волосах.

Я закрыла глаза, позволяя ему это сделать. Сжимать мои плечи, вести по рукам вниз, лишая возможности сдвинуться с места. Мурашки сбежали по телу, когда он коснулся за ухом, провёл языком и вдохнул.

– Пахнешь просто божественно.

– Борь, – прошептала, – Не надо, наверное?

Это «наверное» он расценил, как моё откровенное «да». Я и сама не знала в тот момент! Мне хотелось, как Ларка сказала, «клин клином». Только теперь не его, а Уварова…

Борис продолжал целовать мою шею, сжимая всё крепче. Его руки коснулись грудей, тоже стиснули жадно, порывисто. Соски против воли отзывчиво затвердели. Он это почувствовал!

Выдохнул в ухо:

– Мариш!

Простыня соскользнула к ногам, обнажая его ниже пояса. Он затвердел. И уткнулся в меня своим членом. Провёл по ногам, подцепляя трусы и пытаясь их снять. Я очнулась…

– Постой! Подожди… Не могу, – и вернула одёжку на место.

Борис позади меня замер:

– Что так? – спустя пару мгновений он с болью добавил, – Остыла?

Я хмыкнула. Чёрт его знает! Остыла ли я? Или, напротив, согрелась так сильно, что чуть не позволила бывшему мужу собой овладеть.

Не дождавшись ответа, Боря снова пошёл покурить. И на этот раз голый пошёл. Ну, а что? Ниже пояса тело не видно! Да и кто станет пялиться? Голуби, разве что.

От молчания больно щипало в глазах. Я вышла на балкон вслед за ним. Встала сбоку.

Борис произнёс:

– У тебя кто-то есть?

Я усмехнулась догадке:

– Какая разница, Борь?

Он замахал сигаретой:

– Грандиозная, Марин! Грандиозная разница!

– Осторожно, – сказала, – Не обожгись.

Он замолчал, как бывало обычно, когда я умудрялась его разозлить. Я не стала пытать его:

– Нет у меня никого, – тихо выдала.

Правда, же? Нет. И, наверно, не будет.

Борька опять воодушевился и стал мне описывать все преимущества жизни в Рязани.

– Тогда почему, Марин? Давай уедем вместе, а? Я квартирку хорошую нам присмотрел. Мариш! А? Ну, начнём всё с нуля!

– С нуля? – усмехнулась фантазиям Борькиным.

– Понимаю, – сказал, – Ты меня не простила ещё! Слишком я накосячил.

Я улыбнулась последнему слову. Так Димка наш говорит.

Он продолжил, сглотнув:

– Я не знаю, Марин, как так вышло. Я и правда не знаю! Как наваждение какое-то, как затмение просто. Я ни о чём другом думать не мог! Как душевнобольной.

«Как знакомо», – подумала я в тот момент, потрясённая тем, что сочувствую бывшему мужу. Отчасти я стала его понимать! Тот экстаз, наваждение, замкнутый круг. Оказавшись в котором, уже никогда не сумеешь покинуть. Вот только, сколько бы он не пытался меня убедить, в том, что он излечился – не верю. Потому, что сама безнадёжно больна! Это неизлечимо.

Руслан, если даже звонил, я не слышала. Я смартфон на зарядку поставила ночью. С утра обнаружила кучу звонков. А теперь уже день. Эта ночь пролетела. Мы спали. Борис на одной половине постели. И я – на другой. Мы прощались с квартирой и с прошлым. Я слышала мысли его. Он мои, вероятно, тоже слышал? Так громко и так отчётливо они звучали в этой ночной тишине.

Было больно. Так больно, что нечем дышать. Порывалась заплакать. Но слёз не осталось. Теперь он везёт меня к детям. К Катюше. Соскучилась очень! Хочу повидать.

– Мариш, – сжимает мою ладонь, когда мы подъезжаем, – Мне кое-какие дела ещё нужно закончить. И, в общем… Ну! Я тебе отошлю ссылку на эту квартиру, которую я собираюсь в Рязани купить. Ты посмотришь? Может, какие-то мысли вслух выскажешь?

– Я…, – начинаю.

Но Борька опять прерывает меня:

– Подожди! Ты с плеча не руби, хорошо? Не отказывай мне вот так сразу, Марин. Просто подумай! Ведь времени много. Ты просто подумай и всё. Обещай!

Я смеюсь его детской упёртости.

– Ладно, – сдаюсь, – Обещаю!

– Ну, всё, – он подносит к губам мою руку, целует её, – Я поехал! Подъеду через часик-другой. Если что будет нужно, звони.

Выхожу у подъезда, стою, провожая глазами машину. И понимаю, что мне всё равно. Слишком много всего было пройдено вместе. Начать всё с нуля не получится. Это прошлое давит и тянет на дно. А мне бы от дна оттолкнуться суметь! Только сил не осталось. И воздуха.

Глава 35. Руслан

К тому моменту, как дочь приезжает домой, я уже успокоился. Мне так кажется…

Я убрал в большой короб всё, что касалось Марины. Её тарелки с гусями. Её вилки и ложки, с изящными ручками, «как у графьёв». Постельное, где нарисованы лилии. И даже остатки вещей. Кое-что, правда, всё же оставил…

Кружевные трусы с белым бантиком спереди. Они лежат в моей тумбочке. И перед сном достаю, мну в ладони, и нюхаю, как идиот.

Чуть более месяца ей оказалось достаточно, чтобы укорениться внутри меня так, как за множество лет делает дерево. Врастает корнями, потом выкорчёвывай! Но я справлюсь. Я сильный. Ведь я никогда не страдал ни по одной женщине. По Насте и то не страдал, по жене и подавно. Почему они все уходили? И Марина ушла. Видимо, я не пригоден для жизни, любви, отношений. Видно, бракованный я.

Когда Алиса вбегает в дом, неся Пирожка подмышкой, я сижу в ноутбуке, на кухне. Рядом чашечка кофе. Зелёный чай выбросил! Он пахнет ею…

Алик врывается следом за ней, в обеих руках волоча чемоданы.

– Фуф! – выдыхает, – Конец августа, вроде! А чё такая жара?

– Вопрос не ко мне, а к природе, – отзываюсь вполне равнодушно.

Алик подходит:

– Привет! Ну, чего ты тут? Как? – по его подмигиванию я понимаю, о ком идёт речь. О Марине. Друг был рад за меня. Сглазил, наверное?

– Нормально, – бросаю.

– Привет, пап! – восклицает Алиска, положив на тахту Пирожка, – А тёть Марина где? Она ещё не переехала?

Дочь оглядывается вокруг, изучает прихожую. Мне становится не по себе! Маленькая ещё, а всё равно женщина. И всё примечает, всё видит.

– И вещей её нет, – говорит, – Пап? – обращается дочка ко мне.

Я упорно смотрю в ноутбук. Но двух пар глаз уже не выдерживаю. Алик тоже уставился вопросительно.

– Марина ушла, – отвечаю, и голос звучит как-то глухо и жалобно.

– Как? – оседает Алиса на стул.

Алик кашляет. Я отвергаю попытки узнать:

– Каком кверху.

– Почему? – не унимается дочь, продолжая пытать меня этим.

Я шумно тяну носом воздух:

– Не важно!

Она усмехается:

– Важно, пап! Что ты сделал? Ты обидел её?

– Я?! – чуть не опрокидываю кофе на ноут.

– Ну, а кто? – шепчет дочь, – Не она же.

И глаза наполняются влагой. Сейчас, наверное, будет Маринке звонить, выяснять. И пускай! Пускай та сама ей расскажет всю правду. А главная правда состоит в том, что она вернулась к бывшему мужу. Поиграла со мной, отомстила, потешилась, и ушла, отыскав отговорку.

Дочь не выходит наружу. Сидит в своей спальне. Прекрасно! Ещё и она на меня в обиде. Нет, с бабами надо завязывать. К чёрту их всех! От них только беды одни, седина и глубокие шрамы на сердце.

Только Алик не дочь, с ним, увы, не прокатит молчать и таиться. Сидит, не уходит. Как у себя дома! Тарелочки вытащил, вилку, футболку стянул…

– Ты поел бы? – он ставит разогреваться остатки вчерашнего ужина. Там вермишель с чем-то. Паста, короче. Заказал в ресторане, курьером.

– Алиска голодная? – кошусь я наверх.

– Да она в самолёте поела, потом ещё по пути заезжали во «Вкусно и точка», – Алик стоит, уперев руку в бок, ждёт еду, – А я есть не стал! А теперь вот навёрстываю.

Он садится за стол, ровно передо мной. Ставит тарелку и начинает громко чавкать.

– Ну, – между делом бросает, – Выкладывай! Что там у вас не срослось?

Я упорно молчу. Не хочу говорить. Знаю, если только начну, то уже не закроюсь…

– Ну, что мне, клещами тянуть из тебя? – сокрушается Алик.

– Отвянь, – отзываюсь, продолжая смотреть на пустую страницу экрана. Ноутбук давно погас, и теперь я смотрю на своё отражение. Хмурое, злое, каким оно было, ещё до неё…

– Затрахал бабу, вот она и ушла, – произносит приятель, со знанием дела.

– Ещё кто кого, – цежу я сквозь зубы.

– Она тебя, что ли, затрахала? – хмыкает он и толкает мой локоть, – Руслан Рашидович младший к такому оказался не готов, а?

– Прекрати ты! – сконфуженно фыркаю я, поднимаюсь, закрыв ноутбук. Наливаю в стакан виски, ставлю бутылку на стол.

Альберт возмущается:

– Ну а мне стакан, не?

Я со вздохом достаю ещё один. Выпив чуть-чуть, ощущаю, как сердце теплеет. Хоть снаружи жара, но внутри у меня так прохладно и зябко, что хоть пей, хоть, ни пей, не поможет.

Однако виски творит чудеса! Спустя пару заходов мы с Альбертом уже разбираем по полочкам, что приключилось. Он стоит на том, что Маринка ни в чём не повинна. Из джентльменских соображений, во-первых. Ну, а во-вторых, она ему нравится. Я не забыл!

– Ну, с чего ты решил, что она с ним спала? – вопрошает развязно.

Я начинаю доказывать, яростно тряся рукой перед его лицом:

– Да ты понимаешь, она ночевала в одной квартире! Ну, что они делали там? Чаи распивали, по-твоему?

– Ну, может, богатства делили! Не знаю, – смеётся Альберт, – Ну, могли просто спать. Ты не можешь уверен быть, что между ними был секс.

– Она живёт с ним! – бросаю.

– Откуда ты знаешь? Следил?

Я машу головой:

– После той ночи… Нет! У меня, знаешь ли, тоже есть гордость!

– Ишь ты, гордяк! – усмехается Алик, – Ну, а спросить напрямую, не дано? Просто взять и спросить: ты спишь с бывшим?

Даже от мыслей об этом – спросить и услышать ответ, я стонаю в бессилии. Так у меня есть надежда, иллюзорная, глупая. А если Маринка ответит: «Да, сплю», ничего не останется. Даже память о ней, всё хорошее, вмиг растворится в остатках немыслимой злобы и ревности к бывшему мужу.

– На хрена? – уточняю глухим, незнакомым мне голосом, – Я итак это знаю. Она была с ним. А меня… Меня она просто послала подальше!

Из кармана штанов вынимаю записку. Замусолил её окончательно. Даже буквы кое-где стёрлись. Но почерк ещё разобрать…

Алик вяло читает, сощурившись и разложив «лепесток» на столе. Губы беззвучно шевелятся, каждое слово рождает эмоцию на лице. И с каждым словом он только сильнее хмурится.

– Н-дааа, – тянет он, завершив изучать, – Дела! Заигралась, прости? – продолжает ворочать на языке окончание фразы, – Прости.

– Видишь! – ловлю я на слове, – Она просит прощения! Значит, есть за что?

Альберт разливает вискарь по стаканам:

– За то, что ушла, дуралей!

Я, впившись в друга глазами, бросаю:

– Если я, ещё когда-нибудь, хоть одной бабе позволю собой управлять… Пристрели меня на фиг!

Алик смеётся, мы пьём. И ещё через час достигаем «кондиции».

– У неё даже не хатило смелости мне скзать обо всём! – восклицаю.

– О щём? – концентрирует Алик внимание.

– О том, – формулирую мысль, – Што она хощет к бывшему!

Столько мыслей внутри, а озвучить могу лишь частично. Маринка болела, я знаю. Все после развода болеют. Я сам, хоть готов был, и то, помню, сильно болел. А я вторгся в жизнь как раз вовремя! Этакий «алказельцер» с похмелья. Она принимала меня, как лекарство. Чтобы потом осознать, кто ей дорог на самом деле. Возможно, именно эта короткая вспышка, коей и были наши с ней отношения, отрезвила её, помогла. Только, чем? Неужели, он лучше меня в постели? Нежнее? Активнее? Может быть, ей не нравилось то, что я делаю с ней, а она не могла мне сказать, постеснялась…

Столько догадок роятся в моей голове. Но озвучить могу лишь одну. Очевидную!

– Если мужик с бабой, нощью, в квартире, одни… А она мне врала! Просто в наглую!

Алик вздыхает:

– Ну, в целом-то как? Есть, што вспомнить? Я имею ввиду, хршо развлеклись?

У него тоже язык заплетается. Но я понимаю, о чём он. Бросаю с усмешкой:

– Ещё бы! Ебались как кролики, веришь?

Приятель смеётся:

– Разведёнки, они ткие, отщаеные!

«Отщаеные», – это точно. Вот и она от отчаяния стала со мной куралесить. А накуралесилась, жажду свою утолила, и дело с концом. Пора возвращаться в родную обитель. С мужем у них столько лет! А у нас, всего месяц от силы. Хотя, по ощущениям, минимум год.

Алиска спускается в самый разгар нашей бурной беседы. Суровая, рыжая бестия. Пирожок выбегает за ней.

– Доща! – роняю, – А мы тут…

Боюсь, что она могла слышать? А что? Правду, что же ещё? Ведь ни слова вранья не звучало. Это Маринка врала, а я честен с собой.

Ни слова не говоря, дочь подходит к столу, где мы с Аликом пьём. Оценив наш резон, в виде второй по счёту бутылки и двух стаканов, лимона и сырной нарезки, она выдыхает устало. И, закатив свои зелёные, как у матери, глаза к потолку, хватает бутылку за горлышко.

– Эй! Ты куда?

– Защем! – восклицаем мы в один голос, недоумевая, что именно дочь собирается сделать.

А она, как ни в чём не бывало, идёт в направлении раковины. И, с триумфальным видом, опрокидывает в неё содержимое нашей бутылки.

Альберт поднимается, с жалостью глядя, как жидкость течёт восвояси. А я хмурю брови:

– А ну-к, верни!

– Не верну! – говорит, – Алкаши!

Смотрит вверх, где под стёклышком жмутся друг к другу ещё три бутылки. Вискарь, ром и водка. Последнюю я отложил на потом.

– Ээээ! – восклицаю, когда дочь, открыв этот ящик, берёт сразу все и пытается их унести.

– Это што? – кричит ей вдогонку Альберт.

Алиса, встав прямо, бросает в ответ:

– Конфискация! – и, взглянув на собаку, командует, – Идём, Пирожок! Нам тут делать нечего!

Мы с Аликом сглатываем слюну, наблюдая, как дочка уходит наверх, унося с собой наше «лекарство».

– А ещё чё-нить есть? – шепчет друг.

Я вздыхаю:

– Вино! – но вино после виски…

Альберт, по виду, согласен со мной:

– Вино пусь пьют бабы! Маринка твоя!

– Она не моя! – отрицаю.

Алик, собрав глаза в кучу, хрипит:

– Ну и дура!