Текст книги "Привет, родная! Я вернулся... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11. Борис

В один из обычных на вид вечеров, мы лежим с Лидой и смотрим кино. Моя рука так привычно блуждает под маечкой Лиды, то сжимая, то отпускаю её правую грудь. Она безразлична к моим поглаживаниям. Впрочем, как и сосок. Он вялый какой-то, безжизненный.

Я с ностальгией вспоминаю прежние времена! Наверняка, при подобном раскладе мы бы с Лидой уже обжимались? Она бы сидела на мне, а я бы мял и сосал её груди…

– А где похоронен отец? – уточняю.

Она, потянувшись, роняет:

– Да чёрти где! На Алабушевском.

– Ммм, – я мычу. Интересно, а что же она делала на Троекуровском? Хотя я и знаю ответ! Навещала Петра.

Я решаюсь, когда бестолковый сюжет прерывает ещё более бестолковая рекламная пауза.

– Лид, я давно собираюсь спросить у тебя кое-что.

Лида лежит, не встаёт. Ковыряет в носу.

– Ты любила его? – говорю.

Она хмыкает:

– Папу? Не знаю. Как можно любить того, кто тебя не растил…, – начинает она.

Я её прерываю:

– Петра! Я имею ввиду, генерального.

Повернув ко мне голову, Лида вздыхает:

– Странный вопрос, Борь. А что?

Я набираю в грудь воздуха, чуть привстаю на локте:

– Хочу знать!

– Ну, – она тоже садится, заправив грудь в маечку, – Я не знаю…

– Не знаешь? – пытаю, – А ну, посмотри мне в глаза!

– Прекрати! – Лида отводит мою руку в сторону, – Борь, ну чего ты пристал?

– А того! Что с тех пор, как он умер, тебя не узнать! Повторяю вопрос: ты-любила-его? Или нет?

«Или нет», – звучит так, будто я подсказал ей ответ. И молю её мысленно: «Просто скажи: «не любила», – и мы тут же замнём эту тему. Ты ляжешь ко мне под бочок, и я продолжу ласкать твои сиськи.

– Какая разница, Борь? – отвечает она с таким видом, как будто я действительно спросил какую-то ересь, – Человек умер! Его больше нет!

Я вижу в её глазах слёзы. И это – последняя капля! Вот он – настоящий ответ.

Сбросив на пол подушку, я выползаю с дивана, и иду на балкон покурить. Спустя пару минут она появляется.

– Знаешь, – бросает, – Мне, наверное, стоит у мамы пожить.

Я так и замираю с сигаретой в руке:

– Ах, вот так, значит? Значит, ты меня бросаешь? Уходишь?

Закрыв глаза, Лида прислоняется к балконной двери. Вид такой, словно наш разговор утомил:

– Мне тяжело, Борь. Неужели, не видишь?

– Ах, это тебе тяжело? – удивлённо я тычу в неё сигаретой, – А мне? Мне, по-твоему, как? Видеть вот это вот всё? – обвожу её взглядом, – Ты давно на себя в зеркало смотрелась? Ты перестала следить за собой! Ты ходишь, как… Чёрт знает что! У нас секса нормального не было…

– Секса?! – взрывается Лида. Плевать на соседей. Пусть слушают! Что уж теперь? – Тебе только секс от меня и нужен! Вот поэтому я ухожу!

– Мне?! – я надрывно смеюсь, – Только секс?! Я ради секса, по-твоему, бросил жену?

Лида кричит, глядя прямо в глаза:

– Я тебя не просила!

Меня как ушатом воды из колодца…

– Не просила?

Она понимает, что эта фраза была, возможно, лишней. Но правда вырвалась наружу помимо её воли. И уже ничего не поделать. Она прозвучала. Она не просила меня уходить из семьи.

– Я пять лет ждала, Борь, – добавляет она, – Просто перегорела!

– И поэтому ты замутила, сначала с доставщиком пиццы, потом с генеральным? А всех ли я знаю, Лидунь? – говорю.

Она снова закатывает глаза утомлённо. Эта привычка уже стала нормой. Как и «динамо» в постели. Как и её внешний вид.

– Я уже попросила прощения за это, – тихонько роняет, – Уже искупила вину.

– Искупила? И как же? – саркастически хмыкаю я.

Лида смотрит, её идеальные брови меняют дугу:

– Человек умер, Борь. Разве этого тебе недостаточно?

– Мне? – удивляюсь, – Достаточно! Мне-то чего? Это ж ты виновата! Искупила она, как бы ни так…

– В смысле, я? – упирается в дверь.

А я упираюсь в неё своим взглядом. Пригвождаю им Лиду к стеклу:

– В прямом смысле, дорогая моя! Ведь если бы не твоё враньё, то он был бы жив. И ничего этого не было бы!

Она ошарашена. Только ротик слегка приоткрыт. Удивлённо так, вопросительно.

– Да! – поражаюсь её несогласию, – А как ты хотела? Нужно платить по счетам. Ты убила его своей ложью! Это ради тебя он напился виагры, и выпил спиртного тоже из-за тебя.

Меня уже не остановить, и я несусь на полных парах. И сам понимаю внутри, что это – излишне. Но ничего не могу с собой сделать! Меня поражает роль жертвы, которую Лида взяла на себя. Этакая Мария Магдалина, раскаявшаяся грешница.

– Искупила она, – едко хмыкаю, – Жене его скажи и детям, что ты искупила! И спасибо скажи, что я зад твой прикрыл.

Обойдя меня, Лида бросает:

– Пошёл ты!

И уходит вглубь комнаты. Я, докурив, ещё какое-то время стою, прихожу в себя после сказанного. Н-да! Дипломат я от Бога. Как там Гриша учил? «Не давить», «не лезть с расспросами, как мент на допросе». А я полез! Я не просто полез, я ещё и приговор ей уже вынес.

В зал ныряю раскаянный. Думаю, что предпринять? И как сгладить углы, которые сам обозначил?

Только Лида уже собирает пожитки. Она и привезла-то всего ничего! Словно собиралась здесь задержаться на время, не более. Я думал, квартиру купить нам двоим. Ну, как было ещё до всего! Чтоб с нуля начать вместе. И тоже не сильно обжился.

– Лид, прекращай, – становлюсь я напротив.

Она выглядит… Не злой, и даже не сильно расстроенной. А какой-то смиренной. Словно ждала, что я выгоню.

– Лид, ну, хватит! Прости, слышишь? – приседаю на корточки, чтобы увидеть глаза.

Лида, сглотнув, отвечает:

– Я не злюсь, Борь. Ты прав! Я сама виновата. И я никак не могу себе это простить.

Я иду на попятную:

– Нет! Ты ни в чём не виновата, Лидунь! Так случилось. Люди умирают. Ну, не сейчас, так потом. Он бы умер всё равно, Лид!

Она замирает и машет головой отрицательно:

– Ничего уже не будет у нас, как прежде, Борь. Ничего!

– Почему? – не могу я понять, – Ведь сейчас ничего не мешает, Лид? А? Я вот-вот разведусь! Отсужу у Маринки ещё полквартиры. Купим хорошую нам, на двоих. И будем жить дальше, Лидунь! Ну, чего ты, малыш? Я же просто ревную.

Я пытаюсь обнять, притянуть к себе за руку. Только Лида так морщится, словно от боли. И, как обычно в последнее время, бросает:

– Не надо, Борь. Ну, не надо!

– Я тебе неприятен? – мои руки опускаются, взгляд от обиды мутнеет.

– Нет, – машет Лида, и пряди волос бьют её по лицу, – Это не правда, Борь! Просто… Не знаю, – садится она на диван, – Я не знаю сама! – закрывает ладонями веки, – Просто каждый раз, когда ты рядом, когда ты пытаешься, ну… В общем! Я слышу и вижу… его. Ну, Петра. Не тебя. Он мне снится ночами, Борь, понимаешь? Его взгляд пустой. Его глаза остекленевшие. Я не могу с этим жить. Я с тобой не могу больше спать! Ничего у нас больше не будет.

Слова льются из неё скороговоркой. Словно плотину прорвало. Молчала-молчала, и тут на тебе.

– Ну, – я тоже сажусь на диван, между нами пространство, – Лидунь… ну, – тяну воздух сквозь сжатые зубы, – Если тебе нужно время, то я тебе дам! Сколько скажешь. Хочешь, месяц? Или… не знаю, два? Сколько нужно! Побудь одна, поживи у матери. А хочешь, квартиру сниму тебе? Лид! Только не надо вот так, слышишь? Мы же с тобой не чужие друг другу?

Моя рука тянется к её руке. Та лежит на диванной обивке. Но Лида её убирает, опять закрывает ладонями веки. И плачет, мне кажется.

– Борь, мне так больно, так плохо. Если б ты знал!

Я сползаю с дивана, как червь, опускаюсь на корточки возле. Смотрю на неё снизу вверх:

– Чем помочь, а? Лидунь! Ну, скажи! Я всё сделаю.

Я и правда, готов сделать всё. Готов ждать сколько угодно. Хоть год! Готов перестать заниматься сексом, а только дрочить на неё. Готов раскошелиться…

– Хочешь, к психологу сходим? Ну, или сама сходи. Поищи хорошего, и всё вот это ему расскажешь, – подумав, решаю добавить, – Ну, или ей, – мало ли! Вдруг у Лиды взыграет былое, ретивое. Господи! Хоть бы взыграло опять. Пусть изменит. Изменится. Снова вернётся такая, какой я её полюбил. И люблю. И, наверное, буду…

Но она отрицательно машет. Отводит ладони от глаз. И я вижу, они ещё мокрые. Губы припухли слегка. Нос чуть-чуть покраснел.

«Господи», – думаю я, восхищённо любуясь, – «Создал же бог такую красоту». И не могу оторвать от неё взгляда. А она утирает горячие щёки.

– В любом случае, мне сейчас лучше уйти, – говорит.

– Я тебя не пущу! – поднимаюсь, – Сейчас! И вообще.

Вспоминается Гришино. Как он там говорил? Когда за долгое время впервые хвалил меня, якобы я трезво мыслю. «Не каждый способен так трезво оценить ситуацию и дать человеку пространство. Многие начинают паниковать, душат вниманием или, наоборот, уходят в обиженное молчание. А ты, похоже, реально понимаешь, что насильно мил не будешь».

«Насильно мил не будешь», – лихорадочно думаю я, наблюдая за Лидой. Не насиловать же её, в самом деле? Не приковывать наручниками к батарее? Но и пускать её тоже не хочется…

– Борь, я уйду всё равно, не сейчас, так потом, – отвечает она.

– Насовсем? – уточняю.

Она пожимает плечами:

– Не знаю.

– Ты хоть что-нибудь знаешь?! – трясу я руками, – Как можно так, Лид? Я же живой человек!

«В отличие от твоего Егорыча», – так и хочется вставить. Но я оставляю за кадром. Мне кажется, она итак поняла.

– Я тоже, – роняет она.

Наблюдая, как Лида складирует вещи в спортивную сумку, с которой кочует туда-сюда уже который по счёту раз. Я не спешу помогать. Но и отговаривать не берусь. Просто хочу уточнить:

– Ты любила меня? Хоть немножечко?

А сам закрываю глаза, боясь услышать её откровенное «нет». Уж слишком она откровенна сегодня. Что Лиде не свойственно.

«Если скажет «не знаю», убью», – клянусь сам себе. Но она отвечает, задумавшись:

– Кажется, да.

– Кажется? – хмыкаю я. Когда любят, не кажется. Там ты уверен на все сто процентов! Как я.

– Я не уверена в принципе, что способна любить, – отвечает она. И вот этим меня добивает. Сажусь на диван, закрываю ладонью лицо. Не поспоришь! Хотел бы поспорить с озвученным фактом, но не могу.

Да, похоже, я сам рисовал её образ в своей голове. А она оказалась совсем не такой на поверку. Я рисовал себе чувство, взаимное. Страсть безразмерную, которой не видно конца. Я конкретно подсел на неё, на безбашенность, сладость, порочность всего, что мы делали вместе. Я за эти пять лет с ней в постели, прожил целую жизнь.

– Лид, – глухо стонаю в ладонь, – Я люблю тебя, слышишь?

«Ты сейчас как бомж, который стоит у магазина и ноет: "дайте мне водки, а то мне плохо"», – вспоминается фраза Гришани. Да, я как бомж! Ты доволен? Как бомж! Я прошу, умоляю и клянчу любовь у той женщины, которая только что сама призналась в том, что не знает, способна ли…

– Борь…, – слышу её слабый голос. И не могу поднять глаз на неё. Просто не могу! Потому, что в них слёзы. Слёзы раскаяния, боли, желания быть рядом с ней. Быть с любой! Пусть с такой, незнакомой, подавленной. К чёрту? Зачем я вообще начал этот допрос? Какого же хрена мне не жилось спокойно?

– Лид, ну останься! – мой голос как стон, я качаюсь, взад-вперёд, готовый сорваться и броситься в ноги. Лишь бы только она не ушла…

– Я…, – отвечает она, – Не могу. Борь, прости!

И уходит. А я продолжаю качаться, как маятник. Сглатывать слёзы, которые льются постыдным ручьём по щекам.

Ну в кого ты меня превратила? Я – тряпка. Слабак. Я – терпила! Я жил для тебя все семь лет. А теперь? Для кого мне жить дальше?

Когда входная дверь хлопает, я остаюсь в квартире один на один со своим измученным, истерзанным самосознанием. Я уже не осознаю себя, как нечто отдельное, цельное. Просто кусок человека. Безжизненный, жалкий кусок…

Свернувшись калачиком на том самом диване, где мы с Лидой лежали всего лишь какой-то час назад. Уткнувшись лицом в ту половину подушки, на которой лежала она… Я дышу! Я вдыхаю. И слышу запах её волос, аромат её кожи. Естественный, жаркий, слепой аромат. Я её отпустил. Добровольно. Я выгнал её. Я – дурак! Я – безумец. Так мне и надо.

Глава 12. Марина

Когда Дашута была маленькой, она была такой любознательной, милой, весёлой. Волосики светлые, глазки блестят! Я открывала ей мир, наблюдая, как дочь удивляется:

– Мамочка, а почему у солнышка лучики?

– Мамочка, а почему облачка?

– Мам, почему Димка прячется в ванной?

– Мам, почему моя грудь не растёт?

– Мам…

Это «мам» перестало звучать вопросительно очень давно. Теперь дочка просто поставит в известность о том, что задумала. И на моё вопросительное «дочь?» утвердительно скажет: «Я взрослая, мам. Давай, я сама решу».

«И когда же ты так повзрослела, малышка моя?», – думаю я, всю дорогу держа под замком свою боль.

Дашка с Максом копаются в сумке на заднем сидении Рендж Ровера Бори. С братом она попрощалась вчера. Они были в гостях у Татьяны с Димкой. Плакали? Может быть. Пили? Не знаю. Разве меня посветят?

А вот сегодня мы с Борей везём их в аэропорт. День отлёта настал. И я рада, что дочь помирилась с отцом! Для меня было важно, чтобы они помирились.

Я то и дело смотрю в боковое зеркало, оборачиваюсь на них, улыбаюсь. Пытаюсь не плакать.

Помню нашу поездку на море. Всей семьёй, вчетвером. Дашута была ещё кроха. Её окатила морская волна, и она зарыдала. Потом долго слизывала с пальцев соль и смотрела на меня вопросительно. А потом подросла и спросила:

– Мамочка, а сколько же соли нужно, чтобы посолить целое море воды?

Я как раз собиралась варить макароны на ужин, и достала солонку, чтобы воду солить.

Я улыбнулась, прижала к себе её голову. Она едва достала плеча…

– Так, ну что? Документы проверили? – смотрит Борис в зеркало заднего вида в момент остановки. Автомат для парковки выдаёт нам жетон. Мы въезжаем на территорию аэропорта.

Я пытаюсь не чувствовать дрожь во всём теле. Но даже зубы оскоминой сводит. Так сильно волнуюсь! Словно самой предстоит улетать.

– Документы, – перечисляет Дашута, – Деньги, страховка, кредитные карточки. Макс, ты закрыл чемодан?

– Ну, конечно, закрыл, – отвечает Максим. Он тоже взволнован. Со своими простился с утра. Говорит, мама плакала! А как тут не плакать? А отец говорил, чтобы Дашу берёг…

– Я имею ввиду, код запомнил? – толкает его моя дочь.

– Ну, конечно! – смеётся Максим, – Это твой день рождения.

Вижу, как Дашка смущается. Вижу, как Макс обнимает её. Отвожу взгляд от них. И ловлю на себе вопросительный Борькин. Он, подмигнув, продолжает вести, ищет место, куда бы поставить машину.

В аэропорту молодёжь быстро ориентируется, у стойки находят свой рейс. Проверяют в последний раз сумки, идут проходить регистрацию. Мы расстанемся с ними у лестницы, ведущей на паспортный контроль. Так что пока не спешим расставаться! Багаж уже сдан. Отец носит Дашкин рюкзак. Макс носит свой. А мы с Дашутой идём, взявшись за руки.

Я пытаюсь отвлечься, разглядываю витрины магазинов, завожу Дашку в один из таких. Мы смотрим ценники и ужасаемся.

– Я тебе змеек купила. Там, в правом кармане лежат.

Дашка смеётся. Она их любит, знаю! Такой жевательный мармелад-тянучка. Помню, в детстве засунет в рот сразу несколько и бегает с ними по квартире. Забавная, спасу нет!

– Телефон зарядила? – поднимаю на дочь вопросительный взгляд.

– Заряжу в самолетё, мамуль, – говорит.

– А зарядку взяла? – задаю я ещё один глупый вопрос.

Дашка вздыхает. Понимает тоже, что все эти вопросы, вся напускная серьёзность – это всего лишь попытки унять нестерпимую боль предстоящей разлуки.

Она кусает губу и косится на папу:

– Мамуль, вы с отцом разведётесь?

Я даже не знаю, что ей ответить. Расстроить? Но все уже в курсе, что у нас с Дорофеевым будет развод. Просто мы не хотели его оформлять до отъезда детей. Почему-то, казалось, плохая примета.

– Наверное, дочь, – отвечаю со вздохом.

Дашка хмурится:

– Ясно.

– Не думай об этом сейчас, – говорю, – Мы в любом случае никуда не денемся. И всегда будем любить вас с Димой. Мы оба, ты слышишь?

Дочь отводит глаза, вижу, как сглатывает.

– Смотри! – говорю, тычу в сторону, где какая-то дама с собачкой под мышкой и внешностью Барби, пробирается через толпу.

Дашка любила Барби в детстве. У меня таких кукол ещё не было! А у неё был целый дом со всевозможными удобствами, мебелью и гаражом. Димка однажды туда подложил ей жука, и Дашута кричала:

– Папа, папа! Спаси мою куколку! На неё страшный монстр напал!

Наша судьба была очень счастливой. Наверно, не каждому в жизни дано? Потому, я обязана быть благодарной за это. За всё! За любовь. За детей. И за внучку.

Мы «нарезаем круги» до последнего. Пока до начала посадки не остаётся каких-нибудь сорок минут. Чтобы дети спокойно прошли все этапы, решаем отправиться к той самой лестнице. Эскалатор везёт всех, кому предстоит улететь. И вернуться! Они ведь вернутся? Вернутся…

– Дашуль, обязательно мне напиши. Не забудь! Поняла? Как долетите.

– Конечно, мамуль, – её пальцы сжимают мои.

Я не спешу отпустить её руку, прижимаю ладони к груди. И смотрю на неё. Поправляю ей волосы. Прячу за ушко. Убираю невидимую соринку со щеки, а на самом же деле я просто хочу ощутить её рядом с собой, прикоснуться.

– Мам, не плачь, – просит Дашка, а у самой уже слёзы в глазах.

– Я не плачу, – отвечаю дрожащим голосом.

– Ну, вы же приедете к нам? – улыбается Дашка сквозь слёзы.

– Конечно, приедем! – киваю, как тот самый болванчик.

Борис обнимает меня за плечо:

– Мать купальник оденет, а я – труселя! Будем заплывы устраивать, да, Мариш?

Я улыбаюсь, пытаясь представить какую угодно картину в уме. Лишь бы только не ту, где моя дочь летит далеко-далеко, и пробудет там целых два года…

– Дашуль, пора, – трогает Макс за плечо.

Дашка, порывисто всхлипнув, кидается к нам с Борей. Чтобы сразу обоих обнять. Мы стоим так, втроём, обвиваем друг друга руками, утыкаемся носом ей в волосы с обеих сторон. Я до крови кусаю губу изнутри, чтоб не плакать! Ощущаю, как Борины пальцы сжимают плечо.

– Всё! – отстраняется Дашка. И щёки у дочери мокрые, взгляд напряжённый, улыбка на алых губах неестественно яркая. А я и пытаюсь улыбнуться, но не могу…

Макс берёт её за руку.

– Ой, так рюкзак же! – спохватившись, кричу.

Борька снимает с плеча походный Дашкин рюкзачок. На нём розовый зайчик. Любит она с детства розовый цвет. Ей идёт! Отчего не любить?

Наши руки до последнего держат друг друга. А Боря держит меня за плечо. Чтоб не кинулась следом. Я не плачу, уже нет! Я просто смотрю на неё. И пытаюсь запомнить. Пытаюсь вселить в неё веру в себя:

«У тебя всё получится, маленький мой. У вас с Максом всё будет отлично».

Наступает момент, и касание рук прерывается. Дашка уходит. Макс уводит её за собою наверх. Эскалатор ползёт не спеша, словно давая возможность проститься. И Дашута глядит на нас сверху. Немного печальная, с блеском в глазах. И Максим обнимает её точно также, как Боря меня.

Я машу на прощание. Он тоже машет. И фигуры детей растворяются в прочих. Розовый зайчик на Дашкиной сумочке – то, что я вижу последним. Крещу их, шепчу про себя Богородице, деве Марии, чтобы спасла её, уберегла от невзгод, провела через все испытания к счастью, покою, обратно ко мне…

– Идём, Мариш? – надтреснутый голос Бориса приводит меня в чувство.

Кажется, мы так стоим уже минут десять. И смотрим наверх. Словно дети вернутся. Передумают? Выбегут. И скажут, что они пошутили! И никакого Таиланда не будет. Что они остаются! А сейчас мы поедем домой, на обед.

Я не отстраняюсь, не отвергаю его, когда наши пальцы сплетаются. Наоборот! Мне сейчас так нужна его ласка, забота, его теплота. Я кладу свою голову Боре на грудь и отчаянно плачу.

– Ну, ну, будет, Мариш! – гладит он по спине, – Вернутся они! Через месяц. Увидишь, вернутся! Устанут они от жары. Заскучают по кашам, борщам, пирогам. Рис этот им поперёк горла встанет. Мне бы точно встал.

Борис продолжает поглаживать спину, искать всевозможные доводы, чтобы утешить меня:

– А тараканы! Ты знаешь, там какие тараканы? Как на чёрном море! Вот такие, огромные! – разводит он пальцы в стороны, – Дашута увидит такого, и сразу сбежит.

– У неё же Максим есть, он спасёт, – отвечаю гнусаво.

Борька смеётся:

– Ой, я тебя умоляю! Максим? Да его самого спасать надо!

Я прекращаю рыдать, вытираю ладонями щёки.

– Так, сейчас, – роется Борька в карманах штанов, достаёт носовой, – Вот, держи!

– Не сморкался в него? – изучаю платочек.

– Обижаешь! – конфузится муж.

Мы идём до машины неспешно, как будто устали. Когда я сажусь, он вздыхает:

– Домой?

Я киваю, не в силах ответить. И подавляя возникшее было желание бросить:

– Поехали вместе.

Глава 13. Лида

Я не стала сидеть на шее у матери. И на третий же день своего пребывания дома, решила устроить анализ вакансий. В секретарши идти не охота! Вот так привыкаешь к человеку, воспринимаешь его, как родного, а он просто берёт и уходит из жизни, никому ничего не сказав.

В одном местном ТЦ, магазин парфюмерии ищет продавца-консультанта. Ну не на кассу же мне, в супермаркет, работать идти? Надо профессию, «стильную», чтобы со вкусом. Опять же, возможность душиться парфюмом бесплатно. Далековато, конечно! Придётся тащиться туда на метро, или колыхаться на общественном транспорте, почти целый час. Но оно того стоит.

Добравшись, я придаю лицу выражение уверенности и готовности действовать. С духами знакома. Всегда выбирала духи для себя, для Бориса, для Пети. Так что, опыт имеется. Хотя и не опыт продаж. Но куда более важные знания.

– Подскажите, вам нужен ещё продавец консультант? – уточняю на кассе.

Девушка, с видом скучающим и отстранённым, бросает:

– Анкету заполните, менеджер занят сейчас.

Я киваю. Заполнив анкету, обвожу взглядом зал. Одна половина его предназначена женщинам. Там на полках витрин теснятся духи и косметика.

«И косметика», – думаю я, сразу представив себе, сколько пробников разных смогу изучить.

А другая часть зала, та, что поменьше – мужская. Здесь всё куда более сдержано, серо, неброско. Да и выбор духов невелик!

В пределах витрины стоит покупатель. Мужчина, по виду серьёзный, не в шортах, как многие ходят в жару. А в рубашке и брюках, в туфлях. На запястье smart watch, на плече – тёмный мессенджер.

«Наш клиент», – подсознательно думаю я. И решаю опробовать навык.

Он изучает глазами витрину. Замечаю на ней сразу несколько очень известных имён.

– Если вы увлекаетесь спортом, да и в целом, приверженец ЗОЖ, – небрежно бросаю, – То вот этот парфюм подойдёт как нельзя лучше!

Мужчина слегка худощав и довольно подтянут. Если и спорт, то бильярд, или гольф.

– Вы консультант? – уточняет с улыбкой.

Я пожимаю плечами, осторожно снимаю парфюм, подношу к лицу, нюхаю:

– Нет, просто в духах разбираюсь. В мужских особенно!

Потенциальный клиент озадаченно хмыкает, просит понюхать. А я между тем с интересом веду по витрине глазами:

– К слову, вот! Неплохой аромат. Легендарный амбре. Энергичный и стойкий, воздушный.

– Неплохо, – берёт он флакончик духов, прикасаясь ко мне.

– Ну, а это – Аллюр от Шанель. Абсолютная классика! Женщины любят его на мужчинах. По мнению женщины, запах успеха выглядит именно так, – брызнув на стикер, я нюхаю.

На выбор мужского парфюма уходит примерно пятнадцать минут. И в итоге субъект, перенюхав немало, выбирает два тюбика разных духов. Одни, по моему совету, на каждый день. Ну, а вторые – для особых случаев.

У кассы уже караулит меня местный менеджер. Женщина стильная, в кофточке с лейблом сети.

– Это вы заполняли анкету? – читает она резюме.

Я киваю, оставив мужчину на кассе. Подхожу к ней, в намерении выдать тираду о том, что всему научусь. И, невзирая на то, что продажами не занималась, легко обучаема, очень общительна, да ещё разбираюсь в духах…

– Вы приняты! Завтра приступайте к работе, – бросает она.

– Как? – удивляюсь я искренне, – Даже не побеседуете со мной?

– Я всё видела, – хмыкает дама, – Сейчас продажи неважно идут. Не сезон, это раз! Да и ассортимент куда меньше, чем прежде. Так что хорошие люди, у которых язык подвешен правильно, нам очень нужны.

– Благодарю вас за оказанное доверие, – я улыбаюсь, поняв, что спонтанный «тест-драйв», предпринятый мной для разминки, был ею замечен, оценен и принят как должное.

Покидаю бутик в настроении: «Даже не верится!». Я шла сюда с целью всего лишь «попробовать». А возвращаюсь уже с предложением «завтра начать».

Решаю: а не прошвырнуться ли мне по магазинам? Ради такого случая стоит обновить гардероб! Хотя это никогда не лишне…

– Лида! – слышу мужской голос в спину.

Моё имя всегда было редким. Ещё в детском саду всех девочек звали как угодно, но Лидой была только я.

– Лида! – повторяет он ближе, – Скоробогатова?

Ну, вот это уж точно ко мне. Фамилия – всё, что осталось от папы. Правда, она ничего не дала. Только ложных надежд навалила с три короба! Разбогатеть, я уже поняла, не получится. И, не скоро, никак!

Обернувшись, я вижу мужчину. Ровесника с виду. Неброский, опрятный и простенький стиль. Шорты чуть выше колена, футболка под цвет. Босоножки и кепка, которую в данный момент он сжимает в руке.

– Не узнала? – смеётся. Смазливый. Глаза голубые, ямочка на подбородке. Щетина трёхдневная, волосы светлые, которые он безуспешно стремится пригладить рукой.

Тут же в моей голове возникает ряд образов. Неужели, кто-то из бывших? Вот сейчас только этого мне не хватало! Но, с другой стороны, если бы я с ним спала, то запомнила. Внешность довольно приятная. Только если была подшофе…

Пожимаю плечами:

– Прости, а должна?

На мне майка и джинсы. Босоножки на толстой подошве и лак на ногтях.

– Ну, – он смущается, – Как бы… Не знаю! Возможно, я сильно изменился со школы.

– Со школы? – я хмурюсь, пытаясь извлечь из «архивов» своей засорённой башки одноклассников. Коля, Вадим, вроде Олег был какой-то…

– Валентин Киселёв, – представляется он, устав ждать.

Я в момент прозреваю! Ну, точно. Был такой. Валик Кисель его звали. Обычный, невзрачный, вполне безобидный. Таскался за мной в пятом классе! В седьмом я его отшила, а после девятого он сам ушёл.

– Ничего себе! – отвечаю, ещё раз его рассмотрев. Был он чуть ниже меня, а теперь он на целую голову выше. Так раздался в плечах, что и не обхватить. Возмужал, изменился почти кардинально, – Вот вы, парни меняетесь как! Никогда бы тебя не узнала.

– А ты всё такая же, – хмыкает он.

– Какая? Соплячка с разбитыми коленками, хочешь сказать? – я смеюсь.

Мы ступаем в сторонку с прохода. Теперь, «познакомившись» снова, болтаем о школьных годах.

– Ты сюда за покупками? – интересуется он. Чуть расслабился даже, засунул бейсболку за пояс штанов, сунул руку в карман, а второй жестикулирует.

Стоит сказать, что фигура у Вали зачётная. Крепкий, в меру накаченный. Такой, на четвёрочку я бы сказала. Интересно, а как он меня оценил?

– А…, – я, замявшись, смотрю на бутик, – Я работаю здесь. Вон, в отделе духов!

– Ого, круто! – он тоже смотрит туда, – Тогда как-нибудь загляну, отовариться.

– Конечно, заглядывай, – я дружелюбно киваю, – А ты? Где работаешь?

Он серьёзнеет:

– Я? Да у нас с приятелем что-то, вроде мастерской по ремонту оргтехники. Разбираем и чиним, вот так.

– Ну, ничего себе! Здорово! – я пожимаю плечами, – Ну, а на личном что? Дети, жена?

Мне совершенно не совестно. Это вопрос из разряда обыденных. Но Валентин отчего-то смущается! Как будто стыдится мне отвечать.

– Да, – издаёт тяжкий хмык, – Я в разводе давно. В целом, да! Есть дочь. Ей уже восемнадцать.

– Ого! – говорю удивлённо, – Моему сыну девятнадцать недавно исполнилось.

– А ты…, – поднимает глаза Киселёв, – Ты замужем?

– Тоже в разводе, Валь! – решаю его поддержать, – Так что, друзья по несчастью.

Он и впрямь ободряется. Улыбка становится шире:

– Ну, я себя несчастным не считаю. А ты?

– Я? – размышляю я, как бы ответить ему. Что такое счастье? Оно не в деньгах. Я уже поняла. И не в сексе. Во власти над кем-то? О, нет! С меня хватит. Оно состоит в простых с виду вещах. Например, сделать сыну хотдог. Наблюдать, как он ест, перепачкавшись кетчупом. Помассировать матери ногу. Колено подводит! И видеть, как рвутся слова благодарности с губ, оттого и кусает их, губы…

Я машу головой, отрицая:

– Ты знаешь, я тоже.

– Ну, вот, круто! – Валик смеётся, – Тогда, может, встретимся как-нибудь? Кофе попьём?

Я смотрю на него, чуть склонив голову на бок. Ещё месяц назад, с небольшим, я бы точно ему отказала! Сочла недостойным внимания. Мастер по ремонту оргтехники? Серьёзно? Да ещё и в разводе. Какая мне польза с него?

– Почему бы и нет, – пожимаю плечами.

Мы обмениваемся номерами телефонов и расходимся в разные стороны. Валик машет мне, чуть не споткнувшись.

– Осторожно! – кричу ему вслед.

И вношу в записную контактов ещё один, новый. Пожалуй, мне стоит почистить свою телефонную книгу. Уж слишком в ней много ненужных имён.