Текст книги "Привет, родная! Я вернулся... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25. Марина

Утро вторгается, солнечным светом касаясь ноги. Я вытягиваю её, голую из-под одеяла. И ощущаю весьма непривычную тяжесть на теле. Словно кто-то меня придавил! Мужская рука не даёт повернуться. Тяжёлая, сильная, смуглая. Я веду по ней кончиком пальца. На запястье следы от часов. Он чуть дёргает ею и только сильнее прижимает меня к себе. Чувствую жар его дыхания у себя на затылке. И улыбаюсь...

Неожиданно меня, как занозой, пронзает внезапная мысль.

«Боже! Катя!». Что же я наделала? Я оставила внучку одну! Моментально остатки сна покидают меня, я начинаю вертеться, толкаться.

– Руслан! Руслан, вставай! Который час? Боже мой! Я заснула!

Он стонет, позволив мне вылезти. Я не смотрю на него, а пытаюсь найти свои трусики. А и чёрт с ними! Ночнушку нашла, и то ладно. Напялив её наизнанку, я тороплюсь убежать.

– Подожди, – хрипло давит Руслан. Он раскинулся, словно царь горы, на истерзанной нами постели. Впервые я вижу его голым при свете дня. И это зрелище завораживает. Потому я стою и не могу проронить ни словечка...

– Доброе утро, красавица! – тянется он.

Я смеюсь. Невозможно поверить! И этот мужчина меня... Мы с ним... О, боже!

– Мы проспали, Руслан! – упрекаю.

– Куда? – он садится, – Куда мы проспали?

– Катя! – трясу я руками, – Она там одна! Я пойду, посмотрю.

Дрожа от волнения, я собираюсь покинуть его спальню. Но, уже приоткрыв двери, ныряю обратно! Катя, Алиса и Пирожок уже проснулись. Они на балконе. Он так расположен, в конце коридорчика. Я их могу видеть, а они меня – нет! Главное, не привлекать к себе внимание.

Прижимаюсь к стене, осторожно прикрыв двери спальни.

– Что там? – пугается Рус.

Опоясав себя, поднимается.

– Тихо! – даю ему знак, и крадусь, – Там дети. Они на балконе.

– И что они там делают? – лицо его такое серьёзное, что мне становится не по себе.

– Они там... играют, – бросаю.

– Фуф! – выдыхает Руслан, – Ну, иди же сюда?

Он тянется, чтобы обнять, но я отстраняю его:

– Руслан, подожди! Как мы выйдем?

– Как? – недоумевает он.

– Ну, мы же не можем вместе выйти? – удивляюсь его равнодушию.

Он ворошит свою и без того взъерошенную шевелюру. Боже, как он прекрасен с утра! Не то, что я, вероятно? Ведь я даже причесаться не успела. И сейчас наспех приглаживаю волосы на затылке.

– А мы и не будем выходить, – лукаво смеётся глазами.

– Как? – я пугаюсь, – А завтрак? Нужно детей накормить!

– Ну, – он задумавшись, трёт подбородок, щетина на нём этой ночью колола соски..., – Я думаю, там, в холодильнике что-то осталось. Алиса большая девочка, сориентируется.

– Так нельзя, Рус, – досадую я, – Мы же взрослые люди, должны...

Но в этот момент он сдвигает «простыночный пояс», и утренний взрыв эндорфинов вторгается в мозг. Член! Его член. Он стоит. Недостаточно крепко, но всё же. Я, словно в гипнозе, к нему подхожу. Наблюдая, как каждый мой шаг ускоряет эрекцию. Подойдя вплотную к нему, поднимаю глаза.

Руслан смотрит внимательно, взгляд затуманен. Он без спроса берёт ткань ночнушки, сгребает ладонями вверх. Я подчиняюсь безропотно, поднимаю руки, чтобы он снял. Остаюсь перед ним тоже голой. Он смотрит... О, боже! Он смотрит. Он видит меня.

Руки Руслана ложатся на талию, большие пальцы почти достают до сосков.

– Моя королева, – отрывисто шепчет и голос его так знаком...

Вскинув глаза, ожидаю увидеть другого мужчину. Но это Руслан! Мой Руслан. Только мой.

Обвиваю руками его крепкую шею и притягиваю к себе. Никогда не понимала, как люди целуются утром. Но мы начинаем, и нам всё равно! Ведь мы оба не чистили зубы. Он берёт меня на руки, нежно баюкает. И у него на руках я кажусь себе маленькой девочкой. Всё забываю, и только его взгляд волнует меня в этот миг...

Мы лежим на постели. Теперь он во мне. Он повсюду! На сей раз он не стал надевать презерватив. Его плоть твёрдым жалом внутри. И я ощущаю её каждой клеточкой.

Чуть-чуть приподняв мои бёдра, он вынуждает сглотнуть и податься навстречу. Я обнимаю его и руками, и ногами, и плотью своей обнимаю, сжимаю, держу...

– Ооох, – слышу его стон у самого уха. Прикусив мою мочку, Руслан совершает толчок. И ещё один...

– Боже, – шепчу, выгибаясь навстречу.

Мы движемся в танце. В горячем, немыслимом танце. Мне так хорошо...

– Да! Ещё! – от восторга почти забываю, что мы не одни. Что дети могут услышать.

Руслан закрывает мне рот поцелуем. И входит на всю глубину. Я кончаю в моменте, слегка прикусив его нижнюю. Он, вынув член, исторгает горячее семя в ладонь.

– Почему не в меня? – задыхаясь, шепчу.

Он смеётся:

– Прости, не решился.

– Привычка? – смотрю на не него, лежащего рядом.

Руслан отзывается взглядом:

– Инстинкт.

Я тянусь, чтобы взять салфетку с тумбочки возле кровати. Он, вытерев сперму с руки и с бедра, забывает про член.

– Ты позволишь? – беру я ещё один маленький белый комочек.

Сажусь на постели, смотрю на опавший конец. Он ещё сохранил чуть заметную стойкость. Горячий, в моих выделениях. Как же охота его облизать... Боже мой! Что со мной? Я сама на себя не похожа.

Руслан затаился и ждёт. Наблюдает, как я это делаю. А я осторожно беру его в руку, и бережно собираю остатки спермы салфеткой. От основания, до самой головки. Стараюсь запомнить его, в мельчайших деталях запомнить...

Он дышит надсадно, волнующе. Член поднимается, крепнет.

– О, нет, – говорю, опустив на бедро.

– Это он так на тебя реагирует, помнит, – Руслан берёт меня за руку. Вырвав салфетку, целует в ладонь.

Я ласкаю его лицо, его шрамы, щетину. И слёзы опять наплывают, мешая смотреть. Я люблю тебя! Кажется... Я и не знала, что такое случается. Не знала, что это случится со мной.

– Всё хорошо, моя милая, всё хорошо, – обнимает Руслан, гладит меня по волосам и целует в затылок.

Мы рядом! Мы вместе, и всё хорошо. И жизнь – это чудо, пожалуй...

Он выходит первым, чтобы отвлечь девчонок, увести их с балкона. Позволив и мне незаметно покинуть его спальню. И всё удаётся! Однако когда я спускаюсь, то вижу Алису на лестнице.

– Тёть Марин, – говорит, собираясь меня пропустить.

– Ты наверх? – уточняю, – А я проспала, представляешь? Катюша проснулась, а бабушка спит. Вот стыдоба!

Алиса в ответ улыбается и обнимает меня.

– Лисёнок, – я глажу её рыжие волосы. Ведь этот внезапный порыв так прекрасен.

– Я так рада тому, что вы с папой, – тихо шепчет мне на ухо.

И, не успеваю я ей ответить, как девочка тут же бросается вверх, ускользает по лестнице. И оставляет меня удивлённой тому, как умны наши дети. И как безнадёжно наивны мы сами.

Глава 26. Лида

Июль. У меня день рождения. По этому поводу устроили праздник. Если можно назвать таковым наш пикник. Валик весел, а я… Я сижу, свесив ноги с бордюра.

Во дворе нашей школы всё так же, как и много лет назад. Почти ничего не изменилось! Те же клумбы, где из цветов только бархатцы. Те же клёны, что осенью листопадят, выводя из себя дворничиху. Та же теплица, в которой, наверное, что-то растёт.

Открытое пиво шипит. Я не дам ему выдохнуться! Глотаю, запив бутерброд с колбасой. Валик принёс. Сам слепил и заботливо завернул в фольгу. Он приглашал меня в гости. Но я не пошла! У него там «сожитель». Точнее, он с другом снимает квартиру. К себе уж подавно его не зову!

– Ну, за тебя! – поднимает бутылку.

Я закатываю глаза:

– Хватит глумиться!

– Да я не глумлюсь, – обижается Валик.

Он и вправду не видит ничего плохого в том, что мне уже сорок лет. Ему-то что? Он – мужик. А мужики от возраста только крепчают.

– Это не праздник, – уточняю, – А поминки!

– Да ладно тебе! – фыркает он, – В сорок лет жизнь только начинается. Слыхала фразу такую?

Я смотрю на него с презрением. И Валик отводит глаза.

– Ты не понимаешь, Валь? Правда? – бросаю.

– Ну, объясни! Вдруг, пойму?

Я набираю в грудь воздуха. Сегодня даже оделась во всё чёрное. А он говорит: чёрный цвет мне к лицу.

– Жизнь прошла! Всё самое лучшее осталось позади, а впереди одинокая старость.

Валик ржёт, как дурак. Чуть не падает!

Я машу рукой на него и продолжаю пить пиво.

– Ну, какая старость, Лид? Ты о чём?

– Обо всём! – отвечаю я яростно, – Всё хорошее в прошлом! Оно никогда не повторится. Первый поцелуй, первый секс, первая любовь, первые слёзы. Первый брак, – продолжаю, сама не заметив, как голос осип, – И развод, тоже первый.

– И, надеюсь, последний, – вздыхает Киселёв. Тоже свой припомнил, наверное?

– Надейся! – злорадствую.

Я так много всего не успела. А мне уже сорок! Ведь только что двадцать исполнилось. Казалось, всё будет, всё сбудется… А по факту, ничего не сбылось. Только Демид – моя гордость. Хорошо родила, на аборт не отважилась. А иначе, вообще пустота вместо жизни.

– Ну, Лид! – толкает меня Киселёв, – Не унывай!

Мы так и не стали с ним парой. Друзьями остались. Но я благодарна ему, что отвадил Бориса. Тот вообще с ума сошёл! Заваливал меня сообщениями, звонками, угрозы мне слал. Даже возле подъезда дежурил. Я уж думала, придётся запрет судебный выбивать, как было с бывшим. И чего у них у всех крыша едет?

– Ой, я ж забыл! Бутерброд не доедай, подожди! – восклицает Киселёв, и отбирает у меня остатки самодельного бутера.

Пошарив за пазухой, он вынимает свечу. Такие, обычно, ставят на торты. Правда, мне нужно сорок свечей. А у него лишь одна.

– И что это? – скривившись, я наблюдаю, как он мостит её в сыр. В колбасе его свечка застревает, и до хлеба уже не достаёт.

– В общем… Как-то так! – говорит Валентин и чиркает зажигалкой. Свеча загорается, – Желание загадывай и задувай.

Он суёт мне свой «торт». Точнее, пародию! Впрочем, какая именинница, такой и торт.

Задумав влюбиться в кого-нибудь, я задуваю свечу. Ведь я не влюблялась ни разу. По юности, да! Но там была страсть. А когда страсть прошла, ничего не осталось. Вот и с Борей моя страсть взыграла. А угасла, и чувства – тю-тю…

– Что загадала? – интересуется Валик.

– Сдурел? – я кручу у виска, – Если скажу, то не сбудется.

– Что-то личное, значит, – усмехается, сев, – А я вот загадывал как-то, давно ещё, правда. Чтоб Лидку Скоробогатову встретить, и чтобы она была не замужем ещё. И мы с ней вот также сидели и пили чего-нибудь.

Я кошусь на Киселёва:

– И сколько ж лет тебе было? Двенадцать?

– Нет, – отвечает, – За тридцать уже.

Значит, он вспоминал меня, будучи взрослым? Ну, надо же! Я-то забыла его. Хотя, Валик собою хорош. И, возможно, красив, если его приодеть по-нормальному. Если снять эту кепку с его головы, причесать и постричь. Если он перестанет сутулиться, и каждый раз виновато смотреть, сморозив какую-то глупость. В общем, слишком много «если». А у меня уже сил нет впрягаться. Себя бы кой-как удержать на плаву…

– Вот и зря! – говорю раздражённо.

– Что, зря? – уточняет он, выпив ещё пива из бутылки. Свой бутерброд он уже съел. Точнее, их было несколько. Часть с сыром, а часть с колбасой. А мне достался «особенный», и с тем, и с другим. Валик заверил меня – это знак, что всё будет отлично.

– Зря фантазировал на эту тему! Я далека от того идеала, который себе представлял.

Он молчит виновато. Как будто его уличила во лжи. А я между тем продолжаю. Решаю вывалить на него всю эту правду. Пускай идёт себе на все четыре стороны. Нечего тут рисовать идеалы.

Говорю ему всё, как на духу. И про то, что общалась с женатыми, взрослыми. Была содержанкой полжизни. Одного увела из семьи, а затем его бросила. О том, что любить – не моё! И всего-то, один раз влюбилась взаправду, а муж оказался козлом. И с тех пор мужиков ненавижу. И мщу им, наверное? Потому, так цинична, расчётлива и меркантильна по жизни. Даже о Пете ему говорю. И о своём «два в одном».

– Сквозь меня мужиков, знаешь, сколько прошло? – начинаю считать, пальцев уже не хватает…

Валик хватает меня за запястье. Встаёт. Резко дёрнув к себе, ухватив за «загривок», вжимается ртом в мои приоткрытые губы. Это даже не поцелуй. Это попытка заткнуть меня, видимо?

Он отрывает свой рот от меня. А рот его влажный и властный. Он пахнет пивом и сигаретами. А ещё тем парфюмом, который я выбрала. И подарила ему со своей первой зарплаты. Просто так! От души.

– Дура ты, Лидка! – бросает Кисель.

Я удивляюсь такой наглости.

– Сам ты дурак! – говорю, – Как был дураком, так дураком и остался!

Над школьным двором тишина в этот час. Где-то поблизости лает собака. Вот эти двери меня выпускали во взрослую жизнь. А жизнь эта, взрослая, глупая, горькая! И чего я добилась за всю свою жизнь? Ничего.

Я пытаюсь припомнить, о чём я мечтала, когда была ещё школьницей. Мечтала о том, чтобы вернулся отец. Чтобы мама не плакала. Чтобы меня обняла. Просто так, без причины! Мечтала, естественно, как и все девочки, о замужестве. И не абы на ком, а на принце! У которого будет свой дом и машина. И он увезёт меня за тридевять земель. В красивом и сказочном платье. А теперь я сижу, с Киселём, на ступенях своей старой школы. Мне уже пятый десяток! Ни дома, ни брака, ни платья. Отец и тот умер. А мать так ни разу и не обняла…

– Ты убьёшь, если я скажу тост? – говорит Валентин.

– За меня? – уточняю с досадой.

– За…, – кашлянув, произносит, – За мир во всём мире, короче!

Я поднимаю бутыль:

– Ну, я за!

– А у меня для тебя есть подарок, кстати, – он лезет в карман.

– Как? Ещё подарок? А вот эта крышесносная «поляна», которую ты накрыл, не считается? – издеваюсь над ним.

Нет, пригласи он меня в ресторан, я бы ещё больше удивилась. И, скорее всего, не пошла! А так, неплохо посидели.

Киселёв в этот раз достаёт… Но не свечку! Коробочку. С бархатом. Я даже слегка удивляюсь. Кольцо? Да, ну! Нет. Если так, то… сбегу.

Но внутри не кольцо, а цепочка с кулоном. Кулон в форме буковки «Л». На конце завитушки сияет малюсенький камушек.

– Это бриллиант, между прочим, – не без гордости, хмыкает он.

Я думаю: сколько бриллиантов лежит у меня в шкатулке? И топазов, и сапфиров, и прочих камней. Подаренных Борей и Петей, другими мужчинами. Купленных мною самой себе, по случаю, и просто так. Берегу их на чёрный день. Вдруг, придётся расстаться?

– Спасибо, – шепчу, даже немного польщённая этим. Ведь это же золото! Высшая проба. К тому же, цепочка не абы какая, да и кулон очень даже красив.

Спрыгиваю на землю, оставив коробочку рядом лежать.

– А поможешь надеть? – предлагаю я Вале.

Он поджимает губу виновато:

– Конечно!

Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы свет фонаря помогал ему видеть застёжку. Он цепляет кулончик, и тот окунается в ямку ключиц. Будто специально был создан.

Киселёв продолжает стоять позади. Я тоже не спешу обернуться. Вдруг он кладёт руки мне на плечи. Прижимает к себе, утыкается носом мне в волосы. Также делал и Петя, и Боря. Почему-то все делали так…

Только у Вали объятия какие-то, тёплые что ли? Другие. Он не сжимает меня. Просто бережно держит. Так, словно боится меня повредить.

– А знаешь, всё ещё будет,

Южный ветер ещё подует,

И весну тебе наколдует,

И память перелистает, – не поёт даже, а просто читает, как стихотворение, лишь с намёком на музыку.

Эту песню мы пели всем классом на последнем звонке, ещё после девятого. Тогда Валик ушёл, а я осталась. Только зачем, не пойму? Наверное, чтобы пойти на бюджетное, но не добрать один балл? Чтобы заочно устроиться на курсы секретаря-референта? Чтобы выскочить замуж, родить, а затем развестись? Чтобы теперь, отработав по специальности, в итоге уйти продавать состоятельным людям парфюмы?

– Счастье, что онооо?

Та же птииица,

Упустииишь, и не поймаааешь, – подпеваю я тихо, -

А в клетке ему томиииться,

Тоже ведь не годится,

Трудно, с ним, понимаешь?

Повернувшись лицом, я смотрю Валентину в глаза:

– Спасибо, он очень красивый.

Он, сглотнув, нерешительно трогает пальцем кулон. Отчего вверх по шее до самых волос поднимаются бурей мурашки.

– Ты очень красивая, Лид, – говорит, продолжая смотреть.

Я, приподнявшись чуть-чуть, достаю его губ. И касаюсь их самую малость…

Его руки, обвив мою талию, властно скользят по спине. И поцелуй, который обязан быть дружеским, так поспешно становится чем-то иным.

Мне бы его оттолкнуть, только я не хочу. Я напротив, кладу ему руки на шею, пропускаю в себя его жадный язык. Совершенно теряю рассудок…

Мой смартфон издаёт тихий писк. Я не вижу, кто пишет. Демид, или мама? Навряд ли. Борис? Я внесла в чёрный список повсюду.

«Вам оставили отзыв о товаре «Курс «Гармоничная женщина», – повествует соцсеть. А далее следует отзыв, только мне сейчас не до него:

«Купила этот курс, и ничуть не жалею потраченных денег. Информации много, вся – очень полезная! После развода с мужем я утратила веру в себя. А сейчас я люблю и любима. Возможно, видео-уроки помогли мне отбросить комплексы и ощутить себя женщиной, которую можно любить и желать. Спасибо автору от всей души! Марина Д.».

Глава 27. Борис

Я еду в Рязань. Но не конкретно за тем, чтобы проведать родню, и узнать, где будут жить дети. Я еду туда по работе. Вот так совпало удачно! Дело в том, что один АПК находится как раз в Рязанской области. И если наш «головной аппарат» работает дистанционно. То здесь прямиком идут «вести с полей». Разянщина – благодатные земли, где сосредоточено больше трети от общих угодий.

В этот раз еду выяснить, в чём у них дело. Две из пяти посевных культур демонстрируют крайне низкий процент всхожести. А процентная площадь полей, где они растут плохо, пугает. Тут варианта два. Либо всё дело в сырье – посевном материале, который технологи обязаны проверять ещё на этапе просева.

Либо же дело в базисе – почве, куда засевают культуры. Это вполне могла быть и болезнь, и вредитель. Однако же меры, которые призваны всё это снизить, принимаются также ещё до посева. Обработка полей фунгицидами, инсектицидами, на данный момент невозможна. Так как, какими бы ни были всходы, они уже есть.

Отрицательный процент всхожести – это когда вообще ничего не взошло. Но такое бывает, хвала небесам, очень редко. А далее нам предстоит разузнать показатели всхожести, точные, безо всяких погрешностей. А главное, выяснить, что же случилось! Взять образцы почвы с неплодоносных участков полей, а также забрать на анализ, оставшийся после посева семенной материал.

Я приехал сюда на машине. Хочу после заехать к сватам, родителям Тани. К её сестре, чтобы та показала мне, где они собираются жить. В общем, оценить состояние жилищного фонда, а также в целом, атмосферу их города. Пока не доехал до города, до него ещё сорок минут. АПК находится за пределами, близ полей.

Да… Вот на таких полях я проходил преддипломную практику! Помню, тоже брал на анализ образцы посевных, изучал досконально, вёл дневник и гербарий, мог на ощупь сказать, что за культуру держу в руках. Интересно, смогу ли сейчас?

На подъезде меня уже ждут. Ну, ещё бы! Начальство приехало. Я-то, в целом, начальник. Так что по шее получу именно я в итоге. Директор Рязани, Гаврош, такая фамилия, привечает в своём кабинете.

Здание офиса не слишком большое, но вся основная часть производственных зданий находится дальше, за ним. Там и амбары с зерном, и просевочный цех, и помолочный. Там есть гараж для большой и тяжёлой, уборочной техники. Эх, помню, однажды, ещё на заре, я катался на тракторе…

– Борис Никитич! Приветствую вас, – говорит Семён Палыч.

Я жму его руку, сажусь за стол переговоров.

– Сейчас подойдут руководители цехов и бригадиры. Для вас подготовил доклад мой технолог…

– Семён Палыч! – виновато перебиваю его, – А можно мне кофейку? А то с утра за рулём, устал, сил нет.

Мужчина средних лет, мой ровесник. Чуть обрюзгший и низенький. Он хлопает себя по лбу, чем вызывает мой смех:

– Ради Бога, простите, коллега! Где же моё гостеприимство? Может быть, нам совещание отложить? Да поесть предложить вам? У нас столовая чудно готовит! – Нет, – отрицаю я, – Делу время, а потехе час! Сперва делом займёмся, а уж потом поедим.

– И то верно! – соглашается он, – А уж после устроим вам экскурсию по городу. У нас же тут, что ни здание, то памятник истории. Много храмов красивых, река.

– О! Я с радостью, с радостью, – откидываюсь на спинку удобного стула, когда секретарша приносит горячий напиток, – У меня, понимаете, дети собираются сюда переезжать? – уточняю, – Что называется, с концами! Насовсем. Ну, впрочем, загадывать рано. А я здесь ни разу и не был толком. Вот, только к вам заезжал по пути.

– Непорядок! – журит Семён Палыч, – Коли уж так, может, и вы будете чаще нас баловать своими визитами?

– Боюсь, что не всем это понравится! – усмехаюсь.

– Для дела полезно, – кивает. И в этот момент в дверь стучат.

Совещание длится примерно час в общей сложности. Мы обсуждаем причины, динамику. Но это всё – только теория. Практика – это, увидеть живьём! Так что, едем на поле. Благо, они здесь поблизости! Так что, и ехать недалеко.

Когда комбинат остаётся позади, а впереди открывается вид безграничных колосьев, я на секунду теряю дар речи. Смотрю в лобовое стекло. Впереди, по просёлочной, едет бригада, во главе с начальником цеха зерноуборочных и посевных. Семён Палыч божился подъехать, как только закончит дела.

Мы встаём. Дальше на транспорте низком никак. Только на тракторе.

– Борис Никитич, вы не возражаете, так сказать, опробовать нашу тяжёлую технику? – зовут меня внутрь.

Я с усмешкой сажусь. А у самого аж в груди всё трепещет! Какое-то детское чувство, волнение. Как будто отец пригласил меня сесть за руль своей Волги. И хотя рулить будет он сам, а мне так волнительно, жарко от этого дела.

– Ох! – я взбираюсь с подножки в салон. Хорошо, что пиджак снял. А брюки запачкаю, чёрт с ним. Потом переоденусь! Оно того стоит…

Внутри, с высоты, открывается вид нереальный фактически. Колея от колёс разрезает поля на две части. С одной стороны, как огромное море, зелёные всходы овса. Кое-где он уже золочёный, как солнцем помазанный. А с другой стороны режет глаз бесконечная яркость цветущего рапса.

– Ох, ты господи, боже ты мой! – восклицаю, увидев картину.

– Иван Григорич! – тянет мне руку мужик тракторист.

Я пожимаю её, сам сажусь позади, продолжая смотреть на величие русских полей.

– Счастливый ты человек, Иван Григорич! Благодать-то, какая! Услада для взора, – не могу удержать в себе этот восторг.

Тракторист, хмыкнув, косится:

– Ну, тык! Могу уступить! – предлагает со смехом своё место.

Я тоже смеюсь, шлёпнув его по плечу. И расстегнув ещё две пуговки на рубашке, снимаю к чёртовой матери галстук.

Мы подъезжаем как раз в тот момент, когда к эпицентру «невзгоды» привозят Семён Палыча. На таком же точно тракторе, только с другой стороны! И как он умудрился меня обскакать?

Меня посещает занятная мысль – устроить гонки на тракторах. Вот только глупости это, естественно! Словно ребёнок проснулся внутри…

Мы, совместно с технологом и бригадиром, изучаем участок. Не стихийное бедствие, конечно! Но предстоит разобраться в причинах. Здесь видно границу, где всхожесть упала. И если культура уже отцвела на всей части полей, то на этом участке она ещё даже во цвет не ушла.

– Забор грунта сделайте в трёх разных местах! – говорю, – Также мне на анализ нужных посевные. Остались?

– Конечно, – вздыхает технолог.

– Найдём! – заверяет меня бригадир.

Мы отходим с директором в сторону, чтобы искра сигарет не попала на поле. Погода сейчас пожароопасная. Вот так один раз загорелось у нас поле-полюшко. Всё, подчистую сгорело! А всё потому, что курил тракторист…

Пока мы на холмике, возле посадок просёлочных курим, Семён Палыч пеняет на то, что здоровье не то, что с деньгами беда, так как их не хватает.

– А кому сейчас легко? – говорю я расхожую фразу. Я бы и сам не прочь разжиться лишним капиталом. Всё, что с продажи квартиры осталось, по-честному, располовинил. Одну половину отдал дочери, вторую сыну оставил, на новую жизнь.

– Я тут, так сказать, имею вам честь, предложить, – он ныряет рукой за пазуху своего пиджака. Я вспоминаю, что галстук оставил в кабине трактора. «А и чёрт с ним, с плащом!», – как говорится в одной юмореске.

В руке у Семёна Палыча вижу конвертик. Увесистый.

– Зря ты пиджак снял, Никитич, – переходит на шепот, – Куда бы припрятать? В штаны?

Я смотрю на конверт. Уже знаю, в нём деньги. Скорее всего, пачек пять, не меньше. Накопилось, однако! Давненько я к ним не заезжал. Так и не было поводов!

В курсе я, чем промышляет в свободное время директор. Часть семян он проводит, как потерявшие всхожесть от времени, что позволяет списать их в утиль. А затем продаёт третьим лицам, минуя бюджет.

– Нет, – я вздыхаю, – Не дело это, Палыч, не дело! Точнее, плохое это дело. Вредное!

– Борис, – пригибается он, – Как всегда, спишем всё на погоду. Вон лето, какое! В июне дожди заливали, в июле засуха грядёт. Так и август засушливый будет. Вредитель, опять же, пожрал!

– Тебе обработка на что? – отвечаю сурово.

– Так обработали, Борь! Мы же всё обработали, – обводит он поле ладонью, – А он ниоткуда возьмись, набежал!

– Откуда ни возьмись, – поправляю его.

– Чего? – уточняет Гаврош.

– Говорится иначе, Семён! Ты русский язык подучи, – раздражаюсь я тихо.

Нет, я не злюсь на себя. Просто рука не поднимется. Брал ведь всегда, и пока не отсохла! А теперь вот, смотрю на конверт, и её сводит судорогой…

Дело в том, что Палыч-то в курсе, что брал. И теперь удивляется, что происходит:

– Никитич, ну я не обижу! Ну, хочешь, накину ещё? Только это уже не сейчас, у меня с собой нет. Вечерком, ага? Да под водочку!

Я хмыкаю и машу головой, глядя под ноги, где колоски прилипли к подошве туфлей:

– Нет, Семён Палыч! Не выйдет, на сей раз.

– А что так? – глядит вопросительно.

– Да вот, – говорю, – Начал новую жизнь. Честную и неподкупную жизнь, Сёма.

И обнимаю его за плечо. Он стоит, неподвижно взирая. С волнением даже:

– Чего это ты? Заболел?

Я смеюсь над его предположением. Я бы и сам, ещё месяц назад, не представил такого. Взял бы не думая, сунул за пазуху! И присоседил к другим, или что-то купил. Правда, будь со мной Лида, и я бы, наверное, взял и сейчас? На безбедную жизнь, на квартиру, на планы. Как будто с ней вместе ушло всё плохое, что было, таилось во мне. Меркантильность, расчёт, лживость, подлость. Всё разом ушло! Будто выжег огнём на родительской даче.

– Наоборот, Сём, наоборот, – хлопаю я по плечу своего «боевого товарища», – Излечился!

В этот раз я намерен всё сделать по правилам. И анализы почвы, и анализ семян. Почему-то мне хочется «вылечить» поле. Как излечил я себя самого! И чтобы оно зацвело, забушевало, взрастило на себе бескрайнее море колосьев.

Семён уезжает, за ним отправляются прочие. Я остаюсь. Остаюсь поглядеть, насладиться природой. Тракторист обещает вернуться за мной через двадцать минут. Докурив, я спускаюсь с холма, сквозь колосья иду, ощущая их пальцами. Твёрдые, хрусткие. Золотом льются по землюшке русской! И нет им конца. Шелестят от лихих дуновений июльских. Да наливаются светом небес.

«О, господи», – думаю я. И на ум мне приходит знакомая песня застольная. Которую батя любил напевать, как напьётся:

 
– Ох, поле,
Русское по-о-оле,
Светит луна-а-а, или па-а-адает сне-е-ег,
Счастьем и бо-о-олью, вместе с тобо-ою,
Нет, не забы-ы-ыть тебя се-е-ердцем вове-е-ек,
Русское по-о-оле, русское по-о-оле,
Сколько доро-о-ог прошага-а-ать мне пришло-о-ось,
Ты – моя ю-ю-юность, ты – моя во-о-оля,
То, что сбыло-о-ось, то, что в жизни сбыло-о-ось…
 

Я не замечаю, как вместе с пронзительным тяжким напевом душа моя рождает и слёзы. Те катятся влажным ручьём по щеке. Сглотнув, вытираю. И поле шумит, тихим голосом спелых колосьев. И оно тоже слышит её, эту песню. И поёт её вместе со мной…