Текст книги "Привет, родная! Я вернулся... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3. Борис

Ласточки стрекочут у нас над головами. Добывают еду для птенцов. Те, судя по всему, уже вывелись. Я, закурив, дышу в форточку.

– Что, уезжаете, значит? – смотрю на Максима.

Он не курящий. В отличие от нас с Димкой. Они с Дашутой – поклонники ЗОЖ. Что ж, наверное, им будет неплохо в Таиланде. Я же с трудом переношу летний зной. Для меня лучше прохлада весны, или осени.

Макс, потупив взгляд себе под ноги, виновато кивает.

Димка, сплюнув в окно, выдыхает:

– Хитёр!

Брови Максима взлетают на лоб:

– Почему?

Сын злобно косится:

– Как ты Дашку с собой уболтал?

– Да, никак, – пожимает плечами Максим, – Это она настояла.

«Подкаблучник, как есть», – думаю я. А, может, оно так и лучше? Пускай хоть Дашута живёт в своё удовольствие. Интересно только, в кого она у нас такая самостоятельная? Уж, не в мать! От той лишний раз не допросишься.

– Ну, скатертью дорога, – дышит в форточку сын. И чего он так злится? Я и то злюсь не так.

– Ты давай там, её береги! Понял мне? – предостерегающе говорю я Максиму.

– Да мы ж не сейчас уезжаем, – пугается тот.

– А родители в курсе? Твои, я имею ввиду? – вопрошаю.

– Отец в курсе, – вздыхает Максим, – А маме ещё не сказали.

– Ясно, – смеюсь я, – Матери обо всём узнают последними, значит?

– Ну, она бы реветь начала, – конфузится зять. Теперь уже не просто «потенциальный», а самый что ни на есть, настоящий.

– Ну, оно и понятно! – бросаю.

– Так, на год, или два? – уточняет Димон.

– Как пойдёт, – формулирует Макс. А по глазам его вижу, что планы он строит надолго. И думаю: «Что, если дети решат там остаться? Не на год, или два. Насовсем! Ведь бывает же люди, пожив, выбирают чужбину. Может быть, им не мила наша родина. Берёзы там всякие, дубы».

Но озвучить свои опасения вслух не решаюсь. Боюсь, что зять, если не скажет, то взглядом своим подтвердит.

Дашка зовёт его в зал. А мы с Димкой ещё не докурили. Оставшись одни, мы стоим в тишине. Сын задумчиво смотрит куда-то вдаль. Этаж у нас пятый, с него видно макушки ещё не подросших деревьев у сквера. Их посадили недавно! А вот берёзку у дома я сам сажал. Помню, не мог предпочесть, какую из трёх выбрать. В итоге посадил все три! Думал, какие-то точно погибнут. А они все принялись. И теперь вот, уже доросли до нашего этажа. Высоченные!

– Пап, – произносит Димка с каким-то обречённым выражением на лице.

– Мм? – отвечаю, нахмурившись.

Он жуёт что-то, как будто табак на язык попал. Затем выплёвывает в форточку. И изрекает:

– В общем, дело такое. Наш завод открывает дочерник в Рязани. Зазывают меня управляющим.

Димка работает на лакокрасочном заводе. Я устраивал его к себе на комбинат. Он даже проработал какое-то время. Но быть под «отцовским крылом» не захотел. Гордость, видать, не позволила! Говорит: «Все бы думали, что я только из-за того, что мой папа – начальник, чего-то добился». А он и добился! Сперва был диспетчером. После логистику так изучил, что возглавил отдел. А это не шутки! Серьёзное дело. И я им гордился. В меня, значит, сын…

– Управляющим? Директором что ли? – пытаюсь понять.

– Ну, – машет он, – Можно и так сказать.

– Ну, ничего себе! – пригвождаю ладонью плечо, – Это ж взлёт! Я тебя поздравляю, сынок!

Но Димка по виду не рад.

– Понимаешь, я-то давно уже знал. Мы там квартиру себе присмотрели. Купили, – он снова плюётся в окно.

– Купили? – пригибаюсь к нему, – Да ты чё?

Дело в том, что в Рязани живёт Танюхина младшая сестрёнка. Уехала туда вслед за мужем. Вот, очевидно, она помогла…

– Галя с Петей вложились, – подтверждает он мою мысль, – Уже фактически отбили. Сдают уже год.

– Год? – уточняю.

– Ну, – ведёт Димка плечом, – Я не хотел говорить, пока всё не станет ясно. Мы думали, как? Если дело не выгорит, ну, с филиалом, то и квартира им останется. Будут сдавать, да и всё! Ну, а если откроют, то мы переедем туда.

– Насовсем? – еле-еле шепчу. И от этого даже испарина.

Димка, сглотнув, выдыхает:

– Не знаю, как сложится. Пап! – он досадливо стонет, – Я ж думал, сказать вам с матерью. А тут Дашка со своими новостями.

– Н-да уж, – тяну, – Чересчур много новостей как-то.

– Я не знал, – объясняется сын, – Что она за Максимом уедет! Я знал, что он сам собирается. Думал, годик там отработает и вернётся назад. А они, вон, уже под шумок расписались.

Теперь мне понятно его расстройство. Я и сама ошарашен! Не знаю, чем именно? Тем, что Дашка у нас теперь замужем, и планирует ехать в Таиланд вместе с мужем. Или тем, что мой сын скоро станет главой филиала в Рязани.

И точно услышав меня, Димка мотает головой:

– Я не знаю теперь… Откажусь я, наверное!

– От чего? Да ты что! – я толкаю его.

– От должности! – яростно шипит он, чтобы нас не услышала мать.

Правда, она увлечённо о чём-то болтает с Дашутой. Так что мы продолжаем наш тайный мужской разговор.

– Ты что, не вздумай! – пытаюсь я образумить сына, – Такие предложения дважды не делают. Жалеть потом будешь!

– Ну, а как, пап? Ты представь, никого не останется! Мать что теперь, будет одна? Ты её бросил! Дашка тоже намылилась. Я вот ещё…

Он трёт лоб широкой ладонью. А я представляю себе… Мой сын – глава филиала. Ну, надо же! Знал. Я ведь знал, что в меня.

– Ничего, – говорю, – Как-то сложится. Вон, глядишь, и мы с матерью к вам переедем. Я вон в Рязанском АПК себе должность найду. Что мне Москва? На ней свет клином сошёлся что ли?

А сам, лишь озвучив подобное, думаю: «Глупость сказал». Ведь с Маринкой мы врозь. Уже врозь! Разведёмся, и дело с концом. Так я думал до этого дня. Буду жить с Лидочкой, как и мечтал. Авось, ещё и ребёнка родит мне на старости лет. Буду не только дедом, но и отцом.

– Это ж вы и Катюху с собой увезёте? – вырывается мысль.

Димка хмыкает:

– Нет, тут оставим. Конечно, пап! А ты как думаешь?

– Ну, а дед с бабкой те, чё говорят? – интересуюсь.

Сын машет рукой:

– Собирают манатки. Хотят вместе с нами.

– Ну, вот! – говорю, – Мы с матерью тоже к вам переедем. И будем жить одной дружной семьёй!

О, господи! Что я несу?

– Ну, им-то теперь делать нечего тут. У них обе дочери там, получается, будут. И внучки все там! Что им здесь-то, одним? – произносит Димон.

Я прикидываю. Сколько расстояние от Москвы до Рязани? Километров двести, наверное. Не наездишься!

– Вы-то как с мамой? Всё, или…, – смотрит он вопросительно.

Я пытаюсь не выдать себя даже взглядом.

– Не знаю, – машу я рукой, – Я готов! Но она встала в позу. Хочу развод, и всё. Не прощу!

– А ты с той, ну… с той женщиной. Всё? Разорвал? – уточняет сынуля.

«Разорвал, как же?», – думаю я, – «Как бы ни наоборот, укрепил и связался навеки». Думал даже, развод с Маринкой оформим и с Лидой расписаться. Чтобы всё официально. Если захочет родить, я готов…

– Да, разорвал, – отвечаю, значительно цокнув губой, – Вот теперь один живу. Как выгнанный пёс, на выселках.

Димка усмехается:

– Ну, я в ваши с мамой дела лезть не буду. Просто, пойми, ей сейчас нелегко. Дашка, ты! Тут и я ещё в довесок. Я, честно, хотел ей признаться на днях. А теперь вот не знаю…

– Ничего, – я хлопаю сына по спине, – Всё как-то уляжется. Пускай она, маленько переварит новость с Дашкой. А потом уж с тобой разберёмся! Ты когда с переездом планируешь?

– Да, это уже после нового года, – расслабляется сын, – Но я сейчас буду метаться туда постоянно! В командировки. Нужно наладить мосты. Ну, и с квартирой уже всё оформить.

– Ну, а эту квартиру куда? – уточняю.

Они с Таней купили в кредит. Но, насколько я знаю, что он не погашен. Уж сколько я им предлагал подсобить и ускорить, но сын, ни в какую. Всё сам! Всё за свой счёт. И вот такой он по жизни.

Димка хмыкает:

– Хочешь, тебе оставлю? Ну, если с мамой у вас не срастётся. То переедешь туда. Ты ж снимаешь?

– Да, естественно! – я чешу подбородок, – Посмотрим, посмотрим. Как сложится. Рано ещё планы строить. Хорошо, что ещё есть полгода в запасе. Оно знаешь, как бывает? Бывает, за пару месяцев жизнь может так измениться, что мама не горюй!

– Это да, – философски вздыхает Димон.

Тут в дверях появляется Дашка. Я рад, что мы всё обсудили. Успели! А главное, рад, что сын, невзирая на наш с ним разлад, решился довериться мне, а не матери. Может, ещё потому, что считал, я не так тяжело восприму эту новость? Но мне хочется верить, что просто хотел, чтобы я им гордился. И я им горжусь, чёрт возьми! Обнимаю его за плечо, ворошу ему волосы. Как в детстве бывало…

Он ерепенится, капризно толкает меня. Поправляет причёску. Ишь ты!

– Ну, что, вы тут долго ещё? Курильщики! А то мы там праздновать будем!

– Чаем, что ли? – лениво интересуюсь я.

– Почему это, чаем? Не только! У нас и винишко имеется, и даже коньяк, – хитро щурится Дашка.

– Это где это вы взяли всё это?

– Ну, вино это мы принесли, – изрекает дочура, – А коньяк мама из каких-то запасов достала. Сейчас закусь организуем и к столу!

Мы в нашей дружной и тесной компании, с удовольствием пьём и кричим «Горько!». Вынуждая Дашуту и Макса вставать то и дело, и целоваться, как на свадьбе. Они делятся планами. Дашка вовсю фантазирует, как будет выглядеть их церемония.

– Мамочка, ты будешь в платье открытом! И розовом. Мы тебе орхидею сюда запихнём! – сказав это, Дашка суёт Маринке за ухо искусственный цветок из вазочки, что украшает наш стол.

– А я буду в чём? В шортах и майке? Там же жара, небось, жуткая? – кривлюсь, представляя себе.

– Нееет, пап! – чуть захмелевшая Дашка встаёт, – Мы тебя нарядим в брюки белые и рубашку-гавайку! Прикинь? Как красиво будет! Там будет арка из живых цветов, и ещё такой прозрачной тканью украшена. И шум волн, и закатное солнце…

Маринка молчит, подперев подбородок рукой. На лице у неё какая-то странная улыбка. Вроде счастливая, а вроде и грустная. И не поймёшь, чего больше в ней, грусти, или радости.

– Ну, а есть мы там что будем? Рис этот ваш? – я стучу по столу. Так уж вышло, терпеть не могу блюда с рисом. Я – такой, абсолютный любитель мучного. Макароны и хлеб, и чтоб с мяском, с подливой. Ну, рыбу могу иногда! Но желательно тоже со сливками, чтоб пожирнее была.

– Ой, пап! Ну, с этим там вообще проблем нет! Там есть, какая угодно кухня! Это ж Таиланд! Это ж Рай! – Дашка счастлива, вижу по ней. И Маринка, мне кажется, тоже это видит. Потому и смирилась, и больше не плачет. Хотя глаза у неё так блестят…

Когда наш вечер кончается, то за окном уже темно. Димка не пил, ведь он за рулём. И берётся отвезти наших «молодых». Ну, а я чуток выпил! Куда там, такое событие! Шутка ли? Дочь замуж вышла. Пускай не по правилам, но всё же, надеюсь, что их не коснётся развод.

Мы провожаем детей. С Димкой совершаем, в обход остальных, обмен взглядами. Я утвердительно киваю ему, прикрыв на секунду глаза. Говорю мол: «Всё будет нормально». Когда закрывается дверь, я вздыхаю:

– Ну, вот! Дождались!

Прислонившись к стене, Маринка кусает губу:

– До сих пор не могу поверить, что они это сделали.

– Ну, чего уж теперь? Что сделано, того не вернёшь! – говорю, имея ввиду, в том числе и себя.

Она лениво идёт на кухню, чтобы прибраться. А я решаю помочь.

– Марин, – говорю, – Я же выпил! Ничего, если машину оставлю возле подъезда? Соседи не заподозрят, что мы опять вместе ночуем?

Она усмехается косо:

– Да мне, если честно, плевать!

– Я не к тому, что с ночёвкой остаться хочу. Я такси вызову, ты не волнуйся! – спешу успокоить её.

– Оставайся, ночуй на диване, – пожимает Маринка плечом.

Я б остался. Но Лида… Ведь я не сказал ей даже, что так задержусь. Небось, уже волнуется? Я телефон на беззвучку поставил, чтобы родных не смущать. А теперь достаю. С удивлением вижу, он пуст. В смысле, нет там никаких уведомлений.

Тут же все мои мысли стремятся туда. Интересно! И что это значит? Опять с кем-то мутит, пока меня нет? И охота сорваться, поехать туда прямо сейчас. Чтобы застукать с поличным…

– Что, зазноба соскучилась? – отрывает меня от фантазий Маринкин вопрос.

Я поднимаю глаза. И понимаю, что замер с тарелкой в руке и смартфоном в другой. На лице, очевидно, вся гамма эмоций. И Маринка её поняла, раскусила…

– Да какая зазноба, Марин? По работе дела! Ты же слышала, что у нас генеральный скончался? Вот теперь ждём, пождём, думаем, кого назначат взамен. А новая метла, как известно, по новому метёт, – пытаюсь сместить её мысли в другую струю.

– Ничего, без работы не останешься, – отвечает Маринка.

– Ну, оно и понятно! Но работа работе рознь. У нас вон в Рязани пустует местечко. Меня туда звали, а я не поехал. Вот думаю, зря?

– Поезжай, – говорит, – Вместе с ней.

– Да с кем, с ней-то, Марин? Говорю же, один я живу! – выхожу из себя.

Она отбирает тарелочку с сыром. Сгребает нарезку в контейнер и ставит её в холодильник.

– Ну, да, – произносит со вздохом, – Тогда тебя обманули в магазине духов.

– Почему? – застываю.

– Потому, – обернувшись, лизнув указательный палец, она добавляет, – Подсунули тебе вместо мужского парфюма, женский!

Я подцепляю пальцами футболку на груди, подношу её к носу и нюхаю. Фиг его знает! Не чую. Наверно, принюхался? Лида не сильно усердствует. Хотя, её запах повсюду. Шампунь, например. Или этот… ну как его там?

– Так это освежитель для белья! С парфюмом, Марин, – нахожусь, – Там так и было написано на этикетке, «с ноткой парфюма». Ну, вот!

Маринка машет рукой. Отмахивается от меня, как от мухи назойливой.

– Ну, не хочешь, не верь! Должен же я как-то вещи стирать, – недовольный стою возле стенки.

– Дорофеев, мне всё равно, с кем ты живёшь. Один, не один! Ты почти свободный мужчина. И если бы не затеял эту тяжбу судебную, то уже был бы свободным совсем, – говорит благоверная.

– Я затеял, выходит? – роняю.

– Ну, не я же! – вставляет она.

Ну, вот. Мы вернулись туда, где поставили точку. Точнее, многоточие. Ещё перед тем, как нагрянули дети.

– Я, кстати, думала, – вытирает Маринка руки о кухонное полотенечко, – Эту квартиру продать. Разделить её на два. Если уж жизнь начинать, то с нуля. Как считаешь?

Услышав такое, я сглатываю. Ведь это же именно то, чего я так ждал от неё! Но почему-то сейчас, стоя лицом к лицу с ней, в одной комнате, я не могу согласиться.

– Как… продать? – уточняю, – Всю сразу?

– Нет, Борь! По частям! – Маринка едва ли не крутит пальцем у виска.

Но ведь эта квартира… Ведь в ней же росли наши дети! Вон там, их спальни остались. Дашкина и Димкина. Там их кровати стоят. Там даже их вещи остались.

Вон там, на обоях, следы от пометок о росте. Дашута у нас обозначена розовым цветом, а Димон – голубым. Там, в спальне дочки, рисунки ещё на обоях. Она их попортила в детстве, а мы не решились сменить.

Здесь, вот на этой кухне, было столько семейных торжеств. Вот и последнее – свадьба ребят. Неужели, последнее?

– Марин, – говорю я упавшим голосом, – Ты, и правда, этого хочешь?

Я вижу, как то, что желаю услышать, застыло в глазах. И кажется мне, что Маринка не хочет. И вот сейчас она скажет мне правду! Уткнётся в меня и заплачет. Но это мечты…

– Я думаю, так будет лучше, – спокойно и взвешенно отвечает она.

Чуть поразмыслив, киваю:

– Ну, раз ты так думаешь…

Решаю всё-таки ехать домой. Правда, с другим настроением! Каким-то печальным, растерянным. Ищу свои туфли в шкафу, куда спрятал их от Маркизы. Нахожу…

Один опрокинут, а кошка сидит на танкетке, глядит разноцветными глазьями так, словно смеётся надо мной. Как будто хочет сказать мне: «Дурак, неужели ты думал, что я не найду их в шкафу?».

Я опускаюсь на корточки. Беззвучно смеюсь и качаю головой. Один туфель мокрый. Уже по традиции! Что ж? В следующий раз положу их в пакет.

Глава 4. Лида

В августе мне исполняется сорок. Всю жизнь я жила с мыслью, что ничего худшего, чем просто родиться на свет, со мною уже не случится. И даже Серёга с его тумаками и пьяными драками, меня не страшил. Даже безденежье, в которое я угодила, во многом благодаря ему, не испортило веру в себя. Ни мать, с её вечным укором в мой адрес, ни все вместе взятые члены, которые были во мне за всю жизнь…

Никто, кроме Пети. Он умер во мне. Смерть была близко-близко. Я ощутила её своей кожей. Я ощущаю её до сих пор…

Ночью, днём, когда бы то ни было, стоит подумать о нём, как я вижу глаза, устремлённые ввысь. Его омертвевшие губы, которые я целовала. Ладони, безвольно висящие. А ведь они только что обнимали меня!

Мне кажется, я до последнего не могла поверить в то, что он умер. Потому мне казалось преступным уехать, оставить его там лежать. И только потом, во время его погребения… Гроб был открытым. Я увидела Петю таким, ужё мёртвым. Уже окончательно мёртвым. И только тогда отпустила его.

«Лидочка», – слышу его жаркий шепот. Я до сих пор его слышу! И до сих пор ощущаю в себе. Боже мой! Я теперь не могу наслаждаться всем тем, чем ещё накануне могла и хотела. Как рассказать обо всём? И кому? Дорофееву?

У меня такое ощущение, что Боре вообще наплевать. Ну, подумаешь, умер гендир! Его больше волнует карьера. А то, что живой человек был, и умер – пустое, не стоит внимания.

Может быть, я была слишком близка с Егорычем? Не знаю! Но только сейчас мне так стыдно за то, что его обзывала. За то, что считала его «жирной тушей», моржом, тараканом усатым и прочее! И теперь, когда его уже нет, я вспоминаю о нём только лучшее. То, как смеялся, шутил. То, как, бывало, сграбастав объятия, дышит мне в волосы, греет руками. Забавный он был, добрый очень, почти как родной.

Я вытираю слезу со щеки. Попрощаться хотела! Даже представила, дура, уже, как целую его ледяной, твёрдый лоб. Хорошо, что опомнилась. Было бы странно, поступи я так у всех на виду. Лизавете Андреевне позволено. Она официально – вдова. У неё будет память, есть дети. У меня – только деньги от Пети. И чувство вины перед ним.

– Тётенька, а можно мы покачаемся? – подходит девчонка. Их двое. Одна побойчее. И обе сидят в ожидании, когда я освобожу им качели.

Думаю: «Зря я спираль не убрала. Вот был бы ребёнок от Пети, частица его самого…».

– В соседнем дворе есть другая качеля! – бросаю в их адрес.

А та, что рискнула спросить, произносит:

– Вот ты туда и иди! А это – наш двор!

– Это кто тебе такую глупость сказал? Или тут написано где-то, что он твой? – берусь я спорить с козявкой.

Она усмехается:

– Ты развалишь её, она детская!

– Да мы с тобой весим примерно одинаково, – говорю, окинув взглядом этот «пирожок на ножках».

От злости девчонка краснеет. И, подбежав, принимается виснуть на рейке, которая держит сидение.

– А ну, уходи! – кричит мне на ухо.

– Отцепись, гадость мелкая! – щекочу я её, умудряясь столкнуть.

Девочка падает вниз, ударяясь коленкой. Но не рыдает, а, зачерпнув пригоршней песок, бросает в меня. Благо, я успеваю увернуться!

– Ах, ты…

– А, ну, пошла отсюда! – кричит мерзость мохнатая.

Хорошо всё-таки, что у меня спиралька стоит. А то родилась бы такая! И что с ней потом?

– А я-то думаю, что за шум-гам во дворе? – слышу знакомый надтреснутый голос.

Мать с пакетом в руках стоит на проезжей части возле детской площадки. И смотрит на меня осуждающе.

– Чего детям кататься мешаешь? Дылда стоеросовая! – сыплет она комплиментами.

«Ну, началось», – думаю я.

– А ну, зад поднимай, не для тебя мастерили! – продолжает главенствовать мать.

Девчонки собрались на лавке, хихикают, глядя в мой адрес. Могла бы ей крикнуть в ответ: «Отвали». Но ведь знаю, продолжит…

Потому поднимаюсь. Но напоследок бросаю той девочке, что отбирала качелю:

– Меньше сладкого ешь! В твоём возрасте жирной быть стыдно!

– А в твоём ещё стыднее! – кричит она в спину.

Обернувшись, я вижу, как обе они показывают мне языки. С трудом удержавшись, чтобы не показать им свой, я иду в направлении подъезда. Захожу в него первой. Мать медленно тащится вверх. Возмущается:

– Хоть пакет помогла донести!

– Ты же сама их таскаешь обычно? Чего там, в пакете, жратва? – перегнувшись через перилла, бросаю.

Она поднимает глаза, остановившись, чтобы передохнуть между этажами:

– И не стыдно тебе, с детворой кочевряжиться?

– Стыдно, у кого видно, – бурчу себе под нос, а сама поправляю бельё.

В квартире пахнет Демидом. Его юношеским потом, его лосьоном после бритья. И я понимаю, как сильно скучала.

– А Дёмка скоро придёт? – уточняю у матери.

– Кто ж его знает, – вздыхает она, ставя пакеты на кухонный пол, – Он мне не докладывает!

Я обхожу нашу двушку с «дозором». Вдруг вижу коробку в углу. Надпись на ней «Тимофей» повествует о многом. Не такое уж частое имя! По крайней мере, на моей памяти был только один Тимофей.

– Мам! – возникаю на кухне, – А что это там, в уголке?

Мать, рассовав любимые Дёмкины лакомства, в холодильник и ящики, выпрямляется, хмурит лицо:

– А! Коробка, имеешь ввиду?

Я киваю.

– Так это тебе бандероль, от отца, – добавляет она.

Я смотрю вопросительно. Мы с ним виделись в последний раз ещё лет двадцать назад. Не скажу, что я сильно скучала! Насколько я знаю, и он не скучал.

– И с чего бы вдруг? – произношу.

Мать бросает:

– Так помер недавно! Его эта «пихта» прислала с курьером. Говорит, это он попросил, – называет мать «пихтой» любовницу папы, точнее, вторую жену.

Слюна, накопившись во рту, вынуждает меня сглотнуть. Я не сразу могу ей ответить:

– Он… умер?

– От рака, – продолжает мать нехотя, попутно перебирая запасы в шкафу, – Рак лёгкого был у него.

– Как давно? – уточняю, не чувствуя пол под ногами.

– Помер-то? – хмыкает мама, – Да где-то, месяц назад, насколько я поняла.

Взгляд мой туманится. Словно поволокой застилают его позабытые кадры из прошлого. Вот, папа с мамой кричат друг ну друга. Вот, папа уходит, сказав на прощание, что с мамой мне будет лучше, чем с ним. Вот, мама рыдает на кухне, и курит. А после – кричит на меня! Вот, он оставил подарок под дверью, а сам не пришёл. А ведь я так ждала…

Я наверно, его не простила за то, что оставил! Хотела жить с ним. И злилась на мать, обвиняя её подсознательно. А она тоже злилась, винила меня. Вот так мы и жили все годы.

– Ну, ты чего ещё? – слышу её возмущённое. И вдруг понимаю, что плачу. Накопилось, видимо? Причём, без всхлипов, а просто – потоком сплошным по щекам…

Закрываю глаза, не пытаюсь их вытереть. Тихо шепчу:

– Человек умер, мам.

– Да…, – машет мама рукой, и как в фильме, бросает, – Да разве то был человек? Совершенно не жалко!

Однако, усевшись за стол, замирает. И я, спустя пару минут, слышу всхлип. Вижу слёзы у мамы. Не верю глазам! Она плачет?

– Ты плачешь? – смотрю на неё вопросительно.

– Я? Да ещё не хватало! – смеётся она, маскируя дрожание в голосе. А потом вынимает бутыль.

Увидев слегка мутноватую жидкость, машу головой. Знаю, у них тут живёт самогонщица Варя. К ней ходят за пойлом со всех концов света, точнее, двора. Ну, а маме она так вручает, «по дружбе».

– За упокой что ли, выпить положено? – произносит она в пустоту.

Я молчу. Мама ставит две рюмки на стол. Быстро делает несколько бутеров: сыр, колбаса, чёрный хлеб. По-старинке. По скромному.

Первую пьём за отца.

– Пусть земля ему пухом! – говорит мама. Я молчаливо поддерживаю. Провожаю его на тот свет. А потом провожаю Егорыча.

Когда за окном темнеет, мы с матерью «вдарились в воспоминания». Половины бутылочки как не бывало! А хорошо зашла, мягонько…

– Помню, крррасивый был, сволочь! – качается мама, держа бутерброд на весу. И, взглянув, добавляет, – Хоть внешность взяла от него, и то ладно! А то бы дурная была, как отец, и такая же страшная, как мать.

– Мам, ты не страшная! – принимаюсь я спорить, – У тебя своирабра… Сво-е-об-раз-ная внешность!

Мама хохочет сухим, хриплым смехом. Меня удивляет смеющийся рот. «А ведь она может быть и красивой», – думаю я. Вот накрасить её, переодеть, причесать. И лет десять как не бывало!

– Я бы даже сказала, списыфищеская, – формулирует она с большим трудом.

Теперь уже обе смеёмся. И пьём, наплевав на своё состояние.

После – душа просит музыки. Мама, качнувшись, тихонечко тянет:

– Ой, миииленькииий ты мооой,

Возьмииии меняяааа с собоооой,

Тааам, в краююю далёкооом,

Буду тебе женоооой…

Я, подоткнув рукой щёку, вспоминаю слова и пою:

– Мииилая мояяяааа,

Взяяааал бы я тебяааа,

Но тааам в краю далёокомм,

Есть у меняааа женааа…

Вот в таком состоянии нас и находит Демид, когда возвращается ночью с прогулки. Войдя на кухню и оценив наш скромный «дамский набор», он глядит на бабулю, затем на меня.

– Вы чего? – наконец, изрекает.

– Ой, сына моя пришла! – я тянусь к нему, – Вот он, мой самый любимый мужчина! Демидушка мой! Правда же, он красивый, мам, скажи?

Бабка, уже окончательно захмелевшая, смотрит на внука с таким удовольствием, будто голодный глядит на кусок колбасы.

– Хорош парень вырос, хорош!

– Вы чего? Мам, ба? Вы чё, выдули весь самогон? – он берёт бутылку, в которой осталось на дне всего пару глотков.

– Ну, а што? – удивляется бабка.

Я тоже спешу удивиться, но слова не идут. Застревают во рту…

– Прекращайте алкашить, понятно? Ещё раз увижу! – грозит пальцем каждой из нас, выливая остатки спиртного в раковину.

– Строгий! – смотрю я на мать.

– Эт он в бабку! В меня! – тычет она в себя пальцем.

Я понимаю, с большим опозданием, что ехать домой не смогу. Правда, я дома! И это тоже я понимаю, вдруг, только сейчас. Не смогу я поехать к Борису сегодня. Но нужно ведь что-то сказать, позвонить, объясниться…

На нетвёрдых ногах я бреду в коридор. И пытаюсь найти свой смартфон в куче разных вещей, что лежат в моей сумочке.

– Мам, ты куда, в таком виде? – берёт меня сын за плечо.

– Я хощу дядю Борю набрать, – говорю, вынимая свой гаджет.

Демид смотрит с укором:

– Давай, лучше я? – отнимает смартфон.

– Ты? – удивляюсь я, глядя на сына.

И тащусь вслед за ним в его комнату, где он звонит Дорофееву. Только сил устоять на ногах уже нет. Я валюсь на постель вниз лицом, утопаю в подушке. Понимаю, что если хоть немного пошевелюсь, даже попробую перевернуться на бок, то меня немедленно вырвет. Ох, нельзя столько пить! Но зато полегчало. И папа забылся, и Петя забылся. А помнится только одно. Нужно ровно лежать и скорее заснуть. А иначе…

– Да, дядь Борь! Это я. Она здесь… Ну, они с бабушкой выпили. Я не знаю, зачем! Да, лежит. Бесполезно! Она завтра вас наберёт… Хорошо. Хорошо… Ладно, сделаю.

Краем глаза я вижу, как сын, выбрав ракурс, очевидно, снимает меня на смартфон. Представляю, как выгляжу прямо сейчас! Я лежу в неестественной позе поверх одеяла, в одежде…

– Де-е-ем, ну не надо! – издаю тихий стон.

– Дядя Боря просил, – объясняется сын. Сделав снимок, он шлёт его Боре. Вот чёрт! Это лучше, конечно, чем, если бы я возвратилась к Борису такая. И мне где-то даже приятно, что он как и раньше, ревнует меня. Только я не ревную! Мне в целом плевать. Меня радует то, что я дома.