Текст книги "Малыш пропал"

Автор книги: Марганита Ласки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

– А теперь, – весело предложил Пьер, – не выпить ли нам?

Глава четвертая

– Хорошая мысль, – сказал Хилари. – Вы знаете какое-нибудь тихое местечко… где мы могли бы все обсудить?

– Это потом, – сказал Пьер, поторапливая Хилари. – А пока я хотел бы повести вас в один маленький бар. Кое-кто из моих друзей часто заглядывает туда, и с одним-двумя я хотел бы вас познакомить.

Хилари в замешательстве позволил Пьеру увлечь себя за ним. Разумеется, было бы лучше высказать все сейчас, говорил он себе, пока мы еще подобающим образом настроены. Не мог он понять, почему отношение Пьера вдруг так изменилось и бережная нежность, с которой он обращался к мадам Кийбёф, уступила место столь явной веселости. Впервые с тех пор, как они познакомились, он не испытывал ни малейшего расположения к Пьеру.

Но десять минут спустя, потягивая перно в маленьком баре близ церкви Сен-Сюльпис, он начисто забыл про мадам Кийбёф и обветшалый кукольный домик. Когда они пришли, друзья Пьера были уже там. Эдуард Ренье, редактор одного из наиболее уважаемых литературных ежемесячников, которых издавалось бессчетное множество. Приземистая, широкая в плечах женщина с сильным беспокойным лицом – по словам Пьера, еще недавно она преданно, с полной отдачей участвовала в Сопротивлении, а теперь осталась без дела и совершенно растеряна. Молодой, аристократической наружности химик-исследователь и неряшливый черноволосый человек, пишущий политические передовицы для какой-то левой ежедневной газеты.

С этими людьми Хилари сразу же и с облегчением почувствовал себя как дома.

Это были его собратья, его избранное общество. В какую страну ему ни случалось попасть, круг подобных людей рано или поздно непременно обнаруживался, и тогда он оказывался среди своих. Все они оказывались вместе по собственному выбору; у всех у них были схожие дома; можно войти в комнату любого из них в Праге или Будапеште, в Париже или Лондоне, и, оглядывая бледно окрашенные стены, тяжелые тканые занавеси, большое потертое кресло, забавную фарфоровую фигурку на каминной полке, вы понимали: это комната европейского интеллигента определенного поколения, который придерживается определенных, вполне знакомых вам взглядов. В каждой такой комнате на стеллаже стояли одни и те же книги, и благодаря этому, когда вам случалось где-то повстречаться, тотчас завязывался разговор о множестве предметов, интересных вам всем. Уже не приходилось беседовать о погоде, старательно искать общих знакомых или вытаскивать фотографии своих детей: раз принадлежность к одному кругу установлена, никаких преград не существовало.

Друзья Пьера все были наслышаны о Хилари. Они рады «наконец-то» с ним познакомиться, говорили они, словно он был тем самым другом их общего знакомого, о котором давно шла речь. У них были к нему вопросы, обоснованные и интересные, и его мнение могло оказаться конструктивно полезным. Накопились и у него вопросы, и мнения этих людей в свою очередь могли стать ответами, которых он искал. И, когда Пьер наконец повел Хилари обедать, Эдуард Ренье и женщина, которую все звали Бобби, пошли с ними. Они обедали поблизости в маленьком, темном, запущенном ресторанчике, которым заправлял, конечно же, участник Сопротивления – как и любой знакомый Пьера, о ком он заводил речь. Столы были покрыты американскими скатертями в пятнах, стулья – темного грубого дерева; не видно никаких попыток сделать ресторан привлекательным для случайного посетителя, которому в надежде пообедать вздумалось бы открыть дверь и заглянуть туда.

Но в этой запущенной комнатушке Хилари провел два таких счастливых часа, каких не было в его жизни с тех самых пор, как он покинул Париж.

Начать с того, что еда была неправдоподобно роскошная. Белый хлеб, большущие кровавые бифштексы в 2,5 сантиметра толщиной, в придачу масло. Меренги со взбитыми сливками, выдержанный бри, превосходное красное вино, изысканный арманьяк. Когда-то – но как же давно! – Хилари знал толк в пище. Он обращался со своим нёбом, как с драгоценным инструментом удовольствия, и баловал его изысками, ведомыми лишь посвященным. Но было это в столь далекие времена, что те ощущения выветрились у него из памяти.

Уже столько лет еда была скучной регулярной необходимостью и, если говорить об удовольствии, доставляла еще меньше радости, чем действия кишечника, ради которых она и существует.

И так случилось, что стоило пробудиться вкусовым луковицам, о которых Хилари начисто забыл, как тотчас проснулась чувственная память о прошлых удовольствиях. Он вспомнил запах жарких трав Прованса, и запах дорогих духов, исходящий от женщин в хороших ресторанах, и смолистый запах вина, которое пил в Греции. Вспомнил стрекот цикад жаркими вечерами на юге, и песни цыган, которые слышал в Хортобаджи, и шум голосов на рыночных площадях Италии. Увидел, как въяве, осиянные солнцем черные дороги Франции, и творимый на них мираж осиянных вод, и зубчатую цепь высоких гор на фоне освещенного синего неба. Он забыл, что в прошлом, когда все это было ему дано, ему даны были также молодость, и свобода, и предвоенный мир; он понимал лишь, что в предстоящей жизни вдруг обнаружились возможности для радостей, которые он совершенно не принимал в расчет, когда размышлял о ней.

За кофе и бренди беседа приняла практический оборот. Не напишет ли Хилари статью о работе английских поэтов-эмигрантов во время войны, спросил Эдуард Ренье. Не приедет ли немного погодя, чтобы прочесть несколько лекций об английской литературе? Его имя хорошо известно молодым писателям Франции; Ренье мог бы пообещать ему большие и интересные аудитории. Хилари, в свою очередь, предложил, чтобы Ренье прислал ему статьи о французских писателях-коллаборационистах. Заговорили о художниках Франции и Англии, и теперь оживленно и с пониманием разговор поддержала Бобби. Речь шла о спонтанном ренессансе декоративного искусства в Италии, обсуждали его исторические и социологические последствия. Все это время Пьер молча сидел, откинувшись на спинку стула, и благожелательно улыбался. Казалось, нет никакой необходимости втягивать его в беседу. Милый Пьер, он не интеллектуал, подобная беседа мало что значит для него, промелькнуло в голове у Хилари, и в своей мимолетной презрительной жалости он не оценил по достоинству умение Пьера разбираться в людях, благодаря которому он выбрал среди своих знакомых именно этих двух и пригласил их пообедать с Хилари.

Потом до него дошло, что Ренье и Бобби любовники. Он заметил, что Бобби пожирает взглядом обросшие черными волосами руки Ренье, а тот принимает ее близкое соседство без малейшего напряжения. Постепенно его бездумное наслаждение этим вечером превратилось в ностальгическую романтическую печаль, при которой мы легко принимаемся рыдать, не из-за нас самих и нашего нынешнего горя, но из-за нашей более серьезной трагедии в нашем трагическом мире.

– Нам пора двигать, – сказал Пьер безо всяких объяснений и извинений. Он уже так чутко улавливал настроения Хилари, как мать настроения своего единственного ребенка. Когда они вышли из ресторана, он сказал: – Боюсь, я оказался невнимателен. Наверно, у вас тут старые друзья, с которыми вы хотели бы повидаться?

– Нет, – резко ответил Хилари.

В их с Лайзой жизни в Париже не было друзей, которых он мог бы надеяться увидеть все еще, после войны и оккупации, наверняка обитающими у себя дома. Прежде, живя тут, он думал, будто полностью слился с Францией и с жизнью французов. Теперь осознал, что все тогдашние его знакомые были такие же, как он, эмигранты, интеллектуалы-экспатрианты – англичане, поляки, американцы, немцы, – и война разметала их во все стороны.

– Тогда мы пойдем посидим в «Café de la Paix», – решительно сказал Пьер. – Вы иностранный турист, а я всегда знаю, что требуется иностранному туристу.

Выбор был отличный. Подле них кружил шумный человеческий водоворот. За соседним столиком бородатый мужчина подхватил белокурую проституточку; две смуглые, безукоризненно ухоженные дамы играли в привычную игру с двумя своими безукоризненными кавалерами. Недавнюю задумчивость Хилари как рукой сняло, он с жадным вниманием глядел по сторонам.

Только тогда Пьер спросил:

– Что вы скажете о рассказе мадам Кийбёф?

«Я привык задавать вопросы», – сказал как-то Пьер, но Хилари этого не помнил. Он не сознавал, что благодаря тому, как Пьер задумал и организовал для него сегодняшний вечер, он испытал катарсис и потому мог теперь без напряжения или глубоко укоренившегося нежелания обсуждать то, о чем тот его спрашивал. Он спросил Пьера о том, что его озадачивало:

– Почему вы так добивались, было ли на ребенке пальто?

Пьер вздохнул.

– Консьержка Жанны сумела довольно подробно описать пальто, в котором был мальчик, когда Жанна его уводила. Если бы мадам Кийбёф видела то же пальто, это было бы решающим доказательством.

– А так, как сейчас?

– Я думаю, это ваш мальчик, – твердо сказал Пьер.

Когда они уходили от мадам Кийбёф, Хилари был убежден, что, рассказывая ему о малыше Бубу, она рассказывала о его собственном ребенке. Теперь его убежденность начали затмевать рациональные возражения.

– Бесспорного доказательства, что это он, не существует, – сказал он.

– Да, – согласился Пьер. – Но есть очень большая степень вероятности. Мы знаем, Жанна была знакома с кюре. По-видимому, ей было известно, что он уже помещал других детей в безопасные места, и когда она поняла, что дальше держать мальчика у себя опасно, а на его устройство остается совсем мало времени, она, естественно, обратилась к кюре. Время примерно совпадает.

Мадам Кийбёф не очень уверена, когда именно забрала ребенка, но по тому, что она говорит, это было за неделю-две до Рождества. Ну вот, Жанну арестовали десятого декабря, и если предположить, что ребенок пробыл у кюре неделю до того, как старуха его забрала, так оно в общем и выходит. И еще одно: я попросил сделать анализ крови ребенка, и его группа крови совпадает с вашей. Согласен, это не решающее доказательство, но вместе со всем остальным заставляет очень серьезно задуматься.

– Слишком многое неясно, – упрямо возразил Хилари. – Например, вопрос о пальто. Не забудьте, была середина зимы. Мы знаем, когда Жанна уводила моего ребенка, он определенно был в пальто, – почему же в холодное время кюре отправил его из дому без пальто?

– Мне приходит на ум множество причин, – сказал Пьер. – Возможно, кюре подумал, что пальто мог бы опознать кто-то, кто видел ребенка с Жанной, и, если гестапо искало его, это вполне могло случиться. Возможно, мальчик попал под дождь и пальто намокло – не наденешь. Или, и это скорее всего, когда кюре дал мальчику транквилизатор, чтобы он не плакал и не шумел, он был без пальто, а потом, попозже, пришла мадам Кийбёф, и кюре просто забыл про пальто – он ведь старый был. Помните, первый ребенок, которого она взяла у кюре, был в одной только ночной рубашонке, а нужную одежду приносили, когда детишек у нее забирали.

– Все это вполне правдоподобно, – нехотя согласился Хилари. Ему почему-то отчаянно хотелось спорить со своей недавней уверенностью, что это его сын. – Беда в том, что хотя, он, может быть, и мой мальчик, но также может быть, что не мой. Мне приходит на ум столько других вероятностей. Например, кюре мог переправлять таких детей не только через мадам Кийбёф, у него могли быть и другие контакты. Потом, мы ведь не знаем наверняка, что Жанна отвела моего мальчика к кюре. Она могла отвести его совсем в другое место. Он даже мог попасть в руки гестапо и, быть может, умер в одном из тех поездов, о которых вы рассказывали, или превратился в счастливого представителя нордической расы в каком-нибудь немецком семействе. Вам это не приходило в голову? – вызывающе прибавил он.

Пьер терпеливо вздохнул.

– Конечно, приходило. Но если что-то такое и случилось, вы никогда этого не узнаете и никогда его не найдете. Единственное, из чего мы можем исходить, что в руки гестапо он не попал. Лично я уверен, что не попал. Жанна отлично знала свое дело, и уж если она повела мальчика в безопасное место, значит, место и впрямь было безопасное.

– И все-таки уверены вы быть не можете.

– Не могу.

– Даже если исходить из того, что он, безусловно, во Франции, – продолжал спорить Хилари, – не хочу я предъявлять права на этого ребенка, а вдруг потом где-то еще найдется мой собственный.

– Не будет этого, – сказал Пьер. – Уверяю вас. Поверьте мне, Хилари, если этот мальчик не ваш, своего вам не найти.

Если только я смогу этому помешать, прибавил он мысленно. Через него никогда Хилари не узнает о мальчике, который гримасничает и распускает слюни в сумасшедшем доме в Туре и по датам, анализам крови и по всему прочему, что о нем известно, может быть сыном Хилари. Не расскажет и о другом мальчике, единственном утешении пары, живущей близ Лиона; их двух сыновей поймали гестаповцы, и они умерли под пытками. Если малыш Бубу, который прошел такими извилистыми путями, что теперь уже никому не дано их проследить, не сын Хилари, значит, его сын навсегда так и останется ненайденным. Пьер представил себе уверенно счастливое лицо одного ребенка, слабоумное слюнявое лицо другого и отогнал их от себя. Он искренне верил, что из всех трех детей тем, кого они ищут, скорее всего может быть малыш Бубу.

– Вы сами видели этого ребенка? – спросил Хилари.

– Нет. Я думал, вы захотите, чтобы мы завтра поехали в А…

– Если бы только я мог быть уверен, – сказал Хилари.

– По-моему, единственная возможность увериться – поехать и самому посмотреть на мальчика. Что касается меня, я очень верю в инстинкт. Если он и вправду ваш сын, вы это почувствуете, как только глянете на него. И даже если инстинкт вас подведет, – а это с ним бывает, когда мы чересчур цивилизованны, чересчур интеллектуальны, – остается еще возможность обнаружить бесспорные доказательства, которые собрать можете только вы. Вы знаете вашу семью: может быть, вы заметите у него какие-то повадки, свойственные исключительно вашей матери, или он окажется похож на фотографии вашего дяди в его возрасте. И не только это: если вы познакомитесь с мальчиком и немного с ним поговорите, он может вспомнить что-нибудь о своей прошлой жизни и окружении – такое, что, кроме вас, никому ничего не скажет.

– В ваших словах много правды, – согласился Хилари, – но я сильно сомневаюсь, чтоб он способен был что-то вспомнить. Когда мальчика забрали, ему было всего два с половиной года, а теперь ему пять с лишним. В маленьких детях я плохо разбираюсь, но вот сам я совсем не помню, что со мной происходило до трех лет.

– Но вы взрослый, – возразил Пьер, – и сейчас вы не знаете, что помнили, когда вам было пять.

– Верно, – задумчиво сказал Хилари. Допустим, Пьер прав, и, увидев этого мальчика, он каким-то образом поймет, его это сын или нет; и тут же у него в голове промелькнула мысль: если Пьер будет с ним, он не сумеет отвергнуть ребенка. По-новому, с опаской взглянул он на Пьера – он осознал, что тот как-никак может оказаться его противником.

– Скажите, что вы собираетесь делать с ребенком, если он действительно ваш сын? – каким-то совсем другим голосом спросил Пьер. – Вам есть куда его взять, или у вас по-прежнему нет собственного пристанища?

– Пристанище есть, меня на прошлой неделе демобилизовали, – ответил Хилари, – но все равно я не очень понимаю, что стану делать с ребенком. Сейчас мы с Томасом снимаем квартиру в довольно красивом доме неподалеку от Риджент-парка – Томас мой друг, мы жили с ним вместе в Париже до того, как я женился, – но в такой квартире ребенка держать не станешь. – Хилари с удовольствием представил красивый небольшой дом, в котором они сняли квартиру, книги, граммофонные пластинки, уединенность, одиночество. Жизнь, конечно же, без всяких треволнений, ведь они с Томасом всегда спокойно и с уважением относились к успехам друг друга… Даже подумать невозможно, чтобы в это убежище вторгся ребенок. – Кроме того, за ним некому ухаживать, – прибавил он.

– А как насчет вашей матери? – предложил Пьер. – Опыт говорит, бабушки обычно еще как хотят заботиться о детях сына.

– Боюсь, тут это не получится. Мы с матерью не очень ладим. – Хилари был глубоко оскорблен предложением Пьера. Он и вообразить не мог, что с каким-либо ребенком, воспитанным его матерью, можно когда-либо обрести счастье.

Он вздрогнул, с подлинным ужасом представив, что его по рукам и ногам связывают обывательские путы.

– Простите, Хилари, если я назойлив, – сказал Пьер. – Но вы не подумывали о том, чтобы опять жениться?

Хилари поднял пепельницу и снова ее опустил как раз посредине между их стаканами.

– Подумывал, – намеренно без всякого выражения ответил он, но так жаждал, чтоб его утешили, что почти тотчас спросил нетерпеливо и испуганно: – Вы не против, если я расскажу вам об этом?

– Буду рад, – ответил Пьер.

– Ее зовут Джойс. Мы познакомились во время войны – она была пресс-атташе при моем полковнике. Уже побывала замужем за одним журналистом, вышла за него совсем еще девчонкой, как только окончила Оксфорд. Вероятно, брак оказался неудачный, во всяком случае она очень скоро получила развод. Ей двадцать восемь.

– Чем она теперь занимается? – спросил Пьер. Он считал, что когда речь идет об англичанке, которая училась в Оксфорде и сейчас не замужем, это уместный вопрос.

– Работает на Би-Би-Си, – ответил Хилари. – Получила очень хорошую работу.

– А сама она какая?

– Очень мила, – восхищенно и вместе с тем презрительно сказал Хилари. – Она разумная, хорошо образованна, толковая, хорошая, добрая. Каждую неделю читает «-Нью Стейтсмен» и со знанием дела интересуется политикой. И еще влюблена в меня.

– Но все это замечательно, – сказал Пьер, испытывая в душе невероятное облегченье. – Представляю, какая счастливая жизнь может быть у вас с ней.

– Каждый бы так подумал, не правда ли? – с горечью согласился Хилари.

– Говорю вам прямо, Хилари, я не понимаю, – резко сказал Пьер. – Что в будущем браке с Джойс может быть такого, что, кажется, так вам неприятно?

Хилари опять поднял пепельницу, поставил было ее туда, сюда. И, все еще не выпуская ее из рук, тихонько проговорил:

– Три года назад вы пришли и сказали, что Джон пропал. – Он помолчал с минуту, потом, все еще не поднимая глаз от стола, прошептал: – Как раз перед вашим приходом я так мечтал, чтобы он оказался со мной. Было Рождество, помните? У нас стояла елка, я смотрел на нее и думал о мальчике… не могу вам сказать, как мне недоставало его тогда.

Едва он начал объяснять, он уже не в силах был остановиться. Даже если будет ясно, что он объясняет не другу, а недругу, поток слов уже не удержать.

– Это было дважды, – сказал он, – дважды за год. Сперва не стало Лайзы, и это была мука… вы-то знаете, какая это была мука, – сказал он осуждающе, вдруг подняв глаза на Пьера. Потом опять уставился на пепельницу, все продолжал бесцельно водить ею по столу. – Когда не стало Лайзы, можно было надеяться, что рано или поздно я вновь обрету немного тепла и покоя, ведь мальчик жив. Он был наш с Лайзой, частица нас обоих, нечто, сотворенное благодаря единственной защите, которая была дана мне в жизни. Потом вы сказали, что мальчика тоже нет, и у меня не осталось ничего впереди – ни тепла, ни любви, совсем ничего.

– У меня было три года, чтобы разучиться что-либо чувствовать, – с отчаянием сказал он. – Не мог я последовать вашему совету – представить, как умирала Лайза, не мог я об этом думать. Не мог думать и о том, что происходило с мальчиком, как он пытался понять, что с ним случилось, не мог представить, как жестоко могли с ним обойтись, как одинок он был… – Хилари обратил на Пьера страдальческий взгляд. – Не в силах я был об этом думать, Пьер, – признался он. – И теперь не хочу об этом думать.

– Но, может быть, все это уже позади, – мягко сказал Пьер. – Может быть, мальчик нашелся.

– Слишком поздно, – безжизненным голосом сказал Хилари. – Я уже больше не хочу ничего чувствовать. До того, как я познакомился с Лайзой, я никогда не испытывал ничего похожего на нежность или любовь. Моя мать… – Он не договорил и начал снова: – Мне казалось, я никогда не смогу почувствовать ничего подобного, а потом встретил Лайзу, и вы знаете, как счастливы мы были, как это было замечательно. Когда вы ушли, я подумал: лучше бы мне никогда не быть счастливым, никогда не знать ни нежности, ни любви, ни всего другого, чем все это узнать и потерять.

– Если вы обретете мальчика, вы и все остальное опять обретете, – мягко сказал Пьер.

– Не нужно мне это, – решительно заявил Хилари. Он наговорил уже куда больше, чем намеревался, но замолчать не мог. – Обойдусь и так. Не перенес бы я новых страданий, уж лучше вообще ничего не чувствовать. Детей я, в сущности, не люблю, они мне неинтересны. Прежде я думал, что мое собственное дитя сделает меня счастливым, но теперь это уже не так, я знаю. Теперь мне нечего дать моему ребенку, нечего дать Джойс. Мне нужно только, чтобы меня оставили в покое – не заставляли меня снова страдать.

– Бедный малыш, – со вздохом сказал Пьер.

До Хилари не сразу дошло, что Пьер сочувствует не ему, а пропавшему ребенку. Это невозможно было вынести. Втайне он знал, что позволил себе так разговаривать, чтобы под конец Пьер сочувствовал одному ему, а когда оказалось, что это не так, его растущая неприязнь к Пьеру обратилась в гнев.

Без всякого перехода он спросил:

– Скажите, как это вы ухитряетесь выглядеть таким довольным и уверенным в себе?

Пьер не занимался самоанализом. Он предпочитал обобщать события жизни, а не копаться в себе.

– Я выгляжу очень довольным и уверенным? – удивленно подняв брови, спросил он.

– Да, именно, – беспощадно сказал Хилари. – И почему вы, а не я? В конце концов, мы оба… – Он запнулся, подыскивая слово, потом с радостью нашел: – Нам обоим наставила рога смерть.

– Это верно, – согласился Пьер, с уважением прислушиваясь. Он помолчал, потом предположил: – Наверно, не в моей натуре жить прошлым.

Пришлось Хилари продолжить:

– Вы снова влюбились?

– Ну нет, похоже, это тоже не в моей натуре. – И прибавил: – Не подумайте, будто я хочу сказать, что чуждаюсь женщин. Нет, просто, похоже, та сторона моей жизни исчерпана, не осталось у меня больше никаких возможностей для нового чувства.

Теперь Хилари глубоко, отчаянно позавидовал Пьеру. Он и сам не сторонился женщин. Провел как-то субботу-воскресенье с Роз, местной проституткой в гарнизонном городке, куда был послан на курсы; трудных три месяца состоял в связи с крошкой Хиди, маленькой беженкой из Вены. Ему никогда не удавалось непреднамеренно и радостно переспать с женщиной, если он ее желал. Несмотря на сознательное решение не ждать ничего, кроме сексуального удовлетворения, он бессознательно всегда искал в сексуальной близости некий не поддающийся объяснению необыкновенный покой, никогда его не находил и оттого всегда оставался неудовлетворен и разочарован. Он спросил Пьера:

– Отчего же тогда вы так радостны? – спросил резко, гневно, словно готов был вырвать у него ответ.

– Наверно, оттого, что нашел, ради чего стоит жить.

– И что же это?

– Последние пять лет я никогда не знал, то ли я герой, то ли предатель, – сказал Пьер. – Теперь, наконец, хочу надеяться, что я патриот. Я присоединился к генералу де Голлю.

С огромным облегченьем Хилари позволил этому единственному ответу полностью разрушить чувство дружбы и признательности, которое питал к Пьеру. Теперь он мог считать, что его обвели вокруг пальца, обманули.

«Этот фашист», – сказал он про себя, ибо, по его понятиям, генерал де Голль был не заслуживающей доверия личностью, он неизменно пребывал по ту сторону границы нравственности. Никому из того круга людей, к которому причислял себя Хилари, и в голову не приходило, что можно придерживаться иного мнения. Раз Пьер думает иначе, значит, он не принадлежит к этому кругу и потому неприемлем для Хилари.

Симпатия, которую они испытывали друг к другу, возникла из ложных предположений. Хилари воспринял Пьера как человека, слепленного из одного с ним теста, и непоправимо ошибся. Теперь он с восторгом осознал, что свободен от Пьера, может решать все один.

В это мгновенье он так бесповоротно отверг Пьера, что больше не мог даже удостоить его чести всерьез ему возражать. Вместо этого он сказал куда любезнее, чем прежде:

– Как интересно. – И потом, зевнув, продолжал: – Что ж, я, пожалуй, двинусь обратно в отель.

Пьер почувствовал его отчужденье, пока еще не догадываясь о причине. Он сказал встревоженно:

– Поезд в А… отходит завтра утром в десять тридцать с Северного вокзала.

– Хорошо, – сказал Хилари. Они вместе зашагали по улице Оперы. – Кстати, как называется этот приют?

– Нотр-Дам-де-ла-Питье.

– Мать-настоятельница, вероятно, все знает обо мне?

– Ну как же, – ответил Пьер, обрадовавшись, что может опять вводить Хилари в курс дела. – Когда я просил ее прислать анализ крови, я написал ей и все про вас рассказал. Она ждет нас завтра.

– Скажите, дружище, вы очень будете против, – спросил Хилари намеренно легким тоном, – если я попрошу вас позволить мне поехать одному?

– Да нет, пожалуйста, – растерянно ответил Пьер, – раз вы так хотите. – Он явно был отчаянно, глубоко разочарован.

Хилари теперь почти не сомневался, что отверг Пьера по высоконравственным политическим мотивам. Говоря ему лишь толику правды, он мог позволить себе думать, что эта его ложь во спасение.

– Понимаете, для меня было бы лучше всего, если б вы поехали со мной, но я не уверен, правильно ли это, – говорил он. – Я так уважаю ваше сужденье, что побоюсь не согласиться с ним, а случай особый, и тут жизненно важно, чтобы никто не мог повлиять на мое решение. Мне следует пройти через это самому. – А из подсознания пробилась мысль: я должен иметь возможность ускользнуть.

– Это разумно, – обреченно согласился Пьер. – Я не вправе вынуждать вас, чтобы вы способствовали искупленью моей вины.

Он понимал слишком много. Они дошли до отеля, и Хилари поспешно сказал:

– Конечно, я дам вам знать, что происходит.

– Спасибо, – сказал Пьер, но все упорствовал, словно не мог с собой совладать: – И если вам надо что-нибудь еще… если вы захотите, чтобы я приехал…

– Конечно, – повторил Хилари с той недостоверной сердечностью, какая только и возможна была для него сейчас в разговоре с Пьером. Он фашист, напомнил себе Хилари, взять его с собой значило бы замарать предстоящее мне суровое испытание.

– Тогда до свиданья, – печально сказал Пьер, спустился по ступеням и пошел прочь.