Текст книги "Малыш пропал"

Автор книги: Марганита Ласки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Хилари слушал Пьера, не давая ему понять, вникает ли в суть его слов. Когда тот кончил, он спросил:

– А другие возможности есть?.. Я имею в виду мальчика?

– Понимаете, могло и еще одно случиться, – ответил Пьер. – По нашим сведениям, немцы в каждой оккупированной стране отбирают некоторое количество детей и растят их как немцев: берут совсем маленьких, дают им другие имена и распределяют по немецким семьям. Берут, конечно, только белокурых – истинно нордического типа. – Он прервался и вопросительно посмотрел на Хилари.

– Мой мальчик был темноволосый… по крайней мере, при рождении, – сказал Хилари.

– Дети сильно меняются, – с сомнением проговорил Пьер. – А Лайза была такая белокурая.

Потом оба сидели молча, казалось, долгое, долгое время, напряжение спадало, и молчание было пронизано взаимной симпатией. Наконец Пьер поднялся, на вид уже не такой усталый, и сказал:

– Я столько обо всем этом думал – вы уж меня простите, для экономии времени я сразу выложу вам планы, которые разработал. Прежде всего я озаботился, чтобы вам сообщили, если меня убьют. Тем самым, если сообщение не поступит, знайте: когда Париж снова будет наш, я начну поиски мальчика. И как только смогу, напишу вам.

Пьер протянул руку, и Хилари задержал ее на минуту, черпая успокоение в сдержанном сочувствии, которое исходило от Пьера. Однако отнюдь не отношение к Хилари привело сюда Пьера – просто так случилось, что тот оказался связанным с его долгом перед самим собой, и, к облегчению обоих, безусловная взаимная приязнь, которую они ощущали, была не мимолетной и совсем иного рода, чем те душераздирающие чувства, что привели их друг к другу.

Хилари вернулся в гостиную, и мать спросила:

– Где же твой друг? По-моему, вежливость требовала, чтобы ты завел его на минутку сюда и представил мне, тебе не кажется?

– Ему пришлось торопиться, – ответил Хилари, взяв в руки зеленого фарфорового кролика, глянул на него безо всякого интереса и вернул на место.

– Так что же это заставило его мчаться к тебе в рождественский день? – недовольно спросила она.

– Он приехал сказать, что Джон потерян, – ответил Хилари, пристально глядя на нее, дрожа от обуявшей его жажды, чтобы она чудом обратилась в кого-то, кто успокоил бы его, только успокоил.

– Ты хочешь сказать… умер? – прошептала миссис Уэйнрайт.

Хилари все не отрывал от матери взгляда, всматривался в ее лицо. Потом с отчаянием ответил:

– Да… умер.

Часть вторая
Поиски

Глава вторая

В 1945-м, через три года после того, как малыш пропал, отец в поисках его приехал во Францию.

Сидя в обветшалом автобусе у аэропорта, Хилари удивленно спрашивал себя, куда подевалось то поразительное волнение, тот небывалый подъем духа, которые прежде он испытывал всякий раз, как приземлялся во Франции. Часто ли бывало, что в недавние годы, когда он был лишен этой возможности, он не тосковал, страстно, почти чувственно, по Франции, по ее солнцу, по обсаженным деревьями дорогам, по незабываемой городской атмосфере, с ее мягким, душистым воздухом. «De voir France, que mon cueur amer doit»[2]2
  «Увидеть Францию, которую мое сердце должно полюбить» (франц.).


[Закрыть], повторял он про себя, как часто повторял прежде, но слова утратили былую магию. Это не та Франция, какою он ее помнил, – разбомбленный аэропорт, безымянная пригородная дорога, британские военные грузовики, остановившиеся тут же. Коммивояжер, с которым он болтал в аэропорту, теперь влез в автобус. Ему, совершенно ясно, захочется сесть рядом, продолжить в чужой стране приятную английскую беседу, но Хилари человеконенавистнически положил на соседнее место свое пальто и пачку книг и газет.

– Вам есть где остановиться, когда приедем? – спросил коротышка, он стоял возле Хилари, рассчитывая, что тот пригласит его сесть, но Хилари ответил холодно:

– Я полагаю, меня встретит друг, – и взял газету. Он начинал новую жизнь, и незачем ему даже самые мимолетные прежние знакомцы; разочарованный коммивояжер постоял и прошел дальше.

Надеюсь, Пьер ждет меня, с тревогой думал Хилари. Эта Франция была ему незнакома, чуть ли не враждебна, ему было одиноко, он чувствовал себя отделенным от всех и вся. На память пришли собственные объяснения в ответ на первое, неуверенное, исполненное нетерпенья письмо Пьера, в котором тот приглашал Хилари в Париж в надежде поделиться с ним своими планами поисков. Нет, ему не удастся получить на это разрешение, пока он еще в армии, ответил Хилари. И покривил душой. Послал по просьбе Пьера результаты своего анализа крови – они могли оказаться полезны; фотографию же свою в пятилетием возрасте, которая тоже была нужна, найти не смог. Чтобы ее достать, пришлось бы ехать к матери, оправдываться, выслушивать упреки, советы, догадки – все то, чего он хотел избежать, когда солгал ей. С тех пор, как Пьер впервые написал ему, прошел почти год, и вот уже неделю назад Хилари демобилизовался и его объяснение потеряло силу; к тому же недавно Пьер написал, что надо приезжать возможно скорей, не то как бы не было поздно.

А Хилари ни в коем случае не желал, чтобы Пьер распознал его глубокое нежелание приступать к поискам.

Мальчик пропал так давно, говорил он себе. У меня было больше двух лет, чтобы стать неуязвимым для чувств. Теперь мне уже не нужна ничья помощь, успокоиться я сумел сам. Вполне могу жить своими воспоминаниями. Лишь бы никто не мешал погружаться в них – это важней всего.

Вот если бы мальчик уже нашелся, думал Хилари, я уже был бы женат на Джойс, жизнь шла бы заведенным порядком, совесть уже не мучила бы меня, былым очарованьям пришел бы конец. Но достичь этого можно, только если самому их прикончить, претерпеть муки их кончины, которая будет концом нашего с Лайзой совместного счастья. Мне не хватает мужества. Я уклоняюсь от страданий, неизбежных при расставании с прошлым. Но Пьер не должен этого знать.

Хлынул дождь, неукротимые белесые струи с шумом разбивались об окна автобуса. Было холодно. Хилари озяб, жаждал, чтобы автобус тронулся, проклинал формальности, из-за которых они задержались в Ле Бурже, где их просеивали некомпетентные чиновники.

Наконец все были в автобусе, и он рывком двинулся по дороге в Париж. Теперь в душе пробуждалось робкое волнение при появлении каждого воскрешенного в памяти ориентира – Baptêmes de l’Air[3]3
  Крещение воздухом (франц.).


[Закрыть] на обветшалой доске в поле у аэродрома, ограда, на которой вопреки переменам и завоеваниям все еще красуется выведенный крупными белыми буквами запрет, цитирующий не утратившую силу Конституцию 1875 года: «Défense d’afficher»[4]4
  «Расклейка афиш запрещается» (франц.).


[Закрыть]; шаркают по тротуарам женщины с длинными батонами под мышкой, в черных одеяниях, черных шлепанцах, черных платках, из-под которых выбиваются спутанные седые пряди. Да, все это опять знакомо – пока автобус не заскрипел мимо разбомбленной фабрики, временного моста, поверженных, ржавеющих локомотивов, и англичане в автобусе со стыдом стали перешептываться: «Неужели это наших рук дело?» и спрашивали себя, может ли сохраниться дружба между разрушителем и потерпевшим.

Дальше и дальше тарахтел автобус по узким неприбранным улицам, между грязносерых обветшалых домов, мимо переполненных витрин магазинов одежды и пустых витрин мясных лавок. «Да, вот это помню, – то и дело говорил себе Хилари. – Сейчас приедем». И всякий раз обманывался; а дальше открывался и вовсе незнакомый вид, и от непрестанного ожидания, что они сию минуту окажутся на месте, и самой поездке, и Парижу, этой маленькой закрытой столице, казалось, не будет конца.

Даже когда автобус остановился у офиса на узкой улочке в стороне от Итальянского бульвара, он не был толком уверен, где они находятся. Растерянный, он вместе со всеми вывалился из автобуса, озирался в поисках багажа, в поисках Пьера, шел, направляемый усердными чиновниками, к офису, через офис, к последней проверке, последнему контролю, к первой возможности снова говорить по-французски во Франции – объясняя, что всех денег у него сто английских фунтов и двадцать тысяч франков на аккредитиве.

Теперь наконец все позади, чиновники оставили его наедине с багажом посреди зала.

– Не взять ли нам вместе такси? – прошептал коммивояжер, подобострастно приблизившись к нему.

– Не знаю, – сказал Хилари, лихорадочно обшаривая взглядом комнату, стеклянные двери, улицу за ними. На его плечо легла рука, его окликнули по имени, и наконец они с Пьером снова стоят лицом к лицу.

– Как же хорошо! – от души сказал Пьер, и Хилари сжал его руку и, глядя на него, чувствовал, как же и вправду хорошо, что они встретились. Эти, вне всяких сомнений, отношения взаимного расположения и симпатии не имели ничего общего с обстоятельствами, в которых они родились.

– Я раздобыл фиакр, – сказал Пьер. – У вас вещей много?

– Нет, только вот этот чемодан, – ответил Хилари, подхватил застегнутый на молнию чемодан, теперь уже любезно сказал «прощайте» коротышке коммивояжеру и последовал за Пьером на улицу.

Там их ждала немыслимо ветхая пародия на наемный экипаж – изодранный серый брезентовый верх был натянут на полуразвалившийся деревянный каркас; понурив голову, стояла жалкая тощая коняга.

– Настоящие такси, можно сказать, недоступны, – извиняющимся тоном сказал Пьер, откинул брезент, чтобы Хилари мог забраться, и последовал за ним. – Мне повезло, что раздобыл его.

Ощутив странноватый затхлый запах конской гривы, Хилари отозвался:

– Страхолюдная колымага. Ей бы катить с призрачным кучером по вымышленной дороге в ад.

– Вы увидите, что, как всем призрачным кучерам, ему требуется солидный куш, – сказал Пьер. – Я думаю, вам известно, какие в Париже цены?

Хилари кивнул и попытался выглянуть из-под болтающегося брезента.

– Мы как раз пересекаем площадь Оперы, – сказал Пьер. – Я снял номер в Лувре. Пытался поместить вас в Скриб, там есть горячая вода, но вы, наверно, знаете, его заняла пресса, так что ничего не удалось. Сейчас в Париже комнаты на вес золота.

– А сами вы где живете? – спросил Хилари.

– В сущности, нигде. Просто у друзей, то здесь, то там, – неопределенно ответил Пьер.

Они пересекли площадь Пале-Рояль, и экипаж остановился перед отелем.

Это невероятно, я хожу там, где шагали немецкие завоеватели, думал Хилари, когда проходил по холлу, возносился на лифте, шел по коридорам. Портье, который так любезно предложил мне заполнить карточку, он что же – исполнял те же обязанности при немцах и кланялся безо всякой ненависти во взгляде, даже без ненависти в душе? А может быть даже, он ненавидит меня, а не немцев?

– Неужели при встрече с каждым незнакомым человеком вы не задаетесь вопросом, что он делал во время оккупации? – выпалил Хилари, обращаясь к Пьеру, едва швейцар внес его чемодан и закрыл за собой дверь.

– Еще бы, – тотчас ответил Пьер, – но машинально, ответ меня не волнует. Этот ярлык – «коллаборационист» – в качестве оскорбления мне надоел. Под немцем каждый из нас делал то, на что способен, а на что он способен, было определено задолго до их прихода.

Хилари подошел к окну, рывком распахнул его. В комнате было душно, не продохнешь, и, к его удивлению, оказалось, что батарея центрального отопления пышет жаром.

– Вы, по-моему, сказали, тут нет горячей воды, – заметил он, и Пьер отозвался сухо:

– Это просто нелепый способ использовать тот малый запас топлива, которым мы располагаем. В ванной вода ледяная, сами увидите.

– Странно, – сказал Хилари и, помолчав, снова заговорил: – Но оккупация, по крайней мере, показала каждому человеку, на что он способен. Это ведь немало – иметь возможность понять такое, вам не кажется?

– Нет, почему же? Одни поняли, что они лучше, чем думали, другие, что хуже. В нашей повседневной жизни у нас все время есть такая возможность.

– Но в обычное время мы не всегда отдаем себе в этом отчет, – возразил Хилари. Казалось, мысль эта почему-то очень важна для него. – Конечно же, оккупация, битва или что-нибудь подобное неизбежно вынуждают нас это понять – это своего рода приговор, вынесенный суровым испытанием.

– И вы этого жаждете, – мягко сказал Пьер.

Хилари вздрогнул и промолчал.

Все совсем не так, как он себе представляет, размышлял Пьер. Испытания никогда не оказываются такими, как ожидаешь. Обычно, когда те, которые ожидаешь, наконец приходят, все ясно и так, а испытания решением выпадают на твою долю совсем в других случаях. Он посмотрел на Хилари, заметил внезапную бледность вокруг рта и задумался. Неужели эти поиски стали тем испытанием, по которому тот будет выносить себе приговор? Надо понять, так ли это, сказал он себе, потом улыбнулся и спросил:

– В дороге вам удалось поесть? Вы очень голодны?

Хилари тоже улыбнулся, но то была внезапная улыбка человека, увидевшего друга в том, в ком опасался встретить врага.

– По правде говоря, я здорово проголодался. Как у вас тут обстоят дела с чаем?

– С чаем… – повторил Пьер. В шутливом замешательстве он схватился за голову. – Я надеялся быть гостеприимным хозяином, – огорченно сказал он, – а едва вы приехали, оказался несостоятелен. Не знаю я, как обстоят дела с чаем.

– Как насчет Рамплмейера? – несмело предложил Хилари. И прибавил: – Называя этот ресторан, я чувствую себя этаким Рип ван Винклем. Вероятно, вы готовы ответить, что однажды повстречались со стариком, который помнил, где когда-то стоял Рамплмейер.

– Что ж, пойдем посмотрим, – решительно сказал Пьер.

На ступенях отеля он сказал:

– Боюсь, нам придется идти пешком, разве что вы предпочтете метро. В Париже пока считанных два автобуса.

– Я предпочитаю пешком. – Хилари стоял здесь и уже опять медленно пьянел от Парижа. – Неужели вам невдомек: мне все еще не верится, что это правда, что я опять в Париже и он источает все тот же аромат? Отправляемся, идем пешком.

Они зашагали по улице Сент-Оноре; Хилари, весь нетерпение, устремился вперед.

– Странная штука, – сказал он немного погодя. – Как в памяти все ужимается. Я думал, я отлично помню эту улицу, а она, оказывается, вчетверо длиннее, чем я представлял. Я ожидал, мы сейчас будем на Рю Ройяль, а мы еще и до Вандомской площади не дошли. У вас бывает такое чувство?

– Нет, – ответил Пьер. – В Алжире мы вечерами иной раз играли в такую игру: делаем вид, будто идем по Буль Миш, и смотрим, кто всех верней перечислит одну за другой каждую лавку, каждую улочку. А то примемся называть станции метро.

Он говорил, и голос его невольно был связан в памяти Хилари с тем вечером у матери, но, пристально посмотрев на Пьера, он увидел, как сильно тот изменился. От усталости, изнеможения и неотступной всепоглощающей боли не осталось и следа. Даже голос стал иным. И только в минуту, когда Хилари вновь услышал этот голос, он заметил, что перед ним другой человек – сильный, уверенный в себе, надежный, одним словом, счастливый человек, в замешательстве подумал Хилари.

– Сюда, – сказал Пьер, когда они свернули на улицу Риволи, и вот он перед ними, ресторан Рамплмейера, именно там, где помнил Хилари. – Видали, – в шутливом отчаянии произнес Пьер. – Всегда одно и то же, про наш собственный город мы узнаем от иностранцев.

Они растворили двери ресторана и вошли.

Официантка принесла еду: чай без молока и сахара, несколько ломтиков тостов и плошку неестественно розового джема. Хилари и Пьер с улыбкой переглянулись. В таких пустяках они достаточно хорошо понимали друг друга, одному не нужно было извиняться за то, что во Франции еда такая скверная, а другому – за то, что в Англии она много лучше. Согретый этой улыбкой, Хилари решился спросить:

– Так что же? – И в молчании, последовавшем за его вопросом, прибавил: – Что вы хотели мне рассказать?

Пьер отвечал очень медленно, почти неохотно:

– Я нашел мальчика, который, я думаю, может оказаться вашим.

– Где он? – хрипло спросил Хилари. Спросил неосознанно, еще не успев подумать; очевидно, вопрос сорвался с губ из-за напряжения, в котором он находился, и для него самого был лишен смысла.

– Сейчас я вам все расскажу. Я вернулся из Северной Африки месяцев девять назад, – начал Пьер, и оборвал себя, и отбросил это начало, что скорее подошло бы для вступления к длинному, подробному повествованию. И сказал безо всякого перехода: – Есть одна женщина, она знает больше других. Когда выпьем чай, хочу вас к ней повести.

– Но послушайте, прежде чем тащить меня к какой-то женщине, вы мне хоть расскажите, что к чему. Это ведь… – «несправедливо» – было на уме у Хилари, но он тоже оборвал себя: произнести такое было бы явным ребячеством.

Он посмотрел на Пьера и увидел с внезапным сожаленьем, что лицо того напряглось, будто он чего-то опасался. Хилари было невдомек, что это его самого опасался Пьер: не знал, как тот примет его рассказ. В первое мгновенье Хилари подумал, уж не предстоит ли ему услышать от Пьера что-то невыносимо страшное, но это только в первое мгновенье, чуть погодя он уже сказал:

– Пожалуйста, расскажите мне все. – И голос его звучал мягко, Пьер внушал ему симпатию.

Хилари как-то само собой отпустило, и Пьеру полегчало. Теперь он смог закурить, выпустил дым из ноздрей и как бы невзначай заговорил:

– Помните, я вам рассказывал про Жаннину консьержку, она еще сказала мне в то утро, мол, мальчика мог взять кюре на углу улицы Вессо?

Хилари кивнул.

– Она тогда больше ничего не смогла сказать, – продолжал Пьер, – явно до смерти перепугалась, что и это сказала. Но, когда я начал поиски мальчика, к ней я отправился одной из первых. – Он вздохнул. – Весь этот розыск был словно проклят, – в сердцах произнес он, забыв о своей тревоге за Хилари. Потом продолжал голосом, намеренно лишенным всякого чувства. – Эта проклятая тетка уехала, поселилась у своих родственников в Пюи-де-Дом, и прошло немало времени, прежде чем я смог к ней поехать. А до тех пор чего только ни пытался делать, и в разного рода организации обращался, но ничто, кажется, не привело ни к чему дельному. – Он замолчал, хмуро задумался о некоторых своих попытках.

– А консьержка? – тотчас спросил Хилари.

– Теперь, когда война закончилась, она охотно рассказала, – отвечал Пьер. – Она женщина добросердечная… Я это знал… Жанна мне часто говорила. Да вот беда – консьержка мало что знала. Тот кюре, очевидно, раз или два заходил к Жанне, и однажды, когда он выходил из ее квартиры, какая-то подружка консьержки, с которой та сплетничала, увидела его и сказала ей: он, мол, работает с подпольщиками, скрывает от гестапо еврейских детишек. И когда консьержка увидела, что Жанна вышла из дому с малышом, ей так или иначе взбрело в голову, хотя никто, разумеется, ей этого не говорил, что та повела его к кюре, чтобы спрятать.

– Хотел бы я знать, не потому ли у нее появилась эта идея насчет кюре и еврейских детей, что мой мальчик был темноволосый, – задумчиво сказал Хилари. – Вряд ли ей это пришло бы на ум, если бы она увидела Жанну с белокурым голубоглазым малышом, вам не кажется?

– Возможно, – согласился Пьер. – Но она, разумеется, знала или догадывалась, что Жанна участвует в Сопротивлении, а такие люди берут к себе детей не ради удовольствия. Жанна взяла с собой малыша, и уже одного этого было довольно, чтобы предположить, что малыша прячут, а отсюда и ее идея насчет кюре.

– Вероятно, – согласился Хилари. Впервые он сознательно попытался представить лицо своего неведомого сына, но только и видел, что пустой овал под одной из тех серых фетровых шапочек, какие носят английские мальчики на побережье. – Полагаю, вы после этого отправились к кюре, – сказал он.

– Кюре умер, – огорченно сказал Пьер. – Это была еще одна неудача. Умер примерно через три недели после ареста Жанны. Нет, в его смерти, кажется, не было ничего зловещего, – сказал он в ответ на вопросительно поднятые брови Хилари. – Он был глубокий старик и однажды ночью мирно скончался во сне просто от старости.

– Конец, возможно, и мирный, да только чертовски несвоевременный, – заметил Хилари.

– Что-нибудь о нем разузнать оказалось отчаянно трудно, – сказал Пьер. – Он удалился от дел лет за двадцать до того – у него, видно, были небольшие сбережения, – жил один в своем убогом домишке и углубленно толковал какую-нибудь незначительную особенность вероучения. Вот и все, что мне удалось почерпнуть от его соседей и от доктора, который его лечил. И, похоже, не было никаких свидетельств, подтверждающих рассказ о том, что он укрывал детей от гестапо. Обратите внимание, – сказал Пьер, как профессионал, оценивающий работу, исходя из самых высоких критериев, – если он и правда укрывал детей, никаких свидетельств и не должно быть. А если бы были, значит, никуда он не годился.

– Неужели у него не было домоправительницы или кого-то в этом роде? – попытался подсказать ему Хилари.

– Нет, не было. Приходила на несколько часов в день полупомешанная девчонка. Я с ней виделся, толку чуть, она явно слабоумная. Бывала только по утрам и ничего не знала ни про кого, кто мог заходить в другое время. В одном только была уверена: никогда, ни разочку не видала там ни единого дитенка.

Пьер широко, торжествующе улыбнулся – он показал Хилари долину глубоко в горах, окруженную непреодолимой на вид стеной скал, но опытный проводник непременно обнаружит проход в следующую долину.

Хилари история эта казалась занимательной, как любая другая из тех, что рассказывали ему, прикованному к одному месту, скитальцы военной поры.

– Как же вы действовали дальше? – спросил он с искренним, но лишенным всякого волнения интересом, полагая, что сейчас услышит, как была найдена тропа, как скалистая стена была преодолена.

– Я исколесил всю улицу Вессо, с кем только не разговаривал: с почтальоном, с торговцем канцелярскими товарами, с владельцем кафе – с людьми, которые могли бы мне рассказать о контактах старика. На поверку выходило, что не было у него никаких контактов. Не было решительно ничего, что давало бы основание связать его с рассказом Жанниной консьержки. И однако как раз это и заставляло меня упорствовать, убеждало, вопреки всякой логике, что он не только вел подпольную работу, но вел ее на редкость умело.

Однажды, когда я выпивал в кафе напротив дома кюре, ко мне подошла жена хозяина и сказала, что мадам Трийо, владелица овощной лавки в соседнем доме, думает, что она знает кое-что, что может мне быть интересно. Разумеется, всем, кого я расспрашивал, я говорил, что именно ищу. Я не хотел вызывать у них подозрительность или враждебность, и, как и следовало ожидать, они отнеслись ко мне чрезвычайно участливо и очень хотели помочь.

Хилари стало не по себе. Он никак не ожидал, что его тайная боль может стать предметом общего сочувствия. Пьер заметил, что он как-то отдалился, замкнулся, и продолжал спокойно:

– Мы должны быть очень благодарны мадам Трийо. Она единственная высказала дельное предположение. Она сказала, чтобы я обратился к мадам Кийбёф в Импас де ла Помп.

– И кто она такая? – спросил Хилари.

Но Пьер уже указал тропу, по которой надо идти. До надлежащего времени он не станет знакомить с маршрутом, каким она поведет по следу меж скрытых облаками пиков.

– Мадам Кийбёф – та, к кому я сейчас вас поведу, – сказал Пьер. – Не стану рассказывать вам о ней. Хочу, чтобы вы отнеслись к ее словам без всякой предвзятости. Она нас ожидает. Допьете чай и пойдем.

– Я готов, – сказал Хилари. Он жаждал выкачать из Пьера всю историю целиком, знать ее, отфильтрованную от восприятия Пьера. Он страшился этого бесповоротного задуманного Пьером движения вперед, к той минуте, когда принимать решение придется наконец ему самому.