Текст книги "Малыш пропал"

Автор книги: Марганита Ласки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Некоторое время он лежал, уставясь в потолок без единой мысли. Потом оказалось, он говорит: нет, я не хочу думать об этом сегодня вечером – все еще слишком близко, я слишком устал. Сегодня я немного почитаю, а потом усну.

Он взял со стола книжки и, глядя на корешки, гадал, на чем остановить свой выбор.

Читал он всегда быстро и больше всего на свете боялся оказаться без печатного слова. Он готов был читать что ни попадя, только бы читать, – обрывки спортивных новостей, разодранных в туалете, автомобильный журнал на столе в отеле, старую вечернюю газету, подобранную в автобусе. Он жадно смотрел на книги в руках у незнакомых попутчиков в поездах и вызывал их на разговор с тем, чтобы в конце концов предложить им свою прочитанную книгу в обмен на новую. Но если ему не повезло и читать было нечего, кроме какой-нибудь совсем уж ерунды – а все же хоть и никудышное, но все-таки печатное слово, – он впадал в уныние, делался несчастным, беспокойным, словно гурман, который после скверного обеда страдает от несварения желудка.

Итак, для этой поездки он намеренно выбрал книги за их объем, интересные толстые книги, на чтение которых могло уйти много часов. Он взял со стола всю стопку и гадал, на чем остановить свой выбор. Роман Генри Джеймса, что-то Пикока, Свифта, стихи Клауфа, которые он давно намеревался почитать, и «Домби и сын». Выбора, в сущности, не было. Он остановился на «Домби и сыне» и открыл его на сцене у постели маленького умирающего Пола:

«– Флой, а я маму когда-нибудь видел?

– Нет, милый, почему ты спрашиваешь?

– Неужто я ни разу не видел ласкового лица, Флой, какое было бы у мамы, если б она смотрела на меня – своего младенца?»

Хилари читал дальше, не до критических суждений ему сейчас было. В комнату больного ребенка вошла его старая кормилица.

«– Это мая старая кормилица? – спросил мальчик», – Хилари увидел молящие черные глаза, обращенные к приветливому лицу, и стал читать дальше:

«„Я и есть“. Какая сторонняя женщина, увидев его, стала бы лить слезы и называть его: дитятко дорогое, красавец ты мой, бедняжка мой болезный. Какая еще женщина склонилась бы над его постелью, приподняла его исхудавшую руку, и поднесла к губам, и прижала к груди, если не та, которая вправе была ее пестовать. Какая еще женщина…»

Книга упала на одеяло, Хилари уткнулся лицом в подушку и оплакивал одинокого бедняжку Пола Домби, чьи распухшие, красные, жалостные руки вытарчивали из слишком коротких рукавов черного комбинезончика.

Глава девятая

Вторник

Наутро Хилари проснулся в шесть и до половины девятого спокойно, невозмутимо, не без удовольствия читал Свифта.

Потом встал и, пока одевался, бесстрастно рассуждал, что вчерашний день был Бог знает какой, тяжкий и для него самого, и для малыша. От такой сумбурной, волнующей встречи ни для кого не могло быть ни малейшего толку. Но теперь, когда все это позади, следует приступить к делу без лишних эмоций. Разумеется, еще не пришло время даже для того, чтобы задуматься, мой он ребенок или не мой. Просто надо обходиться с ним бережно, и тогда увидим, к чему это приведет.

Прямые вопросы мучительны для малыша, рассуждал Хилари, пока чистил зубы. Если стану его донимать, хорошего будет мало. Просто надо обходиться с ним бережно.

И заметь, сказал он себе, причесываясь, Жан – славный малыш. Любому понравился бы. Хилари посмотрел в зеркало на свой пробор, и оказалось, он невольно улыбается, застенчиво и нежно. Он прихватил с собой том Свифта и пошел завтракать.

Мадам уже писала за своим крохотным стеклянным оконцем.

– Bonjour, мсье, – отрывисто бросила она, когда Хилари проходил мимо, и он искренне пожелал ей доброго утра, предпочитая ее сдержанную враждебность угодливым и льстивым улыбкам ее мужа.

Когда Хилари вошел в ресторан, коммивояжеры, вероятно, уже позавтракали и ушли – у их стола служанка очищала тарелки.

– Café complete[9]9
  Кофе настоящий (франц.).


[Закрыть], – заказал он.

– У нас только хлеб и эрзац-кофе. Но если мсье пожелает что-то еще, я могу спросить у патрона, – озабоченно предложила она.

– Нет, мне это подойдет, – сказал он, отказываясь от лучшей, с черного рынка, пищи. Но хлеб без масла был неприятен на вкус, твердый, сухой, а коричневая бурда в стакане неописуемо отвратительна, и, недовольный собой, он стал себя убеждать, что если не он, то кто-нибудь другой все равно съест эту хорошую пищу, и от его благородной позы не будет никакой пользы.

Теперь надо распланировать сегодняшний день, сказал он себе.

До четверти шестого у меня никаких дел, ну, скажем, до десяти минут шестого, если идти туда медленно, поправил он себя. Надо купить перчатки Жану. Можно продолжить мою статью о Максе Жакобе, на это уйдет большая часть дня. Интересно, есть ли в этом городе какие-нибудь достопримечательности?

– Мадемуазель, – окликнул он служанку, – есть ли у вас в А… какие-нибудь достопримечательности, которые посещают туристы?

Она подошла и остановилась у его стола. Ее серьезное лицо было встревожено. Видно было, что она думает, взвешивает, недоумевает.

– У нас в А… не больно много диковинок, – сказала она наконец. – Было тут аббатство… говорят, древнее очень, да его разбомбили во время большого налета. Еще музей был… ему тоже тогда конец пришел. – Она опять задумалась, с явным усилием припоминала. – Старый замок есть, – предложила она.

– Звучит многообещающе, – отозвался Хилари. – А где найти этот старый замок?

– Найти нелегко будет, – с сомнением ответила она, – и осталось-то от него всего ничего. Мсье знает дорогу на Boissiëres?

– Нет, – с сожалением ответил он, – я совсем не знаю здешние места.

Она опять долго, напряженно думала. Наконец ее лицо просветлело, и она сказала:

– Вам надо пойти по этой улице, мсье, а у булочной повернуть налево и спросить, где дом мадам Меркатель. Дом мадам Меркатель всякий знает, а замок как раз рядом.

– Меркатель? – заинтересовался Хилари. – Это случайно не жена мсье Меркателя, который преподает в приюте?

– Ох, нет, мсье, – сказала служанка. – Мадам Меркатель – мать мсье Бернара. Замечательная она женщина, мадам Меркатель. А уж как настрадалась.

– Расскажите мне о ней, – попросил Хилари. Он подавил в себе воспоминание о раздраженном голосе матери, когда та поучала его, что истинному дворянину не пристало сплетничать с прислугой. Но мне важно знать, кто такие эти люди, с досадой подумал он.

Служанка только рада была посплетничать:

– У мсье барона там был большой замок, – сказала она, – теперь-то его уж снесли; пять дочек у него было и ни одного сына. Только вы знайте, мсье, это все еще до моего рожденья было, а вот папаша в имении барона конюхом служил, и я потом часто слыхала, как родители про это говорили. Мсье, конечно, понимает, как трудно было обеспечить приданым всех дочек, да к тому ж мсье барон не из тех был, кто хотя в чем станет себе отказывать. Вы не поверите, мсье, сколько много я наслушалась про пышные приемы там в прежние времена. Ну и, конечно, – мсье не удивится, – когда надо было выдавать замуж младшую дочку, господин барон был рад радехонек принять предложение мсье Меркателя, а мсье Меркатель – он, ничего не скажешь, человек был денежный, да всего только купец.

– Чем же он занимался?

– Какое-то дело у него было, – неопределенно ответила служанка. – Но он три раза мэром в А… был, и очень его в городе уважали. А потом в конце войны… еще первой войны… мсье, конечно, понимает… никто не знал, что такое приключилось, а только мсье Меркатель все свои деньги потерял и застрелился. Какой позор для семьи! Для вдовы какая трагедия! И бедному мсье Бернару пришлось отказаться от своих ученых занятий и пойти в учителя, чтоб помогать матери.

– И все это время он преподает в приюте? – спросил Хилари.

– Все это время, – с мрачным торжеством ответила служанка. – Да, мсье Бернар, он знает свой сыновний долг. А его мать… вот где прекрасная женщина. В городе чуть не каждый может рассказать мсье про доброту мадам Меркатель. – И, ни секунды не помолчав, служанка продолжала: – Значит, нынче утром мсье пойдет глядеть на замок?

– Нет, не этим утром, – отрывисто ответил Хилари. Ему неловко было бродить вокруг дома человека, с которым сегодня же к концу дня предстояло встретиться. – А что-нибудь еще есть в А…, на что стоило бы посмотреть? – спросил он. – Какие-нибудь старые церкви или еще что-нибудь?

– Есть тут несколько церквей, – неуверенно ответила служанка. Ясно было, что больше она ничего ему предложить не может, и Хилари бросил сигарету в чашку, встал и вышел.

Прежде всего он медленно, неторопливо прошелся по улицам вокруг отеля, заглядывал в витрины лавок, сопоставлял объявленные там цены с качеством выставленных товаров, делая вид перед самим собой, будто собирает материал, чтобы писать социологическую статью, хотя знал, что еще недостаточно для этого оснащен. Потом решил, что свернет во вторую улицу налево и, куда она его поведет, туда и пойдет. Но она скоро вывела его к холму по дороге в приют, тогда он развернулся и зашагал обратно, к центру города.

Он спросил какого-то прохожего, как пройти к ближайшей церкви, разыскал ее и, войдя, медленно обошел один за другим чересчур разубранные алтари, гипсовые статуи, внимательно прочел каждую взятую в рамку и приклеенную к стене надпись. Но он не мог долго делать вид, будто это сооружение конца девятнадцатого века ему хоть сколько-нибудь интересно, и уже очень скоро вышел на улицу.

За порогом он посмотрел на часы – была половина одиннадцатого. Если обед будет в двенадцать, а идти теперь недалеко, он пока займется покупкой перчаток, рассуждал Хилари.

Теперь можно провести время снова разглядывая витрины, но уже с иной целью. Казалось, ни один магазин не выставил детских перчаток, и под этим предлогом он был рад и дальше разглядывать витрины все в тех же узких улочках старой части города. Наконец, в витрине одного из магазинчиков он заметил детские фартучки вперемежку с клубками шерсти и вошел.

За прилавком темноволосая женщина средних лет была поглощена оживленной беседой с соседкой, которая держала хозяйственную сумку. Хилари не дал себе труда к ним прислушаться. Он коротко кивнул и стал перелистывать инструкции по вязанию, лежащие на прилавке, не проявляя нетерпения, чтобы его обслужили, давая понять, что не спешит.

Но Хилари был предполагаемый покупатель, а с соседкой можно было просто провести время – разговор, разумеется, потерял свою привлекательность и замер, соседка немного отошла от прилавка, чтобы продавщица могла выжидающе взглянуть на Хилари.

– У вас детские перчатки есть? – спросил он.

– А сколько лет ребенку? – спросила продавщица.

– Около шести, – ответил он.

Женщина вытащила ящик, со стуком поставила перед ним на прилавок и сказала:

– Эти все подходят для шестилеток.

«Этих всех», в сущности, оказалось совсем немного. Несколько пар серых, из грубой, колючей на ощупь шерсти. Пара из белого заячьего меха, пара в горчичных полосах и одна цвета электрик. Хилари с сомнением перебрал их и сказал:

– Вообще-то я ищу что-нибудь веселое… к примеру, ярко-красные.

– Обождите, – сказала женщина и вытащила еще один ящик. – Мне кажется… – продолжала она и вывернула его содержимое на прилавок, – я подумала, есть тут у меня одни. Вот они, мсье. – И протянула ему алые вязаные перчатки.

– Да, это то, что надо. – Хилари взял в руки и сделал вид, будто рассматривает. – А они такого же размера, мадам, как в том ящике?

– Сколько точно ребенку лет?

– Пять, – сказал Хилари, – пять с половиной.

– Для ребенка пяти с половиной лет они в самый раз, – решительно заявила продавщица.

– Беру, – сказал он. – Сколько они стоят?

Продавщица взяла у него перчатки и задумалась.

– Сто франков, – сказала она не то утвердительно, не то вопросительно, и Хилари запротестовал:

– Для маленьких перчаток это слишком дорого.

Но та уже решила.

– Сто франков, – повторила она, и Хилари протянул ей банкноту.

– А талоны?

– Не понимаю.

– Перчатки – нормированный товар, мсье, – устало объяснила женщина.

– Ох, я не знал, – сказал Хилари. Женщина принялась задвигать ящики, а он так и остался стоять с банкнотой, беспомощно повисшей в руке, и, глядя ей в спину, выражал свое несогласие:

– Понимаете, я англичанин… приезжий. Нам талоны не дают. Я просто не знаю, неужели ничего нельзя сделать?

Казалось, женщина не обращает на него внимания. Она повернулась и вполголоса заговорила с соседкой, та попрощалась с ней и вышла из магазина.

– Раз перчатки нормированный товар, тогда… боюсь, я… – проговорил Хилари с запинкой.

Женщина взяла перчатки, завернула в кусок белой бумаги. Все еще не глядя на Хилари, она сказала:

– Я ошиблась, мсье. Перчатки стоят сто пятьдесят франков. – И со свертком в руках стояла в ожидании.

Медленно, нехотя Хилари опять открыл бумажник и вынул еще одну купюру. Не надо бы идти у нее на поводу, сказал он себе, но, сдается, здесь всюду так. К тому же я ведь не для себя… перчатки необходимы. И, скривившись, подумал: вероятно, все говорят – им это необходимо. Он ощутил потребность объяснить женщине, что эти перчатки для маленького сироты, что это не сделка черного рынка, и стыдно ему стало, он сунул сверток в карман, сухо сказал:

– Большое спасибо, мадам. – И вышел из магазина.

Было еще только четверть двенадцатого. Хилари неторопливо шел обратно к отелю, делая вид, будто интересуется каждой афишей, названием каждой улицы, каждой надписью и рисунком на каждой стене. Потом у самого отеля, на другой стороне сводчатого прохода, он заметил кафе – вероятно, часть этого же заведения. Слава Богу, с благодарностью подумал он, понимая, что теперь не обязательно уединяться в номере или бродить по улицам, но можно почитать, или поработать, или, быть может, завязать с кем-нибудь беседу, или хотя бы просто посидеть в таком месте, которое как раз для этого и предназначено. Поддерживать именно это кафе ему, разумеется, вовсе не улыбалось, но ничего другого, право же, не остается, сказал он себе; не станешь же уединяться у себя в номере, или бродить по улице, или пытаться подыскать и облюбовать какое-нибудь другое кафе. Нет, ничего не остается, кроме как расположиться в кафе отеля «Англетер».

Итак, остаток утра он провел здесь. Но запасся книгой, а завязывать беседу в конце концов ни с кем не стал. Нельзя быть уверенным в тех, кто сюда приходит, сказал он себе. Вероятно, они люди как люди, но, с другой стороны, может оказаться, что с кем-то и разговаривать пренеприятно, а кто-то даже помогал немцам.

И эти размышления вновь привели его к мысли о Пьере, который говорил, что во время оккупации люди вели себя как им свойственно, а что это значит, было установлено давным-давно. Пьер лучше меня, подумал Хилари. Он в самом деле свободомыслящий человек, я же исповедую свободомыслие только на словах. Я нетерпим и от всех и во всем требую совершенства, Пьер же отказывается судить кого бы то ни было, кроме самого себя. И, однако, мне присущ свойственный интеллектуалу широкий взгляд на мир, тогда как Пьер – ограниченный сторонник самосовершенствования. Но при этом Пьер способен отнестись ко мне терпимо – я же отнестись к нему терпимо не способен.

Вдруг он ощутил острую потребность в Пьере. Будь Пьер здесь, все было бы в порядке. Будь Пьер здесь, малыш был бы его, и, возможно, сегодня они уже забрали бы его и навсегда покинули А… и это сомнительное кафе.

Но я не должен искать у него помощи, в отчаянии сказал себе Хилари. Я оценивал Пьера неверно… да, неверно. Я люблю его и нуждаюсь в нем. Но мне, безусловно, следует пройти через это одному.

Будь Пьер здесь, мы согласились бы на том, что Жан – мой сын. Но я не был бы в этом уверен, а я должен быть уверен. Если мне предстоит отказаться от моего шаткого равновесия и попытки обрести стабильность, я должен быть уверен.

И, во всяком случае, настоятельница сказала, что мне следует быть уверенным, с облегчением подумал он. А будь здесь Пьер, получился бы самообман.

Наконец пришло время обеда. В ресторане за семейной трапезой расположились отец, мать и двое хныкающих ребятишек и, как и сам Хилари, поглощали изрядные порции весьма полноценной пищи. После обеда сияло солнце, Хилари взял записную книжку и пошел на небольшую площадку, где утром приметил зеленый клочок земли. Сел там на жесткую скамейку и стал писать статью, хотя чувствовал, что она получается неудачная – малосодержательная и многословная. Однако движение пера по бумаге хотя бы создавало иллюзию деятельности, и медленно, медленно и неохотно день убывал.

Наконец наступил шестой час и Хилари вновь двинулся вверх по холму – к сиротскому приюту.

Уже у самых ворот он задумался, что бы такое новое придумать для них обоих на сегодня, как поинтереснее провести время. Можно было бы вернуться с мальчиком в отель, но не улыбалось это Хилари, к тому же ребенка там совершенно нечем занять, уверил он себя. Может быть, следовало бы повести его в какой-нибудь ресторан и хорошенько накормить? Хилари представил изумленье мальчика при виде незнакомых кушаний и восторг, с каким он уплетал бы их за обе щеки, пока не насытился, – но почти тотчас спохватился: нет, нет, не годится, было бы неправильно приучать его к такой еде… однако оказалось, додумывать эту мысль до конца ему не хочется, и с неспокойным сердцем он поднялся по ступенькам и позвонил в звонок.

Дверь опять отворила сестра Тереза, и за ее дородной белой фигурой Хилари углядел бледную физиономию малыша. На сей раз его большие глаза горели и лучились радостным возбуждением.

– О, мсье! – воскликнул он, кинулся к Хилари и без всякой подсказки протянул ему руку для рукопожатия; потом Хилари попрощался с монахиней и вдвоем с мальчиком они вышли из дома.

На ступенях Жан повернулся к Хилари, сияющий, исполненный ожидания. Хилари не мог не улыбнуться ему и весело спросил:

– Ну, что будем сегодня делать?

– Поезда! – не столько сказал, сколько выдохнул Жан.

– Ладно, – не раздумывая, согласился Хилари, взял малыша за руку, и они стали спускаться с холма.

На сей раз ему не пришлось ломать голову над тем, о чем бы заговорить с Жаном, тот сам болтал без умолку. А как мсье думает, товарный поезд придет опять? А он из Парижа идет? Роберт сказал, он видел пассажирский поезд… а вдруг пассажирский поезд придет сегодня вечером. Малыш говорил, и на его лице отражался тот же нетерпеливый интерес, что слышался в голосе, и Хилари почувствовал, что нескончаемый поток его возбужденной болтовни нисколько ему не скучен, напротив, живителен, побуждает его отвечать на вопросы Жана с искренним желанием, что-бы тому было так же интересно, как ему самому. Он действительно славный малыш, сказал себе Хилари и, когда они подошли к переезду, почувствовал, что тоже с искренним интересом гадает, какой поезд придет первым.

В этот вечер, стоя у переезда, они видели, как шлагбаум трижды поднялся и опустился, и мимо прошел не только товарный состав, но и два маневровых паровоза, и долгожданный пассажирский поезд – цепь обшарпанных, видавших виды вагонов третьего класса, но на восторженный взгляд Жана само совершенство.

– О, мсье, – с трудом перевел он дух, рука его судорожно вытянулась, вцепилась в плащ Хилари и не отпускала.

Тем временем шлагбаум снова поднялся, через одноколейный путь устремилась тоненькая струйка автомобилей, но Хилари, посмотрев на рельсы, увидел, что на рычагах подняты запретительные сигналы.

– Боюсь, следующего поезда придется немного подождать, – с огорчением сказал Хилари. – Хочешь, пойдем опять в кафе?

Мальчуган кивнул, последовал за Хилари и без всяких колебаний прошел к тому месту, на котором сидел вчера вечером.

– Опять малиновый сироп? – спросил Хилари, потом принялся вылезать из пальто и тут вспомнил про сверток в кармане.

Незаметно, под столом, он его вытащил и, все еще не показывая, сказал:

– У меня для тебя подарок, Жан.

– Подарок? Для меня? – недоверчиво отозвался тот. Он напряженно нахмурился, лоб его прорезали морщинки. – У меня, что ли, день рожденья? – с сомнением спросил он.

Это напомнило Хилари о цели его поездки.

– Послушай, Жан, ты должен бы лучше меня знать, когда твой день рожденья, – с притворным смехом сказал Хилари. – Он в октябре?

Мальчик печально взглянул на него.

– Нет у меня дня рожденья, – сказал он, потом задумался и спросил: – Потому, наверно, мне никто никогда ничего не дарил, правда, мсье?

– Нет, конечно, не потому, – поспешил ответить Хилари. – Вряд ли кто из мальчиков получал подарки во время войны, люди были заняты, они… они делали оружие, – Хилари хотел, чтобы его голос звучал обнадеживающе, но в нем слышался еле сдерживаемый гнев.

Малыш испугался, однако упрямо прошептал:

– У других мальчиков есть дни рожденья, и они получают подарки.

– Ну, так или иначе, у меня тоже для тебя подарок, – сказал Хилари, стараясь придать голосу ту загадочную веселость, которая запомнилась ему с давних пор при раздаче подарков. – Хочешь посмотреть какой?

Он достал из-под столешницы сверток и протянул мальчугану.

Медленно-медленно лицо Жана разгладила удивленная улыбка. Он посмотрел на Хилари, метнул взгляд на сверток, опять поднял глаза на Хилари. Потом вдруг потянулся, схватил сверток, крепко прижал к груди. И замер в ожидании.

– Ну же, – сказал Хилари, – разверни.

Жан улыбнулся невероятно, неописуемо радостной улыбкой. Осторожно, не спеша освободил сверток от бумаги, и вот наконец перчатки выпали и лежат у него на коленях.

С бумагой в руке он смотрел на них как зачарованный, словно боясь спугнуть мгновение и очнуться. Хилари почувствовал, что до боли закусил губу. Он заставил себя расслабиться и сказал мягко:

– А примерить их ты не хочешь?

Чары рассеялись, бумага упала на пол, мальчик взял перчатки и с усилием, слишком большим усилием принялся натягивать сперва одну, потом другую на левую руку.

– Погоди, Жан, – остановил его Хилари. – Так их не надеть. Давай-ка я помогу.

Он перегнулся через столик, приподнял руку мальчика и перчатку. С беспокойством, перерастающим в тревогу, попытался натянуть красный край перчатки на красные кулачки, но тщетно: перчатки были малы.

– Боюсь, они не подходят, – в волнении сказал он, держа руку – на кончиках пальцев нелепо болталась перчатка.

Жан глянул на нее, сдернул с руки, изо всех сил сжал перчатки в кулачках и заплакал.

Хилари засомневался было, но почти тотчас встал и уже без всяких сомнений подошел к малышу и сел рядом. Обнял его вздрагивающие плечи, притянул к себе.

– Не плачь, Жан, не надо, – уговаривал он с болью в душе. – Забудь про эти дурацкие, скверные перчатки.

– Они не дурацкие, не скверные, – вырвалось у малыша сквозь рыданья, и Хилари крепче прижал его к себе, тихонько твердил: – Не плачь, Жан, не надо, пожалуйста, не плачь.

Мало-помалу мучительные всхлипыванья стихли. Ниже склонившись над малышом, Хилари расслышал сквозь судорожное шмыганье носом:

– Это мой подарок… не дурацкие они, не скверные.

– Послушай, Жан, – прошептал Хилари, – почему бы нам вот что не решить между собой? Решим, будто тебе их подарили к прошлому дню рожденья, когда ты был еще совсем маленький. И, понимаешь, тогда мы сможем решить, что теперь, когда ты вырос и они, оказывается, стали малы, твой настоящий подарок к нынешнему дню рожденья ты получишь завтра?

Малыш разжал кулачки и с грустью посмотрел на скомканные перчатки.

– А мне тогда можно оставить их у себя?

– Ну конечно, можно, – заверил его Хилари. – Ведь у тебя тогда вместо одного подарка будет два, ты разве не понимаешь?

– Я как из чего-нибудь вырасту, сестра Клотильда отдает все Луи, – с сомнением сказал малыш.

Хилари спохватился, что до сих пор обнимает его за плечи. Смущенно убрал руку и задумался, что лучше сказать: «Я сохраню их для тебя» или «Я позабочусь, чтобы у тебя их не забирали». Остановился на втором, потом достал носовой платок и старательно вытер малышу глаза.

– Сморкайся, – сказал он, вспомнив дни своего раннего детства. Жан послушно высморкался и улыбнулся полными слез глазами.

– Ну а теперь, как насчет малинового сиропа? – сказал Хилари. – Если не поторопишься, не успеешь выпить еще стакан.

Он увидел, что малыш украдкой вытащил перчатки из-под столешницы, скомкал, крепко сжал узелок в левой руке. И принялся за сироп; сам же Хилари при этом молча потягивал пиво.

Уже пора задавать Жану вопросы, говорил он себе, но о чем спрашивать?

Если он мой сын, мы встретились лишь однажды, при его рожденьи, и с тех самых пор больше никогда не были вместе. Он мог бы рассказать, какие у него были игрушки, – но я их никогда не видел. Мог бы рассказать про ребятишек, которых знал, – но я никогда с ними не встречался. Если б он помнил, в какое местечко его целовали, с какими словами укладывали спать, все равно я не знал бы, происходило ли это между Лайзой и моим сыном. Я не знаю даже уменьшительно-ласкательных имен, которыми они, вероятно, называли друг друга.

Но это навело его на мысль.

– Жан, – сказал он, – я знаю, как тебя зовут, а как зовут меня, ты, мне кажется, не знаешь, верно?

– Да, мсье, – сказал Жан, оторвавшись от сиропа.

– Меня зовут Хилари, – медленно произнес он, внимательно глядя на мальчика. – Как по-твоему, это хорошее имя?

Мальчик задумался, похоже, оценивал имя.

– По-моему, очень хорошее, – сказал он наконец.

– Ты когда-нибудь прежде его слышал?

– Нет, – ответил Жан и вновь склонился над сиропом, и в его лице Хилари не заметил ни проблеска узнавания.

Но он не отступал:

– А какие женские имена тебе нравятся больше всего?

– Женские имена… я, наверно, совсем не знаю, – неуверенно ответил Жан.

– Ну, что ты такое говоришь, – с деланным смехом сказал Хилари. – У всех сестер есть имена, ты разве не знаешь? А как же сестра Тереза, которая открывает дверь, и сестра Клотильда, которую ты только что называл?

– А, эти имена, – теперь уже понял Жан. – Я не знал, что это женские имена. Я думал, это просто имена сестер.

– Мое любимое имя – Лайза, – продолжал Хилари.

– Красивое имя, – сказал Жан с улыбкой.

– Ты когда-нибудь прежде его слышал? – настойчиво добивался Хилари.

Жана бросило в дрожь, он метнул на Хилари быстрый взгляд и прошептал:

– Нет, мсье.

О Господи, теперь я опять его испугал, подумал Хилари. Когда я произнес «Лайза», он улыбнулся. Но значит ли это что-нибудь? Красивое имя… но разве он не мог бы улыбнуться, скажи я вместо Лайзы «Джойс»?

Не в силах я больше ни о чем допытываться, в отчаянии подумал Хилари, это мучительно для нас обоих и ни к чему не ведет. Все равно я по-прежнему не понимаю, с чего начинать расспросы.

К тому же, подумал он (но даже самому себе в этом не признался), если я и дальше стану допытываться, может случиться, я дознаюсь, что он определенно не мой сын.

Просто буду по-прежнему с ним видеться, решил Хилари, разговаривать, как ни в чем не бывало, и постараюсь с ним подружиться. И, конечно же, рано или поздно узнаю.

– Допивай, Жан, – сказал он, – нам пора возвращаться.

– Вот и он, – сказал Хилари сестре Терезе. – Жив-здоров.

– Чего же лучше, – сказала сестра Тереза своим грубым, ворчливым голосом. – И еще одно, мсье. Парадный вход всегда открыт. Когда вы приходите, вам незачем звонить в звонок, призывать меня тащиться по всему коридору, чтоб отворить дверь. Вы просто входите, и, если вы к Жану, он будет ждать вас в холле; если же вы его привели, можете просто оставить его здесь и уйти. А теперь, – повернулась она к мальчугану, – бегом в кровать.

Но Жан не отпускал его руку, лишь крепко, отчаянно вцепился в нее.

– Ты что? – спросил Хилари, склонясь к нему.

– Мой подарок, мсье, – прошептал он. – Вы обещали попросить ее.

– Разумеется, – сказал Хилари. – Ma soeur, я только что подарил Жану перчатки. К сожалению, они ему малы. Но так ему понравились, что он хотел бы, если можно, все равно оставить их себе.

– Дайте-ка я погляжу на них, – сказала монахиня.

Жан нехотя расслабил крепко сжатый кулачок и опустил перчатки в большую протянутую руку.

– Ткань добротная, – ворчливо сказала монахиня. – По-моему, никуда это не годится, чтоб мальчик оставил их себе, безо всякой пользы, когда другие дети могли бы в них согреться.

– Однако я купил их именно ему, и, прошу вас, позвольте ему оставить их себе.

– И где он будет их держать, хочу я вас спросить?

– Ну а если там, где он держит игрушки и все прочее? – предложил Хилари.

– Игрушки, – с коротким смешком сказала монахиня. – Нет у нас денег на игрушки, мсье. Мальчики здесь, чтоб работать.

У Хилари перед глазами закружилась жалкая, выдающая вину Жана горстка вещиц, разбросанных по кровати.

– Но есть же шкаф, где вы храните его одежду? – гневно сказал Хилари.

– Есть, но он далеко, в бельевой, где хранится одежда всех остальных мальчиков. Я могла бы хранить там его перчатки, и он никогда бы их не увидел.

Хилари посмотрел вниз, на бледное личико, с мольбой обращенное к нему.

– В таком случае, я сам буду хранить перчатки для Жана, – сказал он твердо, подошел к сестре Терезе, взял у нее из руки перчатки и сунул в карман.

Он вышел из дверей и спустился по ступенькам со страхом в душе оттого, что невольно взял на себя какое-то неведомое обязательство.