Текст книги "Малыш пропал"

Автор книги: Марганита Ласки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава одиннадцатая

Среда

На следующее утро небо было темное, серо-свинцовое, дождь лил как из ведра и зарядил надолго. Не могло быть и речи о том, чтобы скоротать время прогулкой по городу, делая вид, будто сознательно направил шаги в эту сторону, а не в какую-нибудь другую. С книгами же Хилари расправлялся слишком быстро, читал за трапезой, чтобы сохранить уединение, и посвятить утро чтению значило бы, что после полудня вовсе нечем будет заняться.

Но ничего другого не оставалось. Какое-то время он читал в безлюдном кафе, отмахиваясь от портье с головой огурцом, который еще исполнял обязанности бармена, а также, очевидно, и все случайные и мелкие работы в отеле. На взгляд Хилари, этот человек, Люсьен, как его звали постоянные посетители, умственно неполноценный. Он почти не разговаривал, лишь изредка подходил к нему, стоял подле его стула, молча уставясь на книгу, и тогда Хилари уже не в силах был читать, сидел, напряженно сгорбившись, в непостижимом страхе, что тот до него дотронется. В конце концов, ему уже невмоготу стало терпеть это дольше, он поднялся к себе в спальню, лег на кровать и как мог медленнее читал до тех пор, пока не пришла пора обедать.

После обеда дождь продолжался. Хилари загодя отложил на это время необходимость купить новую пару перчаток и был рад предстоящему походу, словно давно обещанному пикнику. Он спустился по лестнице – в плаще, воротник поднят, прижат к ушам – и увидел внизу крохотную старушку-служанку.

– Да разве можно, мсье, в эдакое-то выходить наружу!

– Мне необходимо, – с улыбкой отозвался он на ее беспокойство.

– Ой, да, патрон говорил нам про маленького бедняжку, которого мсье приехал навестить.

– Лучше бы ваш патрон занимался собственными делами, и все остальные тоже, – в ярости сказал он, потом увидел, что та вся дрожит, и заставил себя прибавить мягче: – Понимаете, англичане терпеть не могут, когда сторонний человек обсуждает их дела.

– Да, как же, мсье, – робко произнесла она и, когда Хилари отошел от нее, прибавила: – Мсье… не в обиду будь сказано, мсье, но раз уж вам надо выйти под такой дождь, я могу одолжить вам зонтик.

Меньше всего ему был нужен зонтик, но он повернулся и сказал с благодарностью:

– Как это мило с вашей стороны. Был бы вам очень признателен.

Она мигом исчезла, вернулась с огромным хлопчатобумажным зонтом и, исполненная гордости, вручила его Хилари.

– Спасибо вам, – сказал он. Потом, спохватившись, прибавил: – Позвольте спросить, как Ваше имя?

– Мариэтт, мсье.

– Спасибо, Мариэтт.

С этим зонтом он миновал мадам, лицо которой выражало холодное презренье, и вышел под дождь.

Он прихватил с собой зонт и когда позднее в тот же день направился вверх по холму к приюту. Сегодня на поезда не посмотришь, лучше всего нам сразу укрыться от ливня в кафе у железной дороги, подумал он и почувствовал, что разочарован, что, оказывается, предвкушал, как мальчуган будет судорожно хватать его за плащ и, задыхаясь от восторга, шептать: смотрите, мсье, поезд!

На этот раз Хилари сам открыл дверь и прямо вошел в дом. Жан в своем черном комбинезончике ждал его на скамейке у стены. Увидев Хилари, он вскочил и на этот раз улыбнулся весело, дружелюбно, широкой улыбкой, естественной для маленького мальчугана.

– Где твое пальто? – спросил Хилари. – В такой скверный дождливый день надо будет как следует застегнуться. – Черт побери, подумал он, я уже разговариваю, будто старая нянюшка.

– Сестра Тереза велела сказать ей, как только вы придете, – объяснил Жан, и его башмаки застучали прочь по коридору.

Он вернулся, следом за ним шаркала старая монахиня.

– Здравствуйте, мсье, мать-настоятельница видит, какая нынче погода, и сказала, что, если вы придете, до половины восьмого в вашем распоряжении приемная. – Она повернула ручку, широко распахнула дверь и тут же удалилась по коридору.

Что значит «если вы придете»? – возмущенно подумал Хилари. Уж не принимает ли она меня за человека, способного пренебречь своим долгом из-за плохой погоды? Похоже, вся эта публика устанавливает свои нормы поведения, а потом смотрит со стороны, насколько человек им соответствует, подумал он.

– Что ж, идем, Жан, – сказал он. – Здесь мы, по крайней мере, не промокнем.

Оказавшись в этой комнате, невозможно было не вспомнить свой первый приход сюда. Он прошел к окну и, подавленный, усталый, весь как выжатый лимон, уставился в него поверх зеленых и красных шестиугольников.

Жан молча стоял у него за спиной. Наконец Хилари повернулся, посмотрел на мальчика с улыбкой, и у того, словно он только и ждал этого знака, тотчас вырвалось:

– Вы мой подарок принесли?

Хилари знал: не про новые перчатки спрашивает Жан. И с таинственным видом он принялся медленно, невероятно тщательно рыться в кармане пальто, пока, торжествуя, не выудил из его глубин скомканные красные перчатки.

Жан восторженно вздохнул и взял их.

– Красивые, правда? – сказал он так, как говорят о чем-то, о чем просто и вообразить невозможно других мнений.

– Ну хорошо, так чем же мы займемся? – оживленно спросил Хилари. Он оглядел комнату, но не увидел ничего, что могло бы им помочь. – Сядем за стол и тогда, быть может, сумеем во что-нибудь поиграть, – решил он. – Ты какую-нибудь игру знаешь?

Жан помотал головой, однако послушно взобрался на жесткий стул, Хилари сел рядом.

– Я покажу тебе игру, в которую играл, когда был маленьким, – сказал он, достал из кармана записную книжку и карандаш и стал расставлять точки в квадрате на разлинованной странице.

Потом глянул на сидящего рядом Жана и увидел, что тот увлеченно, старательно ковыряет в носу. Хилари занес руку, хотел было шлепнуть по пальцам-старателям, но остановился. Я не вправе, подумал он, муштровать чужих детей не должно, сказал он себе по зрелом размышлении.

– Смотри, Жан, вот как играют в эту игру.

Он тщательно объяснил малышу ее несложные правила, восхищенный тем, с какой готовностью тот их усваивал. Они сыграли первую партию, причем Хилари избегал случаев обойти Жана, хотел дать ему возможность выиграть, и, вне себя от радости, Жан выиграл. Но к концу второй партии он стал упускать благоприятные случаи прочертить нужную линию, и Хилари не выдержал:

– Не глупи, Жан. Если соединить эти две точки, у тебя получится еще один ящик, ты не можешь этого не видеть.

– Но я хотел, чтоб в этот раз выиграли вы, – сказал Жан, с надеждой глядя ему в лицо. Хилари должен понять, он этого не делает не потому, что глупый, – он хочет подарить выигрыш ему. Хилари принял подарок, и, намеренно проиграв, Жан провел третью и четвертую партии на удивленье ловко.

Но теперь игра наскучила Хилари.

– Хочешь посмотреть на свои новые перчатки? – спросил он.

– Да, хочу, – ответил Жан, но без особого интереса.

Новые шерстяные перчатки были темно-серые, но других Хилари найти не смог. Жан сказал «спасибо», послушно позволил померить их ему, показать, что они как раз впору, но для него самого они не шли ни в какое сравненье со слишком маленькими красными, которые он крепко сжимал в левой руке.

Исподтишка глянув на часы, Хилари увидел, что еще только четверть седьмого. Он стал вспоминать свое собственное детство, чем же он заполнял послеполуденные часы, если шел дождь, и только и представил, что рисование, загадочные картинки, конструктор, книжки-картинки – все то, чем занимались дети, которые были окружены заботой и получали много подарков. Потом ему пришло в голову и еще что-то.

– Хочешь, я расскажу тебе сказку? – предложил он.

– Ой, да! – загорелся Жан.

– А кто еще рассказывает тебе сказки? – ревниво спросил Хилари.

– Сестра Клотильда рассказывает нам про маленьких святых, – ответил Жан. – Я люблю сказки. – Он весь сиял в предвкушении удовольствия.

– Я не знаю сказок про маленьких святых, – сказал Хилари, изо всех сил стараясь вспомнить, что же радовало его самого, когда ему было пять. У меня жуткое чувство, что это был Винни-Пух, подумал он, но будь я неладен, если стану знакомить какого-нибудь ребенка с подобными причудами. И тотчас он задался вопросом, а так ли уж достойны оправдания родители, которые не позволяют своему ребенку смотреть картинки или книжки, не приемлемые для них самих из соображений эстетических… но тут Жан вывел его из задумчивости. Он нетерпеливо дергал его за рукав:

– Ну пожалуйста, расскажите!

С внезапным облегченьем Хилари вспомнил «Красную шапочку».

– В некотором царстве, некотором государстве, – начал он, – жила-была девочка… – Он рассказывал сказку, и, поглощенные ею и друг другом, они не отрывали друг от друга глаз.

Рассказывать Жану оказалось истинным удовольствием. Он слушал увлеченно, с явным, живым интересом. Всякий раз, как он чуял недоброе или пугался, его большие глаза становились еще больше, рука тянулась вслепую и хватала Хилари за рукав, и даже когда сказка кончилась, он не двинулся с места и задумчиво смотрел на Хилари.

– Что ты думаешь о сказке? – спросил Хилари.

– Мсье, а девочкин папа любил ее?

– О да, – заверил его Хилари.

– А мама?

– Конечно.

– Тогда почему они отпустили ее на встречу с волком?

– Но они не знали, что она его повстречает, – сказал Хилари, довольный столь явным свидетельством того, что, слушая сказку, малыш по-умному вникал в ход событий, – и потом папа ее разыскал, спас и в целости и сохранности вернул домой, к маме.

Жан уставился на стол, потом украдкой, искоса глянул вверх, на Хилари.

– А мои папа и мама любят меня? – требовательно спросил он.

– А как же, – в отчаянии сказал Хилари.

Жан поднял голову и уставился на Хилари, который не ответил, не сумел ему толком ответить. Они пристально смотрели друг на друга, каждый мучился на свой лад, и наконец малыш снова опустил глаза, уперся взглядом в стол.

Теперь я мог ему это сказать, подумал Хилари, теперь мог.

– Вы Армана знаете? – спросил Жан, все еще не поднимая глаз.

– Нет, – сказал Хилари. – А кто он такой, Арман?

Ответ не заставил себя ждать:

– Один раз в классную пришла сестра Тереза, увела Армана, а там его какой-то дядя ждал, а это его папа с фронта вернулся, и он увез Армана. – Жан так же робко, искоса глянул на Хилари и тотчас вновь опустил глаза. – Папа Люка вернулся из Германии и тоже забрал его с собой.

О, Господи, Господи!.. взмолился Хилари. Неужто кто-то рассказал ему… или он сам додумался? Может быть, это ничего и не значит. Может быть, это он просто поддерживает беседу. Будь она неладна, вчерашняя старуха, подумал он, это не по-людски, я же еще сам не знаю. Я не желаю быть связанным. Я и вообразить не мог, что способен на такую глубокую жалость, к какой меня уже вынудили. Я не смею позволить себе, чтобы это зашло дальше, пока не смею. Хилари поднялся и сказал:

– Мне пора уходить, Жан.

– Вы завтра придете? – чуть ли не потребовал ответа Жан.

– Если смогу.

– Возьмите мои красные перчатки, – настойчиво сказал Жан. Хилари, не глядя, протянул руку, скомкал их, сунул в карман и вышел.

Я потерял голову, сказал он себе, когда на обратном пути с трудом шлепал под дождем. Я знаю свой долг, я приехал сюда, готовый исполнить свой долг. Если бы малыш оказался моим сыном, я бы его забрал, если бы нет – оставил. Все должно было быть достаточно просто. В таком решении не может быть места чувству. Не чувство, а долг тут – ключевое слово, было и остается.

Я должен быть совершенно уверен в своем решении, ради Лайзы. Она хотела, чтобы я спас мое дитя, наше дитя, дитя нашей любви. А спасать жалкого сироту, который мне никто, не мой долг. Мне следует оберегать себя от эмоций. Мне не следует позволять себе снова потерять голову, даже если малыш мой.

Но если малыш мой, я должен забрать его, ради Лайзы, для нее всего важнее было, чтобы я спас наше дитя, даже важнее, чем остаться в живых. С внезапно охватившей его ревностью он задался вопросом: она любила дитя больше, чем меня?

Я знал ее как мою любовницу, подумал Хилари, я никогда не знал ее как мать моего ребенка. Неужели она обнаружила, что, когда родился ребенок, вместе с ним родился новый источник чувств и в заботах о ребенке могла обрести наивысшее счастье?

Но она заботилась обо мне, воскликнул он, и снова его пронзила ревность. Она все отдавала мне, а я – ей.

И как я смогу отдавать теперь, когда так нуждаюсь, чтобы отдавали мне? Я мог отдавать Лайзе. Наши отношения были совершенны, каждый давал и каждый получал соразмерно.

Потом он вспомнил мадам Меркатель, как она всматривалась в фотографию Лайзы. Неужели я отдавал, в неистовстве вопросил он, неужели отдавал? Разве я хоть когда-то был способен отдавать?

Наши отношения были совершенны, в отчаянии повторил он, каждый отдавал и каждый получал. Что имеет в виду эта дама, будь она неладна, когда говорит, будто у Лайзы материнское выражение лица? Никакое это не материнское выражение. Это удовлетворенная страсть. Я был тогда так невероятно счастлив. Уверен, это была удовлетворенная страсть.

Глава двенадцатая

Четверг и пятница

Утро четверга было иным – накануне вечером Хилари дочитал все, что привез с собой для чтения, и в магазине канцелярских принадлежностей неожиданно увидел полку с книгами, выставленными на продажу; это дало ему возможность провести там полчаса, перебирая книжки с таким видом, будто он решает, какую купить. На самом деле тут, в сущности, и выбирать было не из чего, и в конце концов, просмотрев пачку триллеров и любовных романчиков, столь явно банальных, что и читабельными не назовешь, он ушел с романом Доде, о котором ведать не ведал.

За обедом Мариэтт с гордостью сказала ему, мол, нынче вечером будет открыт кинематограф. Хилари чувствовал себя обязанным этой робкой старой женщине, разговаривал с ней предупредительно, к тому же надеялся, что их разговор помогает ему избежать бесед с чудовищным здешним патроном и его супругой.

– Как славно, – сказал он, изображая восторженную благодарность, а потом осознал, что и вправду благодарен, что впереди вечер, когда не будет необходимости поглощать драгоценную книгу в невыносимо унылом захудалом кафе.

В половине шестого он пришел в приют, и они с Жаном спустились к железнодорожному переезду, в кафе, а потом снова поднялись на холм.

Несмотря на всю боль и разочарование, эти два часа отличались от остальных его невыносимых дней. Ибо эти два часа ему следовало прислушиваться не к себе и своим реакциям, а к малышу. Следовало скрывать страх и скуку. Следовало стараться заинтересовать его и развлечь. Пытаться, чтобы встреча проходила весело, спокойно и ни в коем случае не образовалась брешь, через которую вдруг могли бы прорваться эмоции.

Более того, общество Жана его радовало. Ему ясно было, что большим запасом сил малыш не обладает: всякий раз при физическом рывке или взволновавшей его беседе он быстро выдыхался и потом сидел молча, устремив на Хилари взгляд своих огромных глаз, и при этом неизменно сжимал в руке красные перчатки. Но благодаря постоянным стараниям Хилари оказалось, что он бывает и веселым, а иной раз даже и остроумным.

Когда Хилари увидел, как часто мальчуган испытывает потребность передохнуть душой и телом, он забеспокоился, здоров ли Жан. Подумалось, что не создан малыш для жизни в сообществе, где от каждого неизменно требуется обладать запасом жизненных сил. Ему место на ферме, на природе, где возможно уклониться от строгого канона, где захочешь – бегай до устали, а захочешь – шлепайся наземь. Этого мальчугана в простецких грубого синего хлопка штанах и свитере он вообразил было как следует одетым, розовощеким, но спохватился, поспешил обуздать воображенье, стал придумывать очередную смешную историю, чтобы развеселить малыша.

В этот вечер перед уходом он, не дожидаясь вопроса, сам протянул руку за красными перчатками.

Вечером Хилари пошел в кинематограф. Пока он ужинал, сеанс начался, и он оказался там уже во время антракта, одного из тех неизбежных во французском кинематографе нескончаемых антрактов, которые удавалось вытерпеть только благодаря местным торговцам, рекламирующим свои товары. Но наконец свет пригасили и фильм продолжился.

Когда он был снят, неизвестно. Мерцание, пятна, трещины кинопленки наводят на мысль, что она из тех, которые не первый день возят в видавших виды жестяных коробках по провинциальным городкам и в каждом крутят один вечер в неделю в каком-нибудь захудалом кинематографе. В здешнем был слишком мощный усилитель звука, а звуковая дорожка этой ленты уже изрядно износилась и воспроизводила звуки с таким шумом, так искаженно, что Хилари лишь изредка улавливал, о чем там речь. Но особенно напрягаться, чтобы понять, и не стоило – слишком банальная и очевидная оказалась история. У некоего железнодорожника была темноволосая дочь. Был там возлюбленный – добропорядочный деревенский парень. Был и городской хлыщ.

Через все превращенья похоти и насилия, через предательство и крах к Хилари пробивался резкий вульгарный запах дешевых духов сидящей рядом женщины. Запах настолько сильный, что вплелся в саму ткань фильма.

Таким образом, вопреки отвращению, которое в нем вызывали эти вульгарные духи и вульгарный фильм, они в конце концов взбудоражили его. И фильм, и духи были так изготовлены, исходя из того, что сексуальное желание – необоримая сила и что людям могло нравиться вести жизнь, цель которой – удовлетворение его. Но, когда Хилари сидел в одиночестве в этом темном зале, он ощутил не само по себе сексуальное желание, но не до конца осознанное желание, чтобы какая-нибудь страсть, столь же всепоглощающая, каким, как он знал, бывает сексуальное желание, заполонила его опорожненную душу и оказалась удовлетворена.

Существовала, однако, некая преграда, которую предстояло преодолеть, мука, которую предстояло претерпеть…

Фильм закончился, зажегся свет, а ему все еще не удалось разобраться, о какой же целительной страсти могла идти речь.

В пятницу утром он вновь заглянул в магазин канцтоваров и купил детектив.

В пятницу днем заперся у себя в номере и напряженно трудился над главой для книги о критике, которую начал писать еще до отъезда из Англии.

Воздух в этот день был тяжелый, удушливый, словно собиралась гроза, и когда он поднимался на холм, его охватило тревожное нетерпенье. Он уже не хотел больше следить за распорядком своих дней; намеренно беспечно пускал их по воле волн, а знакомая рутина не радовала его и не возмущала. Лишь нынче вечером, когда кожу пощипывало от предчувствия неизбежной грозы, он ощущал, что вскоре кто-то непременно что-то с ним сотворит – поднимет сеть, которая опутывала его такими сложными путами.

Когда же он привел мальчугана обратно в холл, там ожидала сестра Тереза.

– Мать-настоятельница хотела бы вас видеть, – сказала она сурово, и у Хилари екнуло сердце; предчувствуя недоброе, он последовал за ней.

Мать-настоятельница опять сидела за письменным столом.

– Благодарю, что пришли, мсье, – сказала она и, когда сестра Тереза вышла из комнаты, жестом предложила ему сесть.

– Боюсь, сестра Тереза не очень меня жалует, – сказал он с неловким смешком.

Мать-настоятельница подняла на него глаза, словно он нарушил ход ее мыслей. Потом учтиво, эхом отозвавшись на его смешок, пояснила:

– Нет, не в том дело, что она вас не жалует, она ревнует.

– Ревнует? – повторил Хилари. – Вы полагаете, она ревнует Жана?

Монахиня призадумалась было – похоже, попытаться объяснить свои соображения ей оказалось и непривычно и нелегко.

– Нет, я думаю, это не совсем так, – сказала она. – Но, когда опекаешь детей, как опекаем мы, их невозможно не возлюбить, только не каждого самого по себе, а всех вместе, как некое единое целое. И потому, если одного из детей выделяют, как Жана всю нынешнюю неделю, это невольно вызывает обиду за остальных детей.

– Надеюсь, она не станет вымещать обиду на Жане, – забеспокоился Хилари.

– Ну что вы, – возмутилась мать-настоятельница. – Сестра Тереза очень хорошая женщина.

Она нерешительно перебирала четки, словно ей никак не хотелось начинать разговор, ради которого она, в сущности, и просила Хилари прийти.

– Ох, пока не забыла, – с внезапным облегченьем вырвалось у нее. – Мсье Меркатель просил меня кое-что вам сказать. Он боится, как бы вы не подумали, будто он повел себя по отношению к вам невнимательно, но последние несколько дней его матушка прикована к постели, а их служанка по вечерам уходит домой, и он не может оставить матушку одну.

– Надеюсь, у мадам ничего серьезного, – сказал Хилари, испытывая облегченье оттого, что будет избавлен от необходимости вновь предстать перед судом, в глазах которого, как он чувствовал, он уже прежде сам осудил себя.

– У нее артрит, – сказала мать-настоятельница. – В сырую погоду ей часто приходится лежать. Мсье Меркатель просил также передать вам, что они оба надеются, что до вашего отъезда вы еще с ними повидаетесь.

Она помолчала, а ее пальцы тем временем, не переставая, перебирали четки.

– Слова мсье Меркателя возвращают меня к тому, из-за чего я просила вас зайти. Насколько я понимаю, раз вы до сих пор ничего не сказали мне о своем решении относительно малыша Жана, я полагаю, вы еще не уверены, что он ваш пропавший сын.

– Совершенно верно, ma mère.

– Помните, когда вы впервые пришли ко мне, я сказала, что вы должны быть твердо уверены в своем решении, поскольку вы не католик, и вы сообщили мне, что ваш сын при всех условиях будет воспитан как католик? Это так?

– Да.

– С тех пор я много думала об этом. Я советовалась с отцом Людовиком, нашим духовником и очень хорошим человеком. Я продолжаю молиться, чтобы Господь направил меня на верный путь. – Она склонила голову, и Хилари с удивлением подумал, что впервые с тех пор, как познакомился с ней, она предстала перед ним не как глава приюта, но как духовное лицо. – Я убеждена, что будет правильно, если вы возьмете это дитя, – сказала она.

– Даже если это не мой сын? – Хилари не верил своим ушам.

– Послушайте, мсье, если вы не знаете, ваше это дитя или нет, как же вы сумеете разобраться с любым другим малышом? Ваш инстинкт никак не отозвался на этого малыша. Вы, разумеется, расспрашивали его и пытались узнать все, что он помнит, но, как и следовало ожидать, он не вспомнил ничего, что могло бы вам помочь. Если он не ваше дитя, если вашему собственному малышу еще предстоит найтись, вы все равно никогда не узнаете, ваше это дитя или нет.

– Другой малыш может в самом деле что-то вспомнить. Или будет так похож на мою жену, что я просто не смогу не быть уверен, что он мой сын.

– Время не стоит на месте, – сказала монахиня, – и любой малыш с каждым днем помнит все меньше. Не знаю насчет вашей жены, но с вами у малыша Жана, безусловно, есть нечто общее.

– Не могу я взять чужого ребенка, – горячо возразил Хилари. – А вдруг потом найдется мой собственный.

– Но он не найдется, – сказала монахиня. – В этом не может быть никаких сомнений. Если этот малыш не ваш, своего вам уже не найти.

– Так и Пьер сказал, – вырвалось у Хилари.

– Пьер?

– Мой друг, мсье Вердье, – объяснил Хилари, – тот, который первым написал вам.

– А, да. Из его письма я поняла, что он провел самый тщательный розыск вашего сына и что единственно подходящим он полагает малыша, который находится сейчас здесь у нас. Если он не ваш сын, найти вашего сына вне человеческих возможностей. И поскольку я убеждена, что он будет воспитан в нашей вере, я была бы чрезвычайно довольна, если бы вы пожелали признать этого малыша своим сыном.

– Почему? – резко спросил Хилари. – Почему вы так жаждете, чтобы я его взял?

Мать-настоятельница минуту-другую внимательно смотрела на него, потом ответила:

– На то есть много причин. И первая – мне очень вас жаль. Мне кажется, вы растерянны и нуждаетесь в поддержке. Я не хотела бы лишить вас этой поддержки.

– Не желаю, чтобы меня жалели, – упрямо прошептал Хилари и вдруг ощутил, что хочет этого, хочет больше всего на свете.

Она продолжала говорить, а он ошеломленно слушал.

– Кроме того, если бы вы взяли Жана, я была бы рада не только за вас, но и за него самого. Он не из тех мальчиков, к которым мы привыкли, и, я полагаю, ему требуется не то воспитание, какое мы были бы в состоянии ему дать.

– Что вы хотите этим сказать?

Казалось, монахиня не находит слов, чтобы объяснить ему сказанное.

– Видите ли, Жан – умный мальчик, мсье Меркатель о нем очень высокого мнения. Он, вероятно, говорил вам это. Но Жан умен на иной лад, чем другие наши мальчики, и его склад ума никак не поможет ему в тех профессиях, какие мы способны предложить нашим воспитанникам. Как я, по-моему, уже говорила вам, наших лучших мальчиков мы хорошо готовим к их будущим профессиям, и большинство будет устроено в жизни лучше, чем они могли бы надеяться. Но малыш Жан… у него другой ум. Он мог бы стать учителем или… или писателем, как вы, мсье, – закончила она с облегченьем.

– Но разве, если он останется у вас, у него нет иного будущего, кроме как стать ремесленником? – не согласился с ней Хилари. – Разве, к примеру, ваших мальчиков не усыновляют?

По лицу монахини скользнула кривая улыбка.

– Да, кое-кого иногда усыновляют местные фермеры, если им нужна рабочая сила, а их собственные сыновья переселились в города. Но кому может понадобиться такой хлипкий мальчуган?

Неожиданно для самого себя Хилари пришел в ярость. Никакой Жан не хлипкий, вскричал он в душе, разве что тощий, и каждому видно, он стоит сотни этих «других» неотесанных здоровяков. И, так или иначе, даже если он хлипкий, чья тут вина?

Но мать-настоятельница заговорила снова:

– Буду с вами откровенна, мсье. У меня есть обязательства не только перед этим малышом, но и перед приютом в целом. Я уже говорила вам, что мы очень бедны и полностью зависим от благотворительных взносов. По нашим правилам каждого ребенка нам отдает на попечение его родитель, родственник или покровитель и обязуется оплачивать часть его содержания, хотя бы и самую незначительную. Мы не жалеем, что приняли малыша Жана, и я не думаю, что совершила ошибку. Но я не могу скрыть от себя, что, оставляя его у нас, лишаю места какого-то другого ребенка, у которого на него больше прав, и потому, если я вижу, что у Жана есть шанс обрести хорошую семью и при этом еще сохранить свою веру, упустить такой случай с моей стороны значило бы пренебречь своим долгом.

Хилари был вне себя. Вне себя оттого, что благотворительность приходится взвешивать на весах, и еще оттого, что мать-настоятельница готова так хладнокровно отдать малыша, к которому, как Хилари, сам не зная почему, чувствовал, она испытывает особую приязнь. Он хотел бы горько упрекнуть ее за ковырянье в носу, и неотмеченные дни рожденья, и прогулки, во время которых детям ни разу не показали поездов. Хотел бы обвинить в том, что она не испытывает тех чувств, какие надлежит испытывать монахине, на попечении которой находится приют.

– Все это весьма разумно, ma mère, – сказал он. – Когда бы вы хотели, чтобы я сообщил вам о своем решении?

– Я надеялась, что малыш вам полюбился… – нерешительно произнесла мать-настоятельница. Фраза повисла в воздухе, и Хилари пропустил ее мимо ушей.

– Я дам вам знать о своем решении в понедельник, – сказал он.

Почему именно в понедельник, он сам не знал, но повторил еще тверже:

– Да, вы получите определенный ответ в понедельник.

Потом встал, обменялся с ней рукопожатием и вышел.

Вот так-то оно, размышлял Хилари, спускаясь с холма. Все уже ясно, все решилось без меня, и жизнь уже пошла-поехала сама собой.

Думать об этом больше нет толку. И никакого выбора у меня теперь нет. Лучше отдавать себе в этом отчет.

Наверное, я назвал понедельник, чтобы оставить себе некую иллюзию выбора. В понедельник будет неделя как я здесь; к понедельнику самое время принять решение.

Итак, прекрасно, в понедельник я поведу Жана на нашу обычную прогулку и скажу ему. (Но хотел бы я знать, что я ему скажу, и что скажет он?) Потом я скажу матери-настоятельнице, что решил его взять. Она человек воспитанный и не станет возражать против молчаливой договоренности, будто это мое собственное решение.

В тот же вечер Жана не уведешь, будет слишком поздно. (Интересно, о чем он станет думать, лежа в последний раз в своей жесткой железной кровати?) Утром я приду за ним и поведу его на поезд, уходящий в Париж. Представляю, в какое радостное возбужденье придет малыш. Я сниму номер в отеле. Непременно разыщу Пьера. Наши отношения восстановятся.

В Париже мы окажемся во вторник. В среду мне надо будет пойти в посольство. Там предстоят разные формальности; ребенка надо вписать в мой паспорт. Все это требует времени. На отъезд в Англию раньше пятницы лучше не рассчитывать.

Еще вопрос денег. Следует узнать, сколько я должен в отеле.

Надо ли перед отъездом купить малышу одежду?

Я должен буду привезти его в свою квартиру. Позвонить Джойс.

Возможно, Джойс сразу же заберет его к себе. Если я на ней женюсь, не придется везти его к матери до того, как мы окажемся под защитой нашего брака.

Если я дам волю чувствам, я смогу представить его рожицу, когда, крепко обняв, стану рассказывать ему, что наконец-то приехал его отец и уже никогда его не отпустит. Смогу представить, как поведу его в зоопарк, накуплю ему игрушек, буду подтыкать одеяло перед сном… О Господи! Не дам я волю чувствам, вскричал он в душе, мне нужно быть сейчас деловым. В понедельник я ему скажу, во вторник повезу в Париж, и, по крайней мере – с облегченьем вздохнул он, – по крайней мере, конец моему пребыванию в этом пустынном, безотрадном городе.

Когда он дошел до отеля, гроза еще не разразилась.

Впервые со дня приезда Хилари остановился в холле перед застекленной конторкой.

– Будьте любезны, мадам, подготовьте мой счет по сегодняшний день, он мне нужен к вечеру.

Синие глаза вспыхнули безмерным любопытством, напряженно нацелились ему в лицо.

– Мсье нас покидает?

– Не тотчас, – холодно ответил Хилари. – Но я уже какое-то время живу у вас и, естественно, хотел бы знать, сколько вам должен.

– Извольте, – столь же холодным тоном ответила она, и пока он шел по холлу, направляясь в кафе, он чувствовал, как его спину сверлит ее враждебный взгляд.

Он сел за столик, поставил перед собой коньяк и углубился в детектив. Книжка была написана на своеобразном сленге, пожалуй, некоем французском подобии языка Деймона Рениона, и Хилари был способен читать ее лишь медленно – приходилось переводить каждый абзац на американский язык. Все это время люди входили в кафе, выходили, а он ничего не замечал, занятый своим делом, и при этом жаждал, чтобы разразилась гроза и можно было наконец вздохнуть полной грудью.

Внезапно его сотрясло необоримое желание, уже испытанное накануне вечером в кино. И вновь на плохо освещенном экране замелькали нечеткие кадры, послышались неразборчивые слова, произносимые сиплыми голосами, подкрался всепроникающий запах дешевых духов… неужто не почудилось и он и вправду сейчас здесь, этот запах? Хилари метнул взгляд вверх – у стола стояла молодая женщина.