Текст книги "Малыш пропал"

Автор книги: Марганита Ласки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава десятая

Вечер вторника

Хилари рано пообедал, к тому же поставил перед собой на столе книгу, чтобы воспрепятствовать любым попыткам мсье Леблана завязать с ним беседу. Потом вышел на улицу и ходил взад-вперед перед отелем. Не хотел, чтобы мсье Меркателю пришлось туда заходить и оказаться на глазах у мадам, когда станет справляться о нем.

Но вот наконец мсье Меркатель трусцой приблизился к отелю, в плаще и серой фетровой шляпе, шея закутана теплым вязаным кашне, и, казалось, испытал такое же облегчение, как и Хилари, оттого, что они встретились на улице.

– Это, наверно, глупо, – заметил он, – но если бы мне пришлось заговорить с этими людьми, даже задать им какой-нибудь простой вопрос, у меня было бы такое ощущение, будто я предал самого себя.

– Они и вправду отвратительны, – сказал Хилари, и его передернуло. – Так куда мы отправимся?

– Моя матушка, мсье, просит вас доставить ей удовольствие, пожаловать к нам на чашечку кофе, – робко произнес мсье Меркатель. – Наши кафе сейчас, право, не слишком приятны, к тому же матушка была бы очень рада с вами познакомиться.

Приглашение нисколько не привлекало Хилари. Он надеялся тихо, мирно побеседовать с этим спокойным человеком, а не напрягаться ради светских разговоров со старой француженкой, известной своими добрыми делами. Но ему ничего не оставалось, как сказать:

– Почту за честь, мсье. Со стороны вашей матушки это чрезвычайно любезно.

И они двинулись по темной бесшумной улице.

– Вы только что из Парижа, не правда ли? – приветливо сказал мсье Меркатель. – Каким он вам показался?

– Он по-прежнему самый красивый город на свете, но мне показалось, в нем ощущается дух печали, чуть ли не упадка. Такое впечатление, что цивилизация медленно дает задний ход.

– Да, это устрашающе, – согласился мсье Меркатель. – Варварство притягательно в своем первобытном состоянии, но не тогда, когда это возврат, угасание. Не думаю, чтоб мне захотелось увидеть Париж сегодня.

– Вы не были там много лет? – учтиво спросил Хилари.

– До войны я приезжал туда раз в год, на обед, который ежегодно устраивали мои сорбоннские коллеги. Но с тех пор, как началась война, я там не бывал.

– Вы учились в Сорбонне? – сказал Хилари, не представляя, кем же могли быть упомянутые мсье Меркателем коллеги.

Мсье Меркатель тихонько засмеялся, безо всякого следа горечи.

– Я там преподавал, – объяснил он. – В ту пору я был весьма неплохой математик. Написал весьма серьезную работу, которая вряд ли была бы по зубам хоть кому-нибудь. Но мои тогдашние коллеги никогда меня не забывали, и приезжать туда раз в год, встречаться с ними и вести разговоры о прежних временах было огромное удовольствие. В этом году я наконец надеюсь опять поехать.

Они продолжали путь, и Хилари, чуть помолчав, сказал с глубочайшим сочувствием:

– Вам, верно, очень одиноко здесь все эти годы.

– Одиноко? – повторил мсье Меркатель. Он явно был удивлен. – О нет, мсье. Видите ли, я родился в А… и ходил здесь в школу, так что у меня в городе много хороших друзей. Нет-нет, мне здесь совсем не одиноко.

– Я имел в виду, – сказал Хилари, озадаченный непостижимым ответом мсье Меркателя, – что тут едва ли много людей, с которыми вы могли бы беседовать.

– А, вот вы о чем, – сообразил мсье Меркатель. – Вы имеете в виду, беседовать о математике. Но математика не то, что литература, она не может быть темой обычной беседы друзей, не специалистов. Нет, о математике я думаю про себя, наедине, а потом, когда встречаюсь с друзьями, мы говорим обо всем остальном, обо всем на свете.

– Но… – начал Хилари и замолчал. Ему трудно было поверить, что мыслящий человек мог быть счастлив, живя в провинциальном городе и беседуя с людьми отнюдь не своего уровня.

Он невольно поймал себя на том, что уже готов решить, будто переоценил мсье Меркателя, а на самом деле он глубоко мыслит, вероятно, лишь в пределах своего предмета, в остальном же ничего особенного собой не представляет. Но ведь он знал, что я поэт, озадаченно возразил себе Хилари, и в эту минуту мсье Меркатель сказал:

– У нас тут есть литературное общество, оно собирается раз в месяц, каждый первый вторник. На прошлой неделе один из наших коллег, критик местной газеты, читал нам доклад о современной английской литературе, и он постоянно упоминал ваше имя. Я, разумеется, весьма заинтересовался и заказал из Парижа экземпляр книги ваших стихов, а потом, спустя два дня, приезжаете вы сами. Не правда ли, удивительное совпадение?

– Несомненно, – сказал Хилари. – Но прошу вас, мсье, аннулируйте ваш заказ и позвольте мне самому прислать вам книгу, как только я вновь окажусь в Англии.

– Вы так любезны, – сказал мсье Меркатель с явным удовольствием. – Я буду очень дорожить вашим подарком.

Над серыми крышами всходила луна, и в черном небе сияли звезды. Да, похоже, он все-таки человек мыслящий, говорил себе Хилари, когда они шли по улице, но, Боже милостивый, как же он ухитряется быть счастливым в этом захолустье? Довелись мне жить в английской провинции, я бы помер со скуки. Вероятно, он обладает той способностью быть счастливым, о которой толковал Пьер, с возмущеньем думал Хилари. Однако значит ли это, что человек способен жить где угодно, как живут люди терпимые, и при этом быть совершенно счастлив, спрашивал он себя. Но разве можно быть счастливым, если тут и поговорить не с кем, умного человека днем с огнем не сыщешь. А может быть, им движет давнее сентиментальное убеждение, что, в ком бы ты ни распознал человека стоящего, он вполне годится тебе в собеседники на темы общечеловеческие?

Мы, английские интеллектуалы, решительно отвергли это убеждение, раздумывал он. Нам скучно и обидно, если от нас ждут, что мы станем водить компанию с человеком не нашего типа, – разве что он левый, скажем, политически сознательный трамвайщик. И оттого, я полагаю, наш труд лишен широты; мы намеренно ограничили себя тесным кругом избранных, в который вхожи лишь посвященные, вот почему мы лишены материала для обобщений о человеческих чувствах. И в конечном счете лишены материала даже для того, чтобы самим испытывать какие-либо чувства, думал он с горечью, а потом они свернули за угол и мсье Меркатель сказал ободряюще:

– Взгляните, мсье, здесь наш дом.

– Какая прелесть! – вырвалось у Хилари, и он стал восхищенно разглядывать представшую перед ним залитую лунным светом картину.

Дорога вела еще немного вперед, а потом резко свернула вправо. С этой стороны к ней подступала высокая ограда, над которой он смутно различал очертания могучих голых ветвей. Впереди, на изгибе дороги, разрушенный замок возносил ввысь развалины башен с бойницами, и за пустыми глазницами окон сияли далекие звезды. Слева расположилась группа стародавних строений, все разные и все очаровательные. Длинный низкий дом, декорированный балками, более тонкими, чем обычно в Англии. И еще один, тоже длинный, но повыше, с оштукатуренным фасадом; к окнам вплотную подступали и украшали их низкие живые кусты в деревянных ящиках, а рядом с ним, у самого поворота дороги, – маленький домик восемнадцатого столетия на редкость простых и изысканных пропорций.

– Восхитительно, – сказал Хилари, не пытаясь скрыть удивления. – А я уже совсем потерял надежду увидеть в этом городе что-нибудь красивое.

– Во время нынешних разрушений кое-что все-таки уцелело, – сказал мсье Меркатель. – Люди думают, наши северные города неприглядны, но уголки вроде этого, которые никому не пришло в голову разбомбить или снести, отнюдь не редкость, правда, не на тех магистралях, что избирают туристы.

Он направился к среднему дому с живыми изгородями, что примыкали к окнам, вытащил из кармана огромный ключ и вставил его в массивный старинный замок.

Они вошли внутрь дома, в узкий проход.

– Вот сюда, – сказал мсье Меркатель, повернув к двери слева, и попутно объяснил: – Прежде нам принадлежал весь этот дом, но в последние годы, когда здесь остались только мы с матушкой, весь целиком он уже нам не нужен. Теперь нас вполне устраивают appartements на первом этаже, а остальной дом мы сдали в аренду.

– Очень удобно, – учтиво сказал Хилари, догадываясь, что только нужда могла их к этому вынудить.

Они прошли по выкрашенному серой краской коридору, а потом мсье Меркатель растворил дверь и отступил в сторону, пропуская гостя вперед. Тот оказался в комнате такой очаровательной, что от неожиданности и изумленья у него перехватило дыхание.

Комната была большая и прежде, очевидно, служила салоном дома, построенного с расчетом на большие приемы. Три высоких окна убраны желтыми занавесями тяжелого шелка, стены искусно расписаны – на них запечатлены седые щеголи и их дамы, подпрыгивающие в мнимо безыскусном танце. Дальний конец комнаты занимал невероятных размеров книжный шкаф розового дерева, перед средним окном расположился маленький расписной спинет; взгляд Хилари продолжал блуждать по комнате, и подле огромного камина, в котором горели крупные поленья, он увидел хозяйку дома, сидящую в кресле розового дерева с прямой спинкой, и направился к ней.

– Я счастлива, что вы к нам пожаловали, мистер Уэйнрайт, – сказала она на безукоризненном английском. – Прошу прощенья, что не поднялась вам навстречу, но меня обезножил артрит.

– Mais, madame, – сказал пораженный Хилари. Но спохватился, вспомнил, как должно себя вести, и протянул ей руку для рукопожатия, потом заговорил снова, теперь уже по-английски: – Прошу меня извинить, что так удивился. Но скажите на милость, как это вам удалось достичь такого совершенства в моем языке?

Старая дама в черном поношенном старомодном платье и кружевном, пожелтевшем от времени шарфе на поредевших седых волосах смахивала на маленький узел тряпья. Она казалась безмерно старой, хрупкой и решительно не походила на англичанку.

Теперь она заговорила, и в ее речи Хилари услышал знакомые интонации старых дам, которые имели обыкновение прогуливаться среди зелени вокруг собора св. Павла.

– Должна признаться, мистер Уэйнрайт, я надеялась вас удивить. Но объяснение очень простое. Моя матушка англичанка, и в бытность мою девушкой, – «дэвушкой», произнесла она, – мы, бывало, каждый год навещали моих бабушку и дедушку в Холланд-Парке.

– А в последнее время вы бывали в Англии? – тупо спросил Хилари, он еще не пришел в себя от удивления.

– Не была уже почти сорок лет, – ответила мадам Меркатель. – Дедушка с бабушкой умерли вскоре после прошлой войны, и постепенно связь оборвалась; правда, те из родных, которые еще остались в живых, продолжают писать и, бывает, пришлют мне какую-нибудь замечательную посылочку. Но присядьте поближе, мистер Уэйнрайт. Вы, конечно же, продрогли, пока шли.

Он опустился на стул розового дерева, спинку которого оседлал великолепный медный орел.

– Как приятно видеть горящие поленья, – изрек он банальность.

Мадам Меркатель засмеялась.

– Когда я вышла замуж, я сказала мужу: наконец-то у меня есть собственный английский камин, и, прекрасно помню, он посмеялся надо мной; оказалось, во многих старых французских домах тоже, конечно же, есть камины. И всем нам это, разумеется, очень приятно, особенно по нынешним временам, ведь центральное отопление безжалостно пожирает деревья, и, если бы не мой камин, мы бы частенько замерзали.

Она повернулась к сыну и сказала:

– Будь добр, Бернар, разлей кофе, – и, обращаясь к Хилари, печально прибавила: – Моим рукам уже нельзя доверять обязанности хозяйки дома.

С бокового столика мсье Меркатель подал им кофе в чашечках тончайшего китайского фарфора и тоненькие ломтики посыпанного сахаром бисквита.

– Кофе настоящий, – сказала мадам Меркатель. – Мне его прислали из Англии в одной из посылочек, и я его сохранила как раз для такого вот случая.

– Он на редкость хорош, – сказал Хилари со знанием дела. – Но на меня не стоило его тратить.

– Ерунда! – решительно сказала старая дама. – Вы не знаете, какое для меня наслаждение снова поговорить по-английски. Я уже стала было думать, что совсем забуду язык.

– Вы тоже говорите по-английски, мсье? – учтиво спросил Хилари.

– Понимаю я вполне хорошо, а вот свободно говорить не могу. Так что прошу извинить меня, я продолжу по-французски. Странная получится беседа, но матушка так будет рада поговорить по-английски.

– Я тоже буду очень рад, – искренне отозвался Хилари. Он не только обрадовался, ему еще и безмерно полегчало.

Только теперь он осознал, что напряжение этих последних дней было особенно велико оттого, что постоянно приходилось изъясняться не на своем родном языке, и прежде, чем вымолвить слово, он должен был помедлить, взвесить его, увериться, что оно точно выражает, что и как он хотел сказать. Теперь наконец-то можно избавиться от постоянного страха дать неверное представление не только о своих мыслях, но таким образом и о своей личности, и это позволило ему ощутить себя самим собой – впервые с тех пор, как он уехал из Англии.

– Какая прекрасная комната, мадам! – сказал он, отогревшийся и открытый красоте.

– Да, пропорции превосходны, но вся обстановка, разумеется, очень старомодная, – сказала она. – Когда я вышла замуж, я хотела, чтобы муж приобрел для меня все новое, но на сей счет он оказался непреклонен. Помнится, он сказал: «Ты получила свой английский камин и будь довольна. Заменять эту добротную мебель грешно. Когда мой дед купил ее, он рассчитывал, что она простоит сто лет, и так тому и быть». Настоять на своем мне не удалось. Но я уже к ней привыкла.

Хилари заметил, что она совершенно серьезна, и ему интересно было, какой же мебелью она просила мужа заменить эту прекрасную обстановку в имперском стиле. Вероятно, средневикторианской, в стиле Холланд-Парка, подумал он изумленно, и в эту самую минуту, будто в унисон с его мыслью, она сказала:

– А теперь расскажите мне, пожалуйста, о Лондоне, мистер Уэйнрайт. Наверно, сегодня я бы едва узнала мой Холланд-Парк. Он сильно пострадал от бомбежек?

Хилари не устоял перед ее очарованием. Он сознательно постарался приспособиться к ее мироощущению, к ее эпохе, тщательно подбирал слова из лексикона тех писателей, которыми, как он полагал, она должна была восхищаться. Таким образом он и рассказывал ей о Лондоне во время и после войны, об английских нравах и обычаях, о меняющихся вкусах и правилах приличия, ни на минуту не забывая соотнести свой рассказ с тем, что она должна была знать. Мало-помалу он дал ей возможность полностью завладеть беседой и с истинным восторгом знатока вслушивался в ее речь, когда она принялась рассказывать о своем деде, чаеторговце, – «но при этом и он, и все его семейство были весьма привержены литературе, всегда интересовались новыми писателями своего времени», – о кузине Эллис, натуре художественной, которая однажды принесла книгу с иллюстрациями мистера Бердслея, дед, не долго думая, кинул ее в горящий камин, и никто не посмел ему слова молвить, а еще о Гарри: «он такой был добродушный, мистер Уэйнрайт, все над ним потешались, насмешничали», но он, увы, погиб смертью храбрых во Второй Матабельской войне.

Беспокойно мигал тусклый свет, мадам Меркатель вела рассказ, мсье Меркатель сидел в кресле, расслабленно удовлетворенный, а Хилари слушал и наслаждался счастливым ощущением обретенной здесь и теперь радости и свободы этого вечера.

Речь старой дамы замерла, какое-то время они сидели, ничего не говоря, будто старые друзья, которые могут себе позволить вместе помолчать, и только и слышно было, как потрескивают в очаге зеленые поленца. Хилари вздохнул. Вздохом отозвалась и мадам Меркатель, потом спросила:

– Что вы думаете о нынешней Франции, мистер Уэйнрайт?

Хилари ответил искренно, как не стал бы отвечать, говори они по-французски:

– По-моему, она ужасна, ужасна и безмерно несчастлива. Я всегда любил Францию и восхищался ею, как ни одной известной мне страной, но, если говорить о том, какая она сегодня, на мой взгляд, она окутана гнилостными испарениями морального разложения.

Мсье Меркатель согласно и печально кивнул.

– Для меня самое ужасное, что все подряд оправдывают себя на том основании, что поначалу старались обмануть немцев, а потом это уже вошло в привычку, – сказала его матушка. – Было бы лучше вести себя честно, даже с немцами, чем дойти до того, чтобы обманывать друг друга и в конце концов самих себя.

Впервые с тех пор, как началась беседа между мадам Меркатель и Хилари, заговорил мсье Меркатель.

– Я не уверен, что мы действительно обманываем себя, – сказал он по-французски. – Я думаю, мы скорее делаем вид, будто обманываем себя, уж слишком многого нам следует стыдиться, даже самой правды.

– А что может быть хуже этого, хуже того, что французы вынуждены стыдиться правды? – горячо сказала мадам Меркатель, продолжая говорить по-английски. – Вы знаете, мистер Уэйнрайт, какова была изящная мода в Париже военного времени?

– Да, кое-какие иллюстрации я видел, – озадаченно ответил Хилари.

– Нам говорили, будто эти моды были задуманы как вызов немцам, хотели показать им красивых, нарядных женщин, каких у них не может быть, чтобы вызвать у них гнев. В дни моей молодости для тех, которые наряжались с этой целью, существовало вполне определенное название, – сказала она сурово, – и отнюдь не участницы Сопротивления.

– Но, maman… – начал мсье Меркатель. Матушка подняла руку, чтобы заставить его замолчать.

– Надо смотреть фактам в лицо. Я могу сказать это по-английски, но во мне довольно французского, чтобы быть уверенной в этом. – Она взглянула на Хилари и спросила: – Вы смотрите в лицо фактам, мистер Уэйнрайт?

– Стараюсь, – ответил он, сам не прочь понять, каков бы тут был честный ответ, – но я так редко уверен в фактах. – И подумал, какая пропасть разделяет его с хозяйкой дома, ведь она никогда в них не сомневается.

– Меня чрезвычайно заинтересовало, что вы приехали из-за маленького Жана. Представьте, не кто иной, как я, убедила мать-настоятельницу принять его.

– Не может быть! – оживленно отозвался Хилари. – Я этого не знал.

– Когда пришла старая прачка с ребенком, я как раз была у нее, мы обсуждали одно важное дело, – объяснила она. – Поначалу мать-настоятельница сомневалась, позволительно ли ей взять это дитя. Вы понимаете, их правила приема весьма строги. Но я имею на нее некоторое влияние – я возглавляю комитет дам нашего города, которые собирают деньги и одежду для приюта, – и убедила ее, что в этом случае немного расширить правила не возбраняется.

– Почему вы это сделали?

– Мне самой нередко бывает интересно в этом разобраться. По натуре я несентиментальна, и дети не вызывают у меня никаких особых сантиментов, это одна из причин, по которой нам легко найти общий язык с матерью-настоятельницей, она тоже несентиментальна. Но этого ребенка мне почему-то стало жалко, как никакого другого.

– Он достоин жалости, этот кроха, – с нежностью отозвался Хилари.

– А! Вы тоже это чувствуете, – с улыбкой сказала она. – Хотела бы я знать, разделяете ли вы и другое мое чувство, довольно странное, которое вызвал во мне этот мальчик, что помочь ему – большая радость?

Она внимательно вглядывалась в Хилари, приставив ко лбу желтую кисть руки с розовато-лиловыми вздувшимися венами. Но на его лице не отразилось ни намека на понимание или надежду, осенившие его при словах мадам Меркатель, и она не стала больше удерживать руку, вновь опустила ее на колени и мягко прибавила:

– У вас есть какое-то представление, ваш ли он сын, мистер Уэйнрайт?

Услышав этот вопрос, он должен бы возмутиться и холодно отвергнуть подобное вторжение в его частную жизнь, а ему хочется говорить об этом здесь и сейчас, с этими людьми, удивленно подумал Хилари. Хочется говорить об этом на своем родном языке с этой самой женщиной. С ней я всегда мог бы это обсуждать, даже до того, как пришел сюда, еще в белом безвкусном доме в предместье Лондона или еще в доме из красного кирпича подле сада Собора св. Павла. И вдруг мелькнула мысль, а не скажет ли она, как мне следует поступить, и лишь потом он ей ответил:

– Я не знаю, мой ли он сын. Я не вижу в нем ничего, что дало бы мне понять, мой он сын или не мой. – И прибавил про себя: я даже не уверен, хочу ли, чтобы он оказался моим сыном.

– Как учитель этого мальчика, я полагаю необходимым поделиться с вами, мсье, своими мыслями о нем. Разумеется, я не могу сказать, ваш он сын или нет. Я лишь могу утверждать, что он сын кого-то вроде вас, – сказал мсье Меркатель.

– Что это значит? – спросил Хилари.

– У него совсем иной умственный потенциал, чем у других мальчиков, – сказал мсье Меркатель. – Заметьте, я не говорю, что он может стать блестящим ученым, о таких вещах судить еще не время. Но я преподаю в здешнем приюте уже много лет и никогда прежде ни о ком не мог бы с уверенностью сказать, что он происходит из культурной и интеллектуальной среды. У малыша Жана живой ум, – я бы, пожалуй, сказал, он ощущает причинные связи, – именно это отличает его от других детей, с которыми мне приходится иметь дело.

Слушая мсье Меркателя, Хилари преисполнился гордости. Значит, ему нечего стыдиться, подумал он, но сам же и возразил ему:

– Разумеется, ребенок, спрятанный таким образом, как Жан, будет скорее всего из семьи интеллектуалов. Ведь кто, как не они, при немцах должны были с наибольшей вероятностью попасть в беду.

– Вы, безусловно, правы, – согласился мсье Меркатель.

– А что вы скажете о физическом облике ребенка, мистер Уэйнрайт? – спросила его матушка. – Усматриваете ли вы какое-то сходство?

– Нет, – чуть ли не с отчаяньем ответил Хилари. – Он совсем не похож на мою жену, я уверен.

– У вас есть с собой ее фотография? – последовал вопрос мадам Меркатель.

Маленькую фотографию, которую он носил в бумажнике, сделал его оксфордский приятель, когда приезжал погостить у них в Париже. В ту пору молодые люди, увлеченные фотографией, состязались в создании прихотливых портретов, один эффектнее другого. Персонажу предлагалось растянуться на полу, голова непременно на глубинно черном фоне, и фотограф, прищурясь, прицеливался в нее взглядом сквозь бокал с шампанским. По тем меркам фотография, которую хранил Хилари, была сравнительно традиционная, и все-таки ему отчаянно не хотелось показывать ее мадам Меркатель. Он не спеша доставал бумажник и представлял лицо на карточке, игру света и тени, благодаря которой выделялись гладкие блестящие волосы и покоящиеся в ладонях круглые щеки, сжатые длинными тонкими пальцами; все это на непроницаемо черном фоне, увиденное вприщур через глазок фотоаппарата сквозь бокал с шампанским; конечно же, это далеко не традиционная фотография традиционной викторианской жены. Более того, он представил выражение лица Лайзы, свет ее продолговатых глаз, что задумчиво глядят вкось, мимо камеры. Таким бывало ее лицо, когда, насытившись ею, он лежал на постели и видел, как она смотрит на него сверху. Однажды он сказал ей:

– Теперь я знаю, что подразумевал Блейк под словами «свидетельства удовлетворенной страсти».

Наконец он вытащил фотографию, вновь на нее посмотрел, и ему показалось, что истолковать выражение лица Лайзы по-иному просто невозможно. Слегка нахмурившись, он протянул ее мадам Меркатель.

Та поднесла ее к глазам и несколько мгновений пристально рассматривала.

– Ваша жена была очень красивая женщина, – сказала она Хилари. – Снимок, вероятно, сделан после рождения ребенка?

– Что вас заставило так подумать? – поразился Хилари.

– Выражение лица, – сказала она. – По нему видно, что у этой женщины истинно материнская натура. – Мадам Меркатель вздохнула и опустила фотографию на колени. – Какая трагедия.

– Вы не против, если я на нее взгляну? – спросил мсье Меркатель.

– Разумеется, нет, – ответил Хилари. Какая странная ошибка, думал он, а потом, вне себя, но ошибка ли? Чтобы избежать дальнейших размышлений, он сказал: – Как видите, между моей женой и этим мальчиком сходства нет.

– О да, ни малейшего сходства, – согласилась мадам Меркатель. – В нем скорее есть нечто общее с вами.

– Вы хотите сказать, что, по-вашему, он похож на меня? – запинаясь, произнес Хилари.

Мадам Меркатель ответила не спеша, тщательно подбирая слова:

– У меня ни секунды и в мыслях не было, будто между вами существует такое сходство, что любой, кто видел мальчика, при встрече с вами тотчас поймет, что то был ваш ребенок. Когда мой сын познакомился с вами, он искал именно такое сходство – и не нашел, не нахожу его и я. Но я бы сказала, что в вас довольно общего, чтобы не думать, будто этого и предположить нельзя. Ты согласен, Бернар? – Она обернулась к сыну, и тот ответил:

– Да, безусловно, согласен. Речь идет не о такого рода общности, когда можно точно сказать, в чем она состоит, но об основном впечатлении, что некое сходство все-таки существует.

– Признаться, мне как-то не показалось, что он похож на меня, – смущенно сказал Хилари. – Я не стану отрицать, что на поверхностный взгляд нам не откажешь в схожести – у обоих одного цвета волосы, хрупкое телосложение… – Он оборвал себя, попытался мысленно преобразовать детский несформировавшийся нос и бледные губы во взрослые, которые могли бы быть узнаны.

– У вас обоих волосы растут на шее до одного и того же места, – сказал мсье Меркатель.

– Но глаза, подумайте об огромных темных глазах мальчика, – взмолился Хилари. – Ни у моей жены, ни у меня глаза не такие.

– И ни у кого в вашей семье нет таких глаз? – спросила мадам Меркатель.

У него было ощущение, что они ждут ответа, точно судьи. Он подумал о матери, об отце, о дяде Джиме и его сестре Эйлин.

– Нет, таких глаз в моей семье нет, – сказал он, а потом задумался о чем-то и прибавил, медленно выговаривая слова: – По правде говоря, я только что вспомнил, что очень большие темные глаза были у польских тетушек Лайзы, моей жены.

Меркатели кивнули с серьезным видом. Он ответил, как и следовало ожидать.

– Но скажите на милость, разве это может иметь хоть какое-то значение? Это же не вносит никакой ясности. Можно обнаружить сходство в ком угодно, если рассматривать их семьи целиком.

– Да, это не то доказательство, которое следует считать убедительным, – сказала мадам Меркатель.

Выходит, он ошибся. Судьи ведь не склонны с вами соглашаться.

Он осторожно положил фотографию обратно в бумажник и сказал:

– Мне, право, пора возвращаться в отель. Позвольте поблагодарить вас за чудеснейший вечер.

– Нет, это я должна вас благодарить, – по всем правилам возразила мадам Меркатель. – Надеюсь, до отъезда вы меня еще навестите. Как долго вы намерены пробыть в А…?

– Пока не знаю, – сказал Хилари, вставая. – Но я был бы счастлив побывать у вас вновь, если вы пожелаете.

Она любезно улыбнулась.

– Я провожу вас до отеля, – сказал мсье Меркатель.

– Нет, пожалуйста, не беспокойтесь, – решительно отказался Хилари и наконец настоял, чтобы его отпустили одного.

– Я был так счастлив видеть, какое удовольствие получала матушка, вновь разговаривая с англичанином, – сказал мсье Меркатель у огромной двери, ведущей на улицу.

– Знакомство с вашей матушкой было для меня большой честью, – сказал Хилари, он понимал, что, несмотря на невыносимую жизнь в этом провинциальном городе, тем не менее, отчаянно, нестерпимо завидует мсье Меркателю.