Текст книги "Малыш пропал"

Автор книги: Марганита Ласки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Христианке, конечно, следует быть снисходительной, мсье, но как француженке мне трудно удержаться от осуждений. Все мы понимаем, во время оккупации положение хозяина отеля непростое, но одни подавали немцам свои худшие вина, а другие – лучшие. Мсье Леблан из этих последних.

– Пренеприятно, – сказал Хилари. – Вы подразумеваете, что он коллаборационист?

– О, нет. У Лебланов никогда не хватило бы отваги для смелых и даже хотя бы противоправных действий. Разумеется, кое-кто полагал, что после окончания войны они должны были бы предстать перед судом, однако судить их не было смысла. Прискорбно, что другие отели оказались разбомблены. Поначалу горожане обходили «Англетер» стороной, но память у людей коротка – да, наверно, и не следует желать, чтобы человек слишком долго помнил зло.

– По-моему, в отеле мне были совсем не рады, – задумчиво сказал Хилари, когда вместе с матерью-настоятельницей шел по усыпанному гравием открытому двору.

– Лебланы – трусливая публика, – презрительно сказала мать-настоятельница. – Вероятно, вообразили, что, как англичанин, вы явились карать за содеянное. – Она не стала продолжать этот разговор и сказала в своей прежней манере:

– А вот здесь наши дети играют.

– Понятно, – сказал Хилари. Он ничего больше не смог прибавить, глядя на этот голый пустой двор, и они молча пересекли его и снова вошли в дом.

Зазвенел звонок.

– Ну вот, – сказала мать-настоятельница, – на сегодня уроки окончены, теперь должны вернуться с прогулки младшие мальчики. Если вы немного подождете, мсье, как только Жан поест, я пришлю его к вам, и тогда, если хотите, можете куда-нибудь его повести.

Она ушла, и Хилари опять остался один в приемной; он замер в ожидании, без мыслей и чувств, уставился на лист миллиметровки на окне и воображал всякие шестиугольники, уродливые, нелепые, никчемные.

Он сидел и ждал – время для него остановилось.

Но вот повернулась ручка двери, выскользнула было из чьих-то неуверенных рук и снова повернулась. Он встал лицом к двери. Вошел мальчуган. И тотчас, прежде, чем Хилари толком его разглядел, вера в то, что это его сын, покинула все его существо, само его сознание.

Часть третья
Суровое испытание

Глава седьмая

Понедельник

Теперь, наконец, Хилари посмотрел на малыша.

И подумал чуть ли не с ужасом: да как же я мог вообразить, будто этот малыш – мой!

Оказывается, у него в душе сам собой сложился портрет сына. Он этого не знал, а когда сознательно пытался представить мальчика, который мог бы им быть, ничего не получалось. Но в подсознании образ его заместился изображением на моментальном снимке, который он отказался послать Пьеру, – пятилетний английский мальчик в неизменных серых фланелевых шортах и блейзере, в коротких серых носках, добротных коричневых уличных башмаках, а под серой фетровой шапочкой широко распахнутые смеющиеся глаза и веселая уверенная улыбка. Память хранила эту фотографию, оттого в самой глубине души он и надеялся узнать своего сына.

Но перед ним стоял тощий малыш в черном сатиновом комбинезоне. Из слишком коротких рукавов торчали красные распухшие кисти рук, слишком крупные для его хрупких запястий. Хилари переводил взгляд с этих воспаленных рук на длинные, худые, неопрятные ноги – грубые носки спадали на поношенные черные бутсы, которые явно были ему сильно велики.

Это чужой ребенок, ошеломленно подумал он и наконец позволил себе посмотреть на обращенную к нему бледную худую рожицу – прямо ему в глаза с мольбой глядели огромные темные глаза, на которые с подобия пробора спадал черный локон.

Хилари понимал, надо подойти к малышу, просто и дружелюбно поздороваться с ним. Но только и мог, что глядеть на него с ужасом и неприязнью и исступленно спрашивать себя: почему он так на меня смотрит? Он же не знает, зачем я здесь. Почему он так на меня смотрит?

И вдруг Хилари вспомнил, как тетушка Джесси рассказывала ему, что, когда он был маленький и она приезжала к ним домой, он, бывало, стоял у ее кресла в гостиной, смотрел на нее своими большими глазами, и она читала в них мольбу: «Забери меня, пожалуйста, с собой обратно на ферму. Забери меня обратно на ферму». Но ведь он не знает, кто я, повторял про себя Хилари, и тут дверь за спиной малыша отворилась и вошла мать-настоятельница с перекинутым через руку детским пальто.

Она мигом перевела взгляд с одного на другого и сказала оживленно:

– Ну как, вы уже познакомились? Жан, это английский джентльмен, о котором я тебе говорила – мсье Уэйнрайт. Тотчас пойди и протяни мсье руку. Ты совсем забыл, как надо себя вести.

Малыш медленно двинулся с места, по-прежнему не сводя глаз с лица Хилари. Протянул ему руку, и, едва Хилари коснулся этой ледышки, обоих отпустило. Мальчик отвел взгляд от Хилари, а тот, полумертвый от усталости, глубоко вздохнул.

Мать-настоятельница, казалось, ничего не заметила.

– Мсье собирается провести здесь несколько дней, – все тем же бодрым голосом продолжала она. – А потом вернется в Париж и все про тебя расскажет мадам Кийбёф. Ты ведь помнишь мадам Кийбёф, Жан, да? – обеспокоенно прибавила она.

Мальчик был явно напуган. Он боится вопросов, подумал Хилари и ощутил острую потребность оберечь малыша.

– Конечно же, ты помнишь бабушку, – поспешил он сказать, уверенно и отнюдь не вопросительно.

Выражение лица мальчика чудесным образом изменилось. Теперь он снова смотрел на Хилари, только на сей раз в его глазах было глубокое облегченье и благодарность, словно он уже получил то, о чем просил.

– У нее часы были. Из них птичка скок, скок, «ку-ку» говорила, – сказал он.

От возбужденья он запинался, слова спотыкались друг о друга.

Как странно, что он говорит по-французски, подумал Хилари, и еще подумал: наверное, те самые часы, которые старая мадам продала.

– У меня тоже были такие часы, когда я была маленькая и жила в Эльзасе, – сказала настоятельница; мальчик мигом обернулся к ней преображенный, то было лицо совсем другого ребенка – оживленного, заинтересованного, неординарного.

– Мне не следует задерживать вас обоих разговорами, – теперь уже спокойно продолжала мать-настоятельница. – Вам, конечно же, хочется выйти прогуляться. Поди сюда, Жан, – сказала она, помогла ему надеть и хорошенько застегнуть тяжелое черное пальто, натянула на голову капюшон.

Потом растворила дверь, молча подождала, пока они прошли в холл, и, затворив ее за ними, предоставила их друг другу.

Хилари повернул ручку парадного, но дверь не открылась. Мальчик рванулся к двери.

– Можно я? Я умею.

Он приподнялся на цыпочки, сдвинул высоко расположенную задвижку, дернул дверь и гордо растворил ее, пропуская Хилари вперед.

Пока Хилари находился в приюте, на улице похолодало, похолодало и стемнело. Деревья и стены поблекли, с земли поднялся едва различимый сырой туман. Чем же мы, черт возьми, займемся, в растерянности подумал он и повернулся к ожидающему его мальчику.

– Куда бы тебе хотелось пойти? Я ведь совсем не знаю ваш город.

У Жана перехватило дыхание.

– Вы поезда любите, мсье? – тотчас отозвался он.

– Очень люблю, – с надеждой ответил Хилари.

– На железной дороге есть переезд… вот куда бы пойти… по-моему… правда, мсье?

– Что может быть лучше, – сказал Хилари. – Идем, будешь показывать дорогу. – Они вместе сошли по ступенькам крыльца.

За воротами Жан остановился, в сомнении поднял глаза на Хилари.

– Да-да, – сказал Хилари так, словно хотел успокоить свою собаку. – Мне в самом деле интересно посмотреть на поезда.

И вдруг мальчик, кажется, поверил ему – впервые заулыбался радостно, истинно по-детски.

– Роберт говорил, вон туда надо, – сказал он, и они стали спускаться с холма.

Поначалу Жан степенно вышагивал рядом с Хилари и то и дело сбоку заглядывал ему в лицо. Хилари понимал, ему ничего не остается, как улыбнуться мальчику, без слов давая ему понять, что все хорошо и дальше тоже будет хорошо, и наконец мальчик, кажется, успокоился. Принялся бегать – несколько шажков в одну сторону, потом в другую, иной раз даже чуть забежит вперед, но тотчас возвращался, заглядывал Хилари в лицо и, наконец, опережая его улыбку, стал улыбаться ему сам.

– Смотри! – сказал Хилари, когда они прошли около сотни ярдов. – Вон он, твой переезд, как раз у подножья холма. – Он показал на ту сторону холма, которая была обращена к железной дороге и подле нее виднелись поднятые вверх перекладины шлагбаума.

Жан остановился, посмотрел на них, потом глянул на Хилари и кинулся бежать вниз по холму.

Хилари прибавил шаг, чтобы быть поближе к мальчику. Самую малость прибавил. Худые ножки в неуклюжих башмаках не способны были двигаться очень быстро, и у подножья Жан и Хилари оказались одновременно.

Едва они подошли, перекладины шлагбаума медленно, величественно опустились, восхитительно звеня цепями. Жан ухватился за пальто Хилари и, дрожа от радостного возбужденья, проговорил:

– Роберт сказал: как шлагбаум опустится, придет поезд. – И в эту самую минуту оба услышали шум приближающегося состава.

Это был старый товарняк, груженный углем, он еле-еле тащился, и Хилари казалось: в нем поистине невероятное число вагонов – чтобы миновать переезд, ему потребовалась уйма времени. Прикованный к нему взглядом, Хилари весь ушел в себя, что неизменно случается, когда наблюдаешь за проходящим поездом, и начисто забыл о малыше. Но вот последний вагон исчез из виду, грохот и лязганье постепенно замерли, и Хилари услышал тихий ошеломленный голос:

– Я видел поезд.

– Ты что, никогда прежде не видел поезда? – резко спросил Хилари.

Тон Хилари испугал мальчика.

– Нет, мсье, – промолвил он и в мрачном предчувствии широко раскрыл глаза.

– Но неужели во время прогулки вы никогда не ходили в эту сторону?

– Нет, мсье, мы в другую сторону ходим, – прошептал Жан. Его глаза молили о прощенье.

Это невероятно, возмущенно подумал Хилари, недопустимо, это невозможно вынести. Потом посмотрел на Жана, увидел, что малыш совершенно сбит с толку, что ему сейчас тоже невыносимо скверно, и, сделав над собой усилие, расслабился, постарался как мог участливей заговорить с ним:

– Смотри, Жан, шлагбаумы пока опущены. Наверно, придет еще поезд.

Они подождали, и вот мимо них энергично пропыхтел древний паровоз без тендера.

– Ой, мсье, – закричал Жан. – Глядите, он задом идет. – Мальчик громко расхохотался, а вместе с ним захохотал и Хилари.

Потом шлагбаумы снова поднялись, и тут он почувствовал, что озяб.

– Пойдем-ка вон в то кафе при дороге и посидим в тепле, – предложил Хилари. – А на поезда можно смотреть из окна.

Жан торопливо кивнул, улыбнулся, показывая, как он доволен, и следом за Хилари вошел в кафе.

Там было тепло, уютно, в одном углу топилась печь, а обтянутые дерматином лавки с высокими спинками образовывали отъединенные от других удобные купе. Хилари усадил малыша за пустой стол у окна, а сам сел напротив.

– Что будешь пить, Жан? – спросил он.

Малыш был явно озадачен, и Хилари, поняв, что кафе оказалось для него такой же невидалью, как поезд, заказал пиво и малиновый сироп.

– Красивый какой цвет, – робко произнес Жан, когда перед ним поставили сироп.

– Попробуй-ка, – предложил Хилари, Жан попробовал и тут же, громко втягивая сироп, заглотал все до дна.

– Ну, как по-твоему?

– По-моему, я бы даже еще мог выпить, – расхрабрился малыш; Хилари засмеялся и заказал ему сироп.

Казалось, Жан забыл про поезда. Его взгляд с жадным интересом блуждал по комнате.

– Смотрите, мсье! – вдруг крикнул он, показывая на пыльное зеленое растение в цветочном горшке. – Это пальмочка.

– Откуда ты знаешь, что это пальма? – заинтересовался Хилари.

– В книжке видел, – мимоходом бросил Жан.

– Ты любишь читать? – не отставал Хилари.

– Я про Африку люблю.

– А еще про что?

– А больше нет у меня ни про что книжки.

Хилари нахмурился. Он негодовал на свою неспособность взять в толк, как чудовищно – по его понятиям – ограничены возможности Жана набираться жизненного опыта. Потом спохватился, ведь в его роли хмуриться значит недопустимо потакать себе, и поспешно спросил:

– А что ты узнал про Африку?

– Я про черных мамб знаю, они сворачиваются на деревьях и прячутся, а пойдешь мимо, она плюнет в глаз, ядом плюнет, и тогда тебе смерть, и никто тебя не спасет.

– В Лондоне, откуда я приехал, есть такое место, называется зоопарк, там живут все виды диких зверей, – сказал Хилари.

– И они едят людей? – нетерпеливо перебил его Жан.

– Нет, людей они не едят, они заперты в разных клетках и никому не могут причинить никакого вреда. Когда я был маленький, мой… – Хилари хотел сказать «мой отец», но сказал иначе: – Меня нередко водили в зоопарк и однажды повели в такой дом, где живут змеи, а человек, который за ними ухаживает, вытащил из клетки большущего питона и обкрутил его вокруг моей шеи.

Мальчик восхищенно вздохнул и, пока Хилари рассказывал про панду, жирафов и слонов, не сводил с него радостных глаз.

– На слоне можно покататься, – сказал Хилари и поймал себя на том, что хотел было прибавить: – Придет время, я тебя покатаю на слоне.

Но не прибавил. Взглянул на повернутое к его лицу бледное завороженное личико и вдруг спросил:

– Что ты ел перед тем, как пойти со мной?

– Хлебушек и большой кусок сахару. Нам всегда это дают после уроков, – ответил Жан. Он внимательно вглядывался в лицо Хилари, ожидая одобренья.

– А на обед? – спросил Хилари. – Что ты ел на обед?

Мальчик потупился.

– Не помню я, – сказал он.

Помоги же мне лучше соображать и взвешивать слова, мысленно воззвал Хилари, сам не зная к кому. И сказал намеренно весело:

– Знаешь, когда я был маленький, я очень любил жареную картошку. Всякий раз, как я мог выбирать, что съесть на обед, я выбирал картошку.

На сей раз ему повезло. Жан снова смотрел на него, безрадостная настороженность исчезала из его глаз.

– Мне тоже, наверно, понравилась бы жареная картошка, – осмотрительно ответил малыш.

Выходит, опять я попал впросак, подумал Хилари. И никакая пища, которая могла бы уже оказаться знакома малышу, не приходила ему в голову. Тогда он сделал еще одну попытку:

– А не расскажешь ли ты мне о книжке, которую читал, про Африку?

Вот это, похоже, вопрос совсем другого рода, от такого вопроса не станешь уклоняться, его встретишь с распростертыми объятиями.

– Это книжка мадам Лапуант, – ответил Жан. – Я читаю на уроках чтения – я умею читать, а другие мальчики из моего класса не умеют. Мадам дает мне книжку, и я сижу сзади и весь урок читаю.

– Но как это получилось, что ты умеешь читать, а остальные мальчики не умеют? – спросил Хилари.

– Не знаю, мсье, – просто ответил Жан. На сей раз он не избегал вопроса, он сказал Хилари правду.

Радио, которое все время знай себе передавало танцевальную музыку, внезапно переключилось на речь, и Хилари взглянул на часы.

– Четверть восьмого, – сказал он, изо всех сил стараясь не выдать голосом облегченья, которое испытывал. – Надо нам возвращаться, не то мать-настоятельница на меня рассердится.

Он поднялся, малыш молча соскользнул со скамейки, в ожидании встал рядом и, как и при первой встрече, опять смотрел на него с отчаянной мольбой.

Хилари поймал себя на том, что говорит очень мягко:

– Все в порядке, Жан, все в порядке. Завтра я опять приду и возьму тебя на прогулку, и послезавтра тоже.

– И послепослезавтра тоже? – все с тем же выражением лица спросил малыш.

– Ну, это я пока не знаю, – взволнованно ответил Хилари. – Там видно будет, верно? – Жан мигом потупился, и Хилари, не в силах больше видеть его молящие глаза, сказал: – Идем, – и быстро вышел из кафе. Мальчик последовал за ним.

В молчании они стали подниматься на холм, Жан держался рядом.

Уже стемнело, и светились только немногие оставшиеся целыми окна. Мало-помалу мальчик начал отставать.

– Ты устал? – ласково, участливо спросил Хилари, заметив это.

– Нет, мсье, – едва слышно, дрожащим голосом ответил Жан.

– А я устал. Хочешь, возьмемся за руки и поможем друг другу взобраться на холм? – предложил Хилари. Он крепко ухватил малыша за руку – та оказалась нечеловечески холодная, ледяная. – У тебя нет перчаток?

– Нет, мсье, – с грустью ответил Жан. По его голосу ясно было, как сильно он сожалеет о своем ответе, он знал: ответ будет неприятен Хилари. И прибавил с надеждой: – У Роберта есть перчатки. Голубые. Ему тетушка связала.

– Роберт – это тот с рыжими волосами? – вспомнил Хилари.

– Да, – сказал Жан.

– Ему бы нужны рыжие перчатки, под стать волосам, – сказал Хилари; шутка развеселила малыша, он радостно рассмеялся и чуть ускорил шажки вверх по холму.

Они вошли во двор, и Хилари направился к главному входу, когда почувствовал, что Жан дергает его за руку.

– Ты что? – спросил он.

– Нам сюда не велят, мсье, – встревоженно ответил Жан. – Сбоку другой вход есть.

– Раз ты со мной, все будет в порядке, – заверил его Хилари. Он вспомнил, как сам боялся нарушить какие бы то ни было правила поведения, когда отец впервые навестил его в подготовительной школе. Потом усомнился, только ли это страшит Жана, и пояснил: – Понимаешь, я должен вернуть тебя, как положено, не то в другой раз тебя со мной не отпустят. – Они вместе поднялись по ступенькам, и Хилари позвонил в звонок.

Дверь опять открыла усатая толстуха монахиня, и, приглядевшись, Хилари заметил, что прежде, чем она сказала Жану: «Ну, теперь хорошенько поблагодари мсье и беги спать, быстро», они невольно и любовно улыбнулись друг другу.

– Спасибо, мсье, – без всякого выражения послушно сказал Жан, а потом что-то вспомнил – то ли поезда, то ли малиновый сироп, то ли слонов в зоопарке – поднял на Хилари сияющие глаза и с жаром выпалил:

– Ой, спасибо, мсье! – И кинулся бежать прочь, его бутсы шлепали-цокали по мраморному, в шашечки, полу.

– Он славный ребенок, – любовно-грубовато сказала монахиня. И продолжала: – Мать-настоятельница спрашивает, мсье, не выпьете ли вы с ней чашечку кофе перед уходом?

И Хилари, который жаждал уйти, побыть один, наедине с самим собой разобраться в своих мыслях и чувствах, ничего не оставалось, как учтиво поклониться и сказать, что будет счастлив.

Глава восьмая

Понедельник – продолжение

Мать-настоятельница сидела в своем маленьком загроможденном вещами кабинете и писала при тусклом свете голой электрической лампочки. Когда Хилари вошел, она отложила перо, подняла усталые глаза и с любезностью, хоть и лишенной тепла, но оттого не менее искренней, сказала:

– Я подумала, вы, наверно, не прочь будете выпить чашечку кофе, прежде чем возвращаться в отель. Вечер такой холодный.

– Вы очень внимательны, благодарю вас, – сказал Хилари, садясь.

– Не стоит благодарности, – ответила настоятельница и чуть погодя прибавила: – Мне редко удается закончить работу так рано, чтобы я могла доставить себе удовольствие принимать посетителей. – И Хилари стало ясно, что таким образом она его успокаивает, дает ему понять, что после этого официального визита он будет волен приводить ребенка обратно и спокойно уходить.

Та же толстуха-монахиня внесла поднос с двумя большими чашками кофе и поставила его на письменный стол.

– Спасибо, сестра Тереза, – сказала мать-настоятельница. – Малыш Жан уже лег?

– Да, мать-настоятельница, – ответила старая монахиня. – И такой усталый, просто и не знала, что с ним делать. – В ее голосе слышался скрытый упрек, недовольство заботливой нянюшки.

– Это всего лишь от удовольствия, – умиротворяюще сказала мать-настоятельница. – Вы увидите, сестра, во сне усталость как рукой снимет.

– Будем надеяться, – недоверчиво пробормотала сестра Тереза и вышла.

Мать-настоятельница тихонько засмеялась и протянула Хилари чашку.

– Боюсь, это не настоящий кофе, – извиняющимся тоном сказала она. – Настоящий кофе сейчас практически недоступен.

– Какая жалость, что я этого не знал, – сказал Хилари, устыдясь, что не подумал принести такой простой и приятный дар, и наконец попробовал напиток в своей чашке. Он оказался премерзкий, Хилари даже не совладал с собой, не сумел удержаться от гримасы отвращенья. Он тотчас попытался извиниться, но мать-настоятельница отмахнулась.

– Нам всегда говорили, будто англичане не умеют варить кофе, но по вашему лицу я вижу, что это не так, – со смехом сказала она.

– Конечно, не так, – горячо отозвался Хилари. – Но, мадам… – Он спохватился и поправился: – но, ma mère, неужели только это и можно купить во Франции?

– Нет, не только, но на черном рынке, – сказала монахиня. – Тяжко, не правда ли? Мы, французы, больше всего любим две вещи: хороший хлеб и хороший кофе, и мы лишены и того и другого.

Этот разговор о еде напомнил Хилари про малыша.

– А ваши дети… вы получаете достаточно продуктов для ваших детей? – спросил он, забыв, как еще недавно страшился, что настоятельница непременно заговорит об этом.

– Нет, совсем не достаточно, – с жаром ответила та. – Власти делают для нас все, что в их силах, но в нынешние времена наша несчастная страна мало что может предложить тем, кто вынужден покупать только самые дешевые продукты.

– Но разве дети находятся не в особом положении?

– Ах, мсье, я слышала, как замечательно кормят детей в Англии, но нам, французам, не свойственна ваша упорядоченность. Мы говорим: детям необходимы яйца, но, когда хотим их купить, оказывается, что на дешевом рынке их не бывает. Мы получаем немного молока, но только для детей младше шести лет. Мяса мы, можно сказать, и в глаза не видим. Надо надеяться, что вскоре станет лучше, но ведь тем временем в жизни наших детей идут самые важные годы, – взволнованно закончила она.

– Жан – здоровый мальчик? – резко спросил Хилари.

– Да, по нашим нынешним критериям он здоров… но только по нынешним, – осмотрительно ответила она. – Доктор говорит, у него склонность к рахиту; и дальше, несомненно, будет хуже: ему скоро шесть, а тогда он уже перестанет получать молоко… но, в сущности, почти у всех наших детей склонность к рахиту. У Жана, безусловно, малокровие. Если он простужается, если поранит ногу, ему надо больше времени, чем следовало бы, чтобы прийти в себя, но, опять же, это характерно для всех наших детей. По таблицам в моих книгах, которые написаны до войны, он весит меньше, чем до́лжно, однако этого следовало ожидать; правда, некоторые дети, несмотря на то, что питаются так же, как Жан, отнюдь не чересчур худые, вроде него, они набирают вес, но это нездоровая полнота. И еще одно – Жан пока не болен туберкулезом, а это сегодня немаловажно.

– Вы хотите сказать, что у вас туберкулезные дети живут вместе со здоровыми? – недоверчиво спросил Хилари.

– Да, среди наших детей есть туберкулезники, – твердо ответила монахиня. – Если бы вы больше знали о Европе, мсье, вы бы поняли, что сегодня оказаться в доме, где рискуешь заразиться туберкулезом, но где у тебя есть постель и тебя регулярно кормят, значит иметь счастливое детство.

Хилари не верил своим ушам.

– Но ведь для туберкулезников, конечно же, есть специальные дома? – возражал он.

– Они полны, – сказала монахиня. И крепко сжала губы, словно хотела сказать что-то еще, но прикусила язык. А потом разлепила их и горячо воскликнула:

– Вы, англичане, мсье, еще даже не начали осознавать, что такое нынешняя Европа. Вы находите, что условия жизни во Франции скверные, но уверяю вас, мсье, мы – в Раю. Пока вы не способны были бы поверить тому, что мне рассказывали наши сестры, которые работали в Германии, в Австрии, в Польше. Когда я готова разрыдаться из-за того, как живется нашим детям, я вспоминаю рассказы сестер про детей этих стран. – Она внезапно замолчала.

– Вы должны меня простить, ma mère, – искренне, от всего сердца отозвался Хилари. – В эти последние годы я отвык сострадать, но сегодня я потрясен.

– Нет, мсье, это вы должны меня простить, – сказала монахиня. – Но мне не следует больше вас задерживать, вам ведь пора ужинать. В следующий раз, когда вы придете, я постараюсь, чтобы Жан был готов и ждал вас. – Она встала, и Хилари тоже поднялся и попрощался с ней. Но у дверей обернулся, вспомнив, о чем хотел ее спросить:

– Прошу прощенья, ma mère, но кто обеспечивает ваших детей одеждой?

– У нас правило, что одевать детей должны их семьи или покровители. Иногда это, разумеется, невозможно, и тогда с помощью благотворителей одеваем их мы, – ответила она.

– Вы не будете возражать, если я куплю Жану перчатки? – неуверенно спросил Хилари, уже взявшись за ручку двери.

– Ни в коем случае, – ответила монахиня с улыбкой, совсем не формальной, но теплой, человечной.

Хилари проголодался – сегодня он не обедал, не пил чай, и потому, возвратясь в отель, прошел прямо в ресторан и сел за столик в углу.

Если когда-либо эту комнату и пронизывали воспоминания о хорошей еде, теперь они совершенно рассеялись. Накрыто было всего несколько столиков, и даже на них, на рваные, в пятнах скатерти, не была постелена чистая белая бумага. Двое мужчин, похоже, коммивояжеры, делили трапезу за соседним столиком, вся остальная комната пустовала. Штукатурка на потолке потрескалась, по стенам расползлись громадные пятна, и на длинном сервировочном столе, который должен бы быть уставлен корзинками с фруктами, тарелками с ветчиной, с омарами, с замысловато гарнированной рыбой, стояли только пепельницы, несколько бутылок с соусом и вазы матового стекла. Невероятно, подумал Хилари, чтобы во Франции мог найтись ресторан, в котором царил бы такой же дух мерзостного запустенья, как в английской провинциальной забегаловке, но здешний ресторан в этом преуспел.

Служанка с картой торопливо шла к нему. Оказалось, можно заказать суп, тефтели и фрукты. Ничего другого в меню не было.

– А чего-нибудь получше у вас не найдется? – в растерянности спросил он.

– Я узнаю, – нервно ответила служанка и заспешила прочь.

Вернувшись, она зашептала:

– Мсье говорит, если вы желаете, можно для начала подать паштет, а потом антрекот-гриль, фасоль и жареный картофель?

– Тогда я закажу все, – решительно сказал Хилари.

Служанка отошла было, потом вернулась и робко прибавила:

– Мадам сказала, вы поймете, что это en supplement[8]8
  На заказ (франц.).


[Закрыть]?

– Все в порядке, – сказал Хилари, ничего не понимая и не пытаясь понять. Он заказал бутылку дешевого красного вина и приготовился еще раз насладиться французской кухней.

Но не мог. Вчера вечером он поглощал превосходную еду с удивлением, с восторгом и вовсе не чувствовал себя хоть сколько-нибудь виноватым. Теперь же, отведав хрустящий, восхитительно жирный картофель, он поймал себя на том, что вспоминает малыша, который даже не был уверен, знает ли он, что это такое. Разрезая сочный кусок мяса, Хилари слышал слова матери-настоятельницы: «Мясо почти всегда для нас слишком дорого». Он глянул на двух мужчин за центральным столиком. Они тоже уплетали большие куски мяса, и, казалось, их нисколько не мучат угрызения совести. Это черный рынок, сказал себе Хилари, именно он, который всех нас так возмущал, из-за которого бедняки лишены самого необходимого. А потом он спросил себя: но что толку, если я сейчас откажусь от еды? Тем детям она ведь не попадет, она лишь достанется другим состоятельным людям, которые смогут за нее заплатить. И он ел, и спорил сам с собой, и знал, что следовало бы остаться голодным и уйти, но он не уйдет.

– Кофе, пожалуйста, – сказал он под конец.

– Настоящий кофе, мсье? – шепотом спросила служанка, и он кивнул, не желая выражать согласие словами; настоящий кофе был подан, черный ароматный французский кофе, и Хилари пил его и вспоминал приютскую бурду.

У стола появился человек в грязной одежде шеф-повара, его седые, коротко постриженные волосы свалялись по всей голове, маленькие голубые глазки близко поставлены, руки ни секунды не оставались в покое.

– Мсье доволен едой? – подобострастно спросил он.

– Да, благодарю вас, – с неприязнью ответил Хилари, надеясь, что эта личность уйдет, но тот не уходил, и Хилари заставил себя вежливо спросить:

– Вы – здешний patron?

– Он самый. – Хозяин наклонился над стулом Хилари и, старательно понизив голос, прибавил: – Что бы мсье ни захотел, ему стоит только попросить. А меню… сами понимаете, меню для видимости.

– Благодарю вас, – холодно сказал Хилари. Близость патрона была ему неприятна, но тот не уходил и все так же, вполголоса, заговорщическим тоном, продолжал откровенничать с Хилари.

– Опять увидеть англичанина – это все равно как в прежние времена, – уверял он Хилари. – До войны у нас много англичан бывало. И они часто возвращались из года в год.

Явно врет, подумал Хилари. Город отнюдь не на пути от побережья к чему-либо стоящему внимания. Хозяин склонился еще ниже.

– Мсье здесь в отпуске, да? – игриво предположил он.

Очевидно, мадам загодя поделилась с ним кое-какими догадками о том, где весь день пропадает мсье.

– Нет, я не в отпуске. На самом деле, я приехал повидать сынишку своего товарища, мальчик здесь в приюте, – нехотя объяснил он.

– А-а, – со слишком явным вздохом облегченья произнес мсье Леблан. И продолжал голосом, в котором слышались крокодиловы слезы: – Прямо сердце разрывается, как подумаешь о бедняжках, осиротевших в эту ужасную войну.

– Да, но у них, по крайней мере, есть уверенность, что их отцы погибли как герои, – многозначительно сказал Хилари. Он встал, мсье Леблан подскочил, чтобы отодвинуть его стул, и прошептал ему вслед:

– Помните, мсье, мы все готовы исполнить… только попросите.

Теперь пойду пройдусь, сказал себе Хилари. Потом загляну в кафе и выпью коньяку. Потом, когда в голове прояснеет, а душа очистится от мерзкой слизи этого червя, поразмышляю о сегодняшнем дне.

Взошла луна и сияла над унылыми домами. Хилари брел куда глаза глядят, по одной улице, по другой, мало что замечая вокруг, он хотел только провести время, пока не уверится, что первый пункт его программы выполнен и можно приступать ко второму. Подожду до следующего кафе, сказал он себе, потом миновал следующее кафе, и еще одно, и еще, – и наконец сел за ржавый железный столик на тротуаре.

Он заказал коньяк и вынул сигарету. Кафе было маленькое, захудалое. Среди людей, что сгруппировались за соседними столиками под тусклым светом покачивающихся ламп, не чувствовалось никакого оживления. Две девицы профланировали мимо в коротких клетчатых юбках в складку и длинных белых вязаных жакетах, остановились, удивленно посмотрели на него и, хихикая, склонив друг к другу головы, прошествовали мимо. Ему подали коньяк, скверное, слабое питье, почти вовсе лишенное крепости. Он потягивал коньяк, покуривал сигарету, опять потягивал коньяк. Постарался, чтобы коньяку хватило, пока не докурит сигарету, потом встал и двинулся обратно, к отелю, хотя знал, что еще только половина десятого, но он говорил себе, что день был утомительный и ночной отдых пойдет ему на пользу.

В постели, с книжками и пепельницей рядом на столике, он сказал себе: теперь надо поразмыслить.