Текст книги "Малыш пропал"

Автор книги: Марганита Ласки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава пятнадцатая

Воскресенье – продолжение

Он догнал Нелли, как раз когда она подходила к входу в цирк шапито, где они условились встретиться.

– Выходит, вы распрекрасно сумели отделаться от маленького надоеды, – сказала она. – Даже чудно́, что вы так расстарались ради чужого мальчишки. Вот уж никак не скажешь, будто вы из тех, кто способен на такое.

– А какой же я, по-вашему? – спросил он, протискиваясь подле нее в большой, ничем не примечательный цирк.

Ответить на этот вопрос ей было легче легкого, довольно было помахать ресницами и сказать кокетливо:

– Вы слишком свирепый, с вами опасно оставлять ребенка, да что тут говорить, я и сама от вас в страхе.

Хилари коротко засмеялся и пошел следом за ней к дорогим первым рядам вокруг арены, где, как он понимал, по ее мнению, ей пристало сидеть.

С привычным и сладострастным довольством она расположилась на красном плюше, но, вглядываясь в ее лицо, он с удивлением увидел, что оно светится той же простодушной радостью, что и лица всех сидящих вокруг местных девиц.

– Я и вправду люблю цирк, – сказала она, сжав его руку, но даже в эту минуту не забыла, как бы машинально пощекотала пальцами его ладонь. – Ой, смотрите, начинают!

Распорядитель взмахнул палочкой, полы раздвинулись, и представление началось. Хилари смотрел безо всякого интереса, но каждый раз, как Нелли поворачивала к нему свою восторженную физиономию, он из вежливости изображал заинтересованность, хотя в душе был возмущен примитивностью ее вкуса. Каждый раз, как клоуны падали и кувыркались в опилках, когда отваливались стороны тележки с реквизитом, когда вода без удержу обрызгивала всех на арене, Нелли не могла спокойно усидеть на месте, хохотала до упаду. Хилари был возмущен, что у нее такие грубые, деревенские понятия о том, что такое веселье, он предпочел бы видеть ее сейчас недовольной, скучающей, искушенной, не находил ничего привлекательного в ее тяжеловесных, расплющенных на сиденье ляжках и грудях, которые тряслись при каждом взрыве веселья.

Потом, во второй части программы, инспектор манежа объявил:

– Мсье Стефанов и его Всемирно Известный Танцующий Конь!

Загрохотали басовые барабаны, потом оркестр заиграл вальс «Голубой Дунай», и на арене, кружась в вальсе, появился Танцующий Конь. Его золотистая шерсть блестела, будто отполированная, а на крупе была уложена шашечками, так что при каждом его изгибе и курбете ловила и отражала свет. Конь танцевал вальс, и польку, и танго; и его круп, и все его движения были так красивы и изящны, что Хилари пришел в восторг. Он не отрывал глаз от золотистого красавца и, чем дольше смотрел на эти восхитительные движения, тем больше они его завораживали.

К тому времени, когда танцы кончились и конь покинул арену, а вместо него появился эксцентрик на лонже, ощущения Хилари совершенно изменились. Завороженный красотой и танцами коня, он теперь все видел в ином свете, и хохочущая до упаду Нелли вновь была желанным существом, на которое он мог излить свой восторг, вновь манила, сулила забвенье, избавленье от мучительной думы, и он прильнул к ней во тьме, отдаваясь неотступно растущему желанию. Они вышли на темную, озаряемую яркими вспышками света ярмарочную площадь.

– Я проголодалась, – сказала Нелли. – Давай где-нибудь здесь перекусим, а потом ты выиграешь для меня какие-нибудь призы.

– Идет, – согласился Хилари, и они протиснулись к закусочной; на прилавке были выставлены тарелки с нарезанным мясом, а неподалеку, на траве стояли столики.

Хилари взял несколько тарелок с едой, пиво, принес на столик, за которым сидела Нелли, и сел напротив нее.

– Тетушка не знает, что ты ушла из дому?

– Да нет, знает, я сказала, пойду к подруге. Вряд ли она мне поверила… она стреляный воробей, моя тетушка… да ничего тут не могла поделать.

– А что если мы вернемся поздно и ты завернешь в мой номер по дороге к себе наверх; может, она тогда ничего не узнает?

– Мне нельзя полагаться на авось, – сказала Нелли. И прибавила с профессиональной заносчивостью: – И вообще, ты любишь жить на готовеньком, ведь так?

– Так ли? – сказал Хилари, протянул руку через стол и, глядя ей прямо в глаза, сжал ее запястья.

Она засмеялась.

– Может, и нет, – игриво сказала она, потом перегнулась через стол и зашептала:

– Я всю ночь о тебе думала, ломала голову, как же все устроить. И теперь есть у меня план – лучше некуда. Завтра я уезжаю в Париж, почему б тебе не поехать со мной?

– Завтра? – повторил Хилари, все глядя ей в глаза. Хватка на ее запястье чуть ослабла.

– Я уезжаю последним поездом, – объяснила она. – А свой магазин открою во вторник. Это у меня так заведено, когда субботу и воскресенье провожу здесь. Мы могли бы приехать в Париж вместе и, я думаю, – она призывно надула губки, – сумели бы позабавиться без помех.

– Завтра… завтра мне страшно трудно, – в отчаянии сказал Хилари. – А что если я приеду во вторник и мы с тобой встретимся?

Я мог бы оставить Жана в отеле, думал он, заплатил бы горничной, чтобы она за ним присмотрела, ничего не было бы в этом плохого…

– Нет, во вторник я не сумею, – сказала она и отняла руку.

– Тогда в среду… в четверг? – просил он.

– Ни тот, ни другой день не подходят, – решительно заявила она. Положила в рот немалый кусок и стала неторопливо жевать. Разделавшись с едой, она сказала:

– Я объясню тебе, как обстоят дела. Понимаешь, у меня есть друг. Он оплачивает мой магазин. Он возвращается в Париж из своей деревни по вторникам и не желает, чтобы на неделе я устраивала свиданья с кем-то еще.

Вот до чего я ее хочу, в бешенстве подумал он, чью-то содержанку. Это же полная деградация. Je suis son paillard, ma paillarde me suit[10]10
  Я кобель, и со мной моя сучка (франц.).


[Закрыть].

– А чем он занимается, твой boyfriend?

– Он мясник, оптовый торговец. У него денег… куры не клюют. – Она потрогала золотой браслет на запястье. – У меня премиленькая квартирка, – вкрадчиво прошептала она. – Мы когда приедем, мы пойдем поедим, пойдем потанцуем, потом вернемся домой и будем совсем одни, ты и я. – Она подождала, как он отзовется на ее слова, и в ответ на его молчание сказала, как и вчера вечером:

– Конечно, если не хочешь…

– Разумеется, хочу, – вне себя возразил Хилари. – Разумеется, хочу. Ты это знаешь. Но меня связывает дело, и я думаю, как бы все устроить. Ты знаешь, до чего я хочу поехать. В котором часу отправляется поезд?

– В пять тридцать пять, – сказала она, глядя на него с напряженным ожиданьем. – Нам надо будет встретиться прямо на станции. Если мы пойдем вместе по городу при дневном свете, кто-нибудь нас наверняка заприметит. – И прибавила игриво: – Сдается мне, тебе этого хочется не больше моего.

– Да уж, – согласился он, представляя себе мадам Меркатель у камина в ее кресле с высокой спинкой.

– Пойдем глянем на ярмарку, – вдруг предложил он и поднялся, – там я что-нибудь придумаю.

– Видно, не хочешь ты ехать, – бросила она через плечо, когда выходила из цирка, и он схватил ее за руку, потянул в сторону и отчаянно поцеловал.

– Ну, теперь ты веришь, что я хочу поехать? – прошептал он, снова и снова целуя ее в губы, и она прижалась к нему всем телом, прошептала в ответ:

– Ты должен поехать, должен.

Потом, взявшись под руки, они обошли ярмарку – покрутили обруч, покидали монетки, то и дело останавливались где-нибудь в темном местечке, целовались-миловались, не давали остыть страсти. Одно из двух, думал Хилари и между тем машинально отвечал на ее ласки, исполнял все, что от него ожидалось. Если я еду с ней, это конец. Если я еду с ней, придется потратить на нее все оставшиеся у меня деньги. Если я еду с ней и потрачу все свои деньги, я не смогу попросить у Пьера еще; я уже никогда больше не увижусь с Пьером. Если я еду с ней, я должен буду во вторник возвратиться в Англию, все в ту же квартиру, все к тому же бесплодному покою. Если я еду с ней, мне уже больше никогда не увидеть Жана.

Что за чепуха, тотчас возмутился он. Разумеется, никакой это не конец. Даже если я возвращаюсь в Англию, ничто не мешает мне вернуться позднее, когда у меня будет больше иностранной валюты – скажем, через месяц, или через год. Но в этом месяце, в эту пору, теперь я волен ускользнуть.

Он внезапно остановился, посмотрел ей прямо в лицо.

– Хочу тебя. Завтра буду ждать тебя на станции, – едва переведя дух, выдохнул он.

– Я так и думала, – мягко отозвалась она. Конечно же, ведь нет ничего соблазнительней того, что может предложить она.

Они замерли ненадолго посреди людского водоворота, и она прищурила глаза, что-то прикидывала в уме, а он, возмущенный, готовый бросить вызов всем и вся, знал только, что не в силах справиться с одолевшим его желанием.

Потом она потянула его за руку, сказала:

– Давай перед уходом еще раз попытаемся выиграть для меня какие-нибудь призы. Пойдем попытаемся вот в этом павильончике. – И она потащила его к тому самому тиру, где он предполагал помириться с Жаном и откуда увел его, чтобы вместо этого встретиться с женщиной, которая стала теперь средоточием всех его желаний.

И там, среди множества призов, глядя прямо ему в лицо, сидела розовая бархатная красавица собачка – одно ухо вверх, другое вниз, – точно такая же розовая красавица собачка, какая однажды поджидала кого-то на ярмарке в Карпентрас.

– Это Бинки, – сказал он, не веря своим глазам.

– На что ты смотришь? – резко спросила Нелли. И проследила за его взглядом.

– Ой, какой миленький песик! – жеманно произнесла она с притворным смехом. – Выиграй его для меня.

Хилари протиснулся вперед, положил деньги на стойку, поднял ружье, выбрал цель и, не задумываясь, уверенный, что выиграет, выстрелил.

– Мне розовую собачку, – сказал он, но, когда собачка оказалась у него в руках, отвернулся и замер в смущенье, прижав нелепого звереныша к груди. Нелли мигом выхватила его.

– Ну не милашка ли? – воскликнула она все тем же приторно жеманным голосом и стала ласкать его, тереться щекой о его плюшевую морду и при этом не сводила глаз с Хилари.

– Но я не могу отдать его тебе, – по-прежнему смущенно сказал Хилари. – Он не для тебя.

– Не валяй дурака, – сказала она все тем же игриво-ласковым голосом. – Я бы не отдала его ни за какие коврижки.

– Я выиграю для тебя что-нибудь другое, что-нибудь получше, – взмолился Хилари. Он протиснулся назад к стойке и принялся стрелять в бешеном темпе, но все без толку. Тогда он пошарил в карманах.

– Взгляни-ка! – сказал он и вытащил деревянную ложку и эмалированную пепельницу, которые сунул туда, чтобы не повредить, когда они с Жаном взобрались на карусель. – Не хочешь ли поменять на них Бинки?

Она взяла его подношения, разглядела их придирчивым взглядом.

– Откуда они у тебя?

– Я выиграл их раньше, когда ждал тебя, – ответил он, запинаясь. Она прищурила глаза, смотрела на Хилари с подозреньем.

– И как ты назвал эту собачку? Бинки, да?

– У нас… у меня однажды, давным-давно, был такой же игрушечный пес. И звали его Бинки. Вот почему мне так хочется этого, – сказал он в отчаянии. Она все еще смотрела на него недоверчиво.

– А ты не собираешься отдать его кому-нибудь еще?

– Нет, конечно, нет, – заверил ее Хилари. И в эту минуту уже знал, что с ним сделает.

Она швырнула ему собачонку.

– Так и быть, ребеночек может получить свою игрушку.

Пепельницу она осторожно опустила в сумочку, а деревянную ложку выпустила из рук, с презреньем прибавив вслед:

– Ни к чему она мне.

Они стали выбираться с ярмарки обратно на темные улицы. И она шепнула ему на ухо:

– Чтобы вознаградить меня, тебе придется взамен подарить мне в Париже что-нибудь премиленькое.

– Что угодно подарю, – страстно пообещал он, – все что угодно, только если будешь добра ко мне.

– Ну, конечно, я буду к тебе добра, – сказала она, стараясь его успокоить, и голос ее звучал сердечно и утешительно.

Хилари крепко прижал ее к себе, не со страстью на сей раз, но с благодарностью. Он гладил ее по волосам, осыпал быстрыми ласковыми поцелуями, шептал слова любви, не страсти. Все как бывало прежде, и тогда пробудились давно забытые чувства. Стон вырвался у него.

– Ты что? – спросила она.

– Истосковался по тебе очень, только и всего, – тотчас ответил он, а сердце сжималось при мысли, что даже эти отношения, в которые он для того лишь вступил, чтобы забыться, для него невозможны без нежности.

Глава шестнадцатая

Понедельник

В понедельник утром Хилари сел у себя в номере и принялся писать письмо.

«Ma mère, – писал он, – оказалось, что меня неожиданно вызывают в Англию по неотложному делу, – до того, как я сумел принять решение относительно Жана. Можете быть совершенно уверены, что, если я что-либо окончательно решу, я незамедлительно поставлю Вас в известность». (Стоит ли попросить, чтобы она держала меня в курсе относительно малыша? – мелькнула мысль, но подумалось: нет, не надо, ведь в этом случае пришлось бы дать ей мой адрес.) «Я передаю для него подарок, который, надеюсь, Вы позволите ему принять. Мне остается лишь поблагодарить Вас за доброту и внимание, которые я ощутил с Вашей стороны по отношению к себе, и пожалеть, что необходимость так поспешно уехать не дает мне возможности выразить свою благодарность лично». В письме не сказано никаких решающих слов, полагал он, ничего, что могло бы помешать приехать еще раз, если он передумает, ничего, кроме унижения, которое ему никогда не вынести перед лицом той, которая прочтет это письмо и поймет, что я просто-напросто трус. Раз она прочла это письмо, мне сюда ни за что больше не приехать, но тем не менее можно еще делать перед самим собой вид, будто я этого не понимаю. Для собственного спокойствия мне следует заверить себя, что какая-никакая лазейка все-таки еще существует, что позднее будет возможность приехать еще раз. Я не позволю себе поверить, что это самообман.

– Мариэтт, – сказал он, когда она вошла в ответ на его звонок. – Можете вы мне услужить?

– Конечно, мсье, – ответила она довольная и польщенная. Хилари показал ей нескладный, загодя приготовленный газетный сверток. – Это подарок для малыша, он живет в приюте, но сам я, к сожалению, не смогу его вручить; понимаете, мой поезд отправляется в то самое время, когда там разрешено приходить посетителям. Как вы думаете, сможете вы отнести туда сверток и письмо и отдать их настоятельнице?

Она наморщила лоб.

– А когда их надо доставить?

– В половине шестого. Это самое важное. Они должны быть там ровно в половине шестого.

– Я не хочу быть нелюбезной, мсье, – удрученно сказала она, – но ничего, если это отнесет Люсьен? Меня мадам, наверно, не отпустит: понимаете, в это время всегда приезжают новые гости.

– Не хочу я поручать это Люсьену, – взволновался Хилари. – Не могли ли бы все-таки отнести вы сами? – чуть не со слезами взмолился он.

Она протянула руку, словно готова была похлопать его по плечу, и поспешно отдернула.

– Я отнесу сама, – пообещала она. – Ровно в половине шестого они будут в монастыре. – И прибавила: – Жалко будет глядеть, как мсье нас покидает. Нынче, кажется, все уезжают. Мадемуазель Нелли тоже вечером возвращается в Париж.

При звуке этого имени Хилари охватило возбужденье. Чтобы скрыть его, он вытащил бумажник и дал старой горничной несколько банкнот.

– Вы так добры, – сказал он с благодарностью. – Я знаю, я могу на вас положиться. – И она повторила:

– В половине шестого, мсье, они будут там.

Сегодня он не виделся с Нелли, но накануне вечером они обо всем условились, и еще не было пяти, когда он вышел из отеля, чтобы отправиться на станцию.

Итак, все кончено, думал Хилари, повернув из подворотни на мощенную булыжником улицу, все кончено, и я снова свободен.

Ему представилось множество ожидающих его удовольствий: еда, свет, ароматы, музыка, а под конец теплая постель, нарастающее желание и кульминация – оргазм. В предвкушенье его била дрожь. Остается только пройти по улицам, подумал он, и я окажусь подле нее, с ней.

И моя нестерпимая жажда наконец-то будет удовлетворена.

О, после всего, что здесь выпало на мою долю, я это заслужил, мысленно воскликнул он, стоит лишь припомнить нескончаемые, ничем не заполненные дни, долгие тоскливые вечера. Я заслужил предстоящее мне удовольствие. О Господи, какое облегчение уехать из этого проклятого города и знать, что больше никогда не надо сюда возвращаться.

Никогда?

Так можно будет сказать, едва я сяду в поезд, подле нее, поезд неотвратимо станет набирать пары, и от моего решения что-либо изменить уже ничего не сможет измениться. Здесь, в этом городе, меня по-прежнему угнетают все застрявшие в памяти выпавшие на мою долю мучения. Но скоро, скоро я смогу выбросить их из головы и думать только о предстоящих мне удовольствиях и завершающем их покое.

Покое, но не счастье. На счастье я не способен. Не произошло никакого чуда, благодаря которому мне было бы дано ощутить счастье.

Вот как… теперь тебе требуется чудо, услышал он на пустынной разбомбленной площади голос совести. Было время, ты надеялся выдержать это тяжкое испытание.

Хватит с меня испытаний, вскричал Хилари. Мне недостает мужества. Я должен сбежать.

Он попытался ускорить шаг, но чемодан оттягивал руку. Не стану отрицать, на мгновенье я и вправду вообразил, будто произошло чудо. Подумал, что узнал малыша.

Но это, разумеется, чепуха. Ни один здравомыслящий человек не мог бы этому поверить. Поверить я осмелюсь только фактам.

А факты таковы. Нет никаких доказательств, что малыш мой. Я приехал сюда не для того, чтобы усыновить какого-нибудь малыша, но для того, чтобы найти моего собственного. Я его не нашел, а тем самым вправе позволить себе развлечься, позволить себе обрести прежнюю неуязвимость, позволить себе предаться воспоминаниям.

Любым моим воспоминаниям?

Если бы я не побоялся поддаться нежности, все было бы просто. Этот малыш перевернул бы мне душу. Я взял бы его, и отогрел, и никогда не отпустил. Но я не осмеливаюсь дать волю нежности.

В памяти возникли едва слышные слова Пьера: «Каждый дает, что может, а это заложено в человеке с давних пор».

Понимаете, взмолился Хилари, я не способен давать. Я не осмеливаюсь давать и потому предпочитаю сбежать. Я покончил с испытаниями. Я устремляюсь к анестезии немедленного покоя и полного отсутствия обязательств.

Потом произнес едва слышно: но мне не удалось сбежать от обязательства, которое из меня вытянула Нелли, обязательства быть нежным.

Нежным с Нелли? – подумал он, и его передернуло.

В одном из домов, мимо которых он проходил, пробило четверть.

Но если я должен отнестись с нежностью к Нелли, раздумчиво произнес он, если, хочешь не хочешь, от нежности спасенья нет, тогда у меня есть обязательства перед другими, не перед ней одной.

У меня обязательство перед Пьером. Я перед ним в долгу за любовь, любовь, которой он меня оделил, за дружбу, которую я предал. Мне должно искупить свою вину перед ним.

С Нелли я могу расплатиться нежностью. А с Пьером чем?

Если бы я взял малыша, я тем самым вернул бы долг Пьеру.

Я предал их всех, сказал он, – моего друга Пьера, мадам Меркатель, свою мать, прачку, мать-настоятельницу. Я предал малыша.

Но перед малышом нет у меня обязательств, вскричал он. Малыш не мой сын, нет у меня перед ним обязательств – разве что я ранил его: был вправе успокоить, а сам уезжаю, и ему уже никогда не знать покоя.

Он не мой малыш. Если я беру не своего малыша, я предаю Лайзу.

Хилари остановился как вкопанный. Странно, невероятно странно, подумал он. Однако я даже не уверен в этом.

Я приехал в поисках нашего малыша именно ради Лайзы. Но он пропал, его уже никогда не найти. А чтобы я взял этого малыша, она хотела бы? Знать бы, что бы она сказала. Если я представлю ее лицо, ее голос, когда она отвечает на мой вопрос, я пойму, как поступить.

Он глянул вверх на спутанные трамвайные провода, освещенные лучом мерцающего, единственного на улице фонаря.

– Лайза, – произнес он вслух, – как бы ты поступила на моем месте?

Со всей силой воображения он попытался вызвать в памяти ее лицо, увидеть его обращенным к нему, увидеть движение губ, услышать ее голос, какие-то интонации, которые он вспомнил бы и узнал. Ничего не смог он представить, ничего не смог увидеть, кроме освещенных трамвайных проводов.

Я забыл Лайзу, в совершенном ужасе произнес он. Останусь я или уеду, мне так никогда и не узнать, что же на самом деле окажется бо́льшим предательством.

Потом прошептал: я мог оделить нежностью Нелли.

Я могу оделить…

И потом, с полной уверенностью: «Я могу оделить любовью. В душе моей этот малыш – мой сын».