Текст книги "Малыш пропал"

Автор книги: Марганита Ласки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Он увидел высокую грудь, выпирающую из белой блузки с глубоким декольте, увидел золотые блестящие волосы, и влажный рот, и призывный взгляд карих глаз. Он пристально смотрел на нее, и ему чудилось, он ее узнает.

– Меня просили вручить вам счет, мсье, – сказала она.

Он все смотрел на нее и молчал.

До него не сразу дошел смысл ее слов.

– Простите, мадам, мою тупость и удивленье, – сказал он наконец, вставая со стула. – Похоже, я был в полусне, но у меня такое чувство, будто я вас уже встречал.

Она несогласно помотала головой.

– Я только приехала, – объяснила она. – Я племянница мадам Леблан и иногда приезжаю из Парижа на субботу-воскресенье навестить тетушку.

– Я – Хилари Уэйнрайт, – сказал он. – Позвольте узнать ваше имя?

– Нелли, – ответила она, с улыбкой глядя ему прямо в глаза.

– Не окажете ли мне честь, Нелли, выпить со мной по рюмочке?

– Это было бы замечательно, но сегодня, увы, невозможно, – огорченно ответила она. – Меня ждут дядя с тетушкой.

Неотвязный запах дешевых духов и необоримое желание, испытанное в кино, слились воедино.

– Тогда завтра? – решительно спросил он.

– Это, пожалуй, можно будет устроить, – согласилась она. Тут же быстро оглянулась и сказала: – Мне пора, не то они станут меня искать и придут сюда. Au revoir. – Она протянула ему руку, и он ощутил в ладони трепыханье ее пальцев. Он глубоко вздохнул. Она тотчас выдернула руку и быстро пошла прочь из комнаты; дверь за ней захлопнулась, эхом отозвался первый раскат грома приближающейся грозы.

Глава тринадцатая

Суббота

Наутро, когда Хилари вспомнил наконец о представленном ему счете, он пришел в ужас.

Высокая цена не входящей в обычное меню еды, которая была названа ему вначале, не имела ничего общего с этой чудовищной суммой. Получалось, что вся еда, которую ему подавали со дня приезда, была за дополнительную плату, причем запредельную. Однако он прекрасно понимал, что теперь уже ничего не поделаешь. Желая утаить даже от самого себя, что нет в обычном теперешнем меню отеля тех соблазнительных блюд, которые ему подавали, он предпочитал не спрашивать о цене каждого.

Теперь, с карандашом и бумагой в руках, он постарался прикинуть, как у него с финансами. Наконец подсчитал, что к понедельнику у него останется довольно денег, чтобы вернуться в Париж вместе с Жаном и скромно прожить там те несколько дней, которые потребуются, прежде чем они смогут уехать в Англию.

И тут же подумал: какой же я глупец! Раз я окажусь в Париже, меня устроит Пьер. Можно, конечно, ни о чем не тревожиться. И, выходит, нет необходимости отказывать себе в бифштексе и коньяке, со стыдливым облегченьем подумал он; в оставшиеся дни буду по-прежнему сладко есть, а потом, раз я окажусь в Париже, все у меня будет в полном порядке; он встал, оделся и спустился в кафе.

В это утро ему трудно было усидеть за столиком, не поднимая глаз от книги. Он то и дело быстрым взглядом окидывал комнату, чтобы удостовериться, что никто не прошел незамеченный. Но не было никого, только Мариэтт носилась взад-вперед – из кухни и обратно. Время от времени из кухни, шаркая, выходил Patron, с надеждой устремлял взгляд на Хилари, но тот мигом опять уставлялся в печатную страницу, и, потерпев неудачу, хозяин удалялся восвояси.

После грозы день был ясный, и явно стоило пройтись по свежему прохладному воздуху. Но он по-прежнему сидел за столиком, оправдывая себя тем, что ему необходимо работать над статьей. Вряд ли на это достанет времени, когда на его попечении будет Жан. А вернуться сейчас в свой номер и писать там невозможно: Мариэтт не сумеет закончить уборку. Лучше принести свои записи в кафе, тут ему никто не помешает.

Она появилась, когда он прождал уже полчаса, делая вид, будто пишет. Кроме них в кафе никого не было. Он вскочил.

– Доброе утро, мадам, – сказал он. – Теперь, надеюсь, вы не откажетесь со мной выпить?

– Да я вот Люсьена ищу, – ответила она, нисколько не заботясь, чтобы ее ответ звучал правдоподобно. – Нет, сейчас никак не могу принять ваше предложенье. Но если вы это всерьез… – Она облокотилась о стойку, откровенно выставляя себя ему напоказ.

– Безусловно, всерьез. Когда?

– Встретимся вечером в половине восьмого за углом у второго фонаря, – сказала она, и ему почудилось, что уж слишком бойко (похоже, не впервой) слетело с ее уст это место свиданья.

– Буду ждать, – сказал он, и она быстро вышла из кафе, а в дверях улыбнулась ему через плечо, и теперь, когда уже не к чему было притворяться перед самим собой, будто ему совершенно необходимо писать, он отправился пройтись по городу.

Вечером, спускаясь с малышом по холму, он чувствовал себя всесильным. Совсем как в детстве, когда ему доверяли тайну и он знал, что в некое определенное мгновенье ему будет дано ее раскрыть, и уж в этот миг он станет источником всепоглощающей радости. Ни за что на свете не выдал бы он тайну раньше времени, ибо сейчас, в ожидании того благословенного мига, он испытывал полузабытое, однако восхитительное ощущенье.

Тем самым, благодаря его приподнятому настроению, нынешняя встреча оказалась веселее, оживленнее, счастливее всех предыдущих. Они говорили об Африке, и Хилари рассказывал ему о поющих статуях Мемнона, о крокодилах, которые приплывают на зов чернокожих, о забытых римских городах, неожиданно обнаруженных среди песчаной пустыни. Они говорили о поездах, и Хилари рассказывал о транссибирском экспрессе, что идет от Харбина до Москвы две недели, о спальных вагонах и вагонах-ресторанах, о канатной дороге и фуникулере. Они говорили о детстве Хилари, об игрушках, которые были в его детской, – о коне-качалке, о трехколесном велосипеде, о роликах, о вигваме – ибо с какой стати теперь умалчивать обо всем этом? Теперь можно забыть об осторожности и осмотрительности. Впервые с тех пор, как он оставил Лайзу в Париже и уехал, он испытывал удовольствие, не задумываясь о своих прошлых и предстоящих страданиях.

– У меня был лев, и, когда его заведешь, он ходил, – сказал Хилари малышу. – Я делал так, чтоб он вышел из вигвама, и принимался в него стрелять из лука стрелами. Если попадал, я его перевязывал и изображал, будто он стал ручным и дружелюбным – уж очень обрадовался, что я ему помог.

Малыш спохватился, словно вдруг что-то вспомнил. Он аккуратно положил на стол красные перчатки и стал шарить в своем комбинезончике.

Хилари прервался.

– В чем дело, Жан? – спросил он.

– У меня тоже есть игрушка, – сказал он. – Хотите посмотреть?

– Конечно, хочу.

Малыш как безумный рылся в драном кармане и наконец вытащил маленького перевязанного безголового лебедя; до того Хилари видел его на сером одеяле, где лебедь валялся среди осужденной кучки.

– Вот моя игрушка, – выпалил он и внимательно посмотрел в лицо Хилари.

– Я принесу тебе игрушку получше, – чуть не вырвалось у Хилари, но вслед за тем он с удивлением осознал, что остановила его обыкновенная учтивость. Как странно, подумал он, учтивость, с какой я обошелся бы со взрослым человеком, взяла верх над моим естественным желанием дарить малышу.

Мальчик ждал слишком долго. Рука сжала отвергнутую игрушку. Хилари заметил, что у него дрожат губы, и с огромным уважением услышал слова:

– Он мне все равно нравится.

– И мне, – поспешно сказал Хилари. – В детстве у меня в ванне плавал совсем такой же.

– Правда? – недоверчиво спросил мальчик. Он раскрыл ладонь и с сомненьем посмотрел на изувеченного лебедя. – Ваш тоже был без головы?

– Да, но я все равно очень его любил.

Жан ласково улыбнулся.

– Я люблю своего лебедя как никого на свете, кроме Роберта.

– А Роберт хорошо к тебе относится?

– Очень даже, – рассудительно произнес Жан. Казалось, он напряженно думает, потом прибавил: – Роберт говорит: я люблю его больше всех на свете.

– Вот оно что, – сказал Хилари с облегченьем, однако, как ни странно, не без ревности к этой любви-взаимности, которую способен был предложить Жану Роберт.

– Сестра Клотильда забрала моего лебедя, – продолжал малыш, – а Роберт достал его из шкафа и отдал мне.

Хилари понял, что при такой уверенности Жан зачислил Роберта в свои защитники. И тут его осенило:

– Ты сестру Терезу любишь? – спросил он. – И сестру… как ее имя?.. сестру Клотильду?

– Нет, – равнодушно ответил Жан, в эту минуту он водил лебедя по столу.

– А кого-нибудь в приюте любишь? – допытывался Хилари.

– Наверно, нет, – сказал Жан, все еще поглощенный лебедем.

– А меня любишь? – хотелось ему спросить, но он не решился. Как было бы славно, если б он меня любил, вдруг подумал Хилари, и сентиментальные мечты, от которых он так старался избавиться, вновь завладели им, представилось, будто тоненькие руки обхватили его за шею, бледное холодное личико прижалось к его лицу, а потом представились другие руки и другое лицо, и он сказал решительно:

– Ну, тихонько забери лебедя. Пора отправляться домой.

Ему долго пришлось дожидаться ее за углом под вторым фонарем.

– Не смогла освободиться раньше, – сказала она, взяв его под руку и прижавшись к нему. – Да и негоже мне было приходить первой. Что люди подумали бы, если б увидали, что я жду кого-то на улице? – Она засмеялась, взмахнула головой, волосы коснулись его плеча, и он опять услышал дешевый, вульгарный запах.

– Куда бы вам хотелось пойти? – спросил он, а рука его меж тем крепко вцепилась в ее запястье.

Она пожала плечами.

– Обычно я хожу в кафе Дюпон. Оно тут самое лучшее, в этом городе-морге.

– Так идемте туда, – согласился Хилари, и она повела его глухими закоулками, пока они, наконец, не вынырнули в разбомбленном центре города, и тогда направились по нему.

– Вы часто сюда приезжаете? – учтиво спросил Хилари, чтобы хоть как-то погасить растущее возбужденье.

– Примерно раз в месяц. Видите ли, я живу в Париже и могу там достать кой-что, с чем тут большие трудности, – сигареты, кофе и прочее в этом роде. Тетушка всегда этому радуется и взамен дает мне сыр, масло, яйца – в Париже такими продуктами нипочем не разживешься. Ну а благодаря ей я обхожусь совсем неплохо.

От столь явного свидетельства морального упадка ему опять стало тошно, однако на сей раз оно лишь разожгло его вожделенье. Чем ниже на его взгляд оказывалась ее мораль, тем желанней она становилась.

– Каковы ваши занятия в Париже?

– У меня шляпный магазин на бульваре Малерб. Называется «Нелли» – поперек всей витрины так прямо золотом и написано. Покупатели в моем магазине самые что ни на есть шикарные. Может, вам тоже придет охота зайти ко мне и купить шляпу жене?

Хилари чувствовал, она клонится к нему все ближе, пытается увидеть в лунном свете его лицо.

Но ее вопрос он пропустил мимо ушей. И в свою очередь поинтересовался:

– А вас и вправду зовут Нелли?

– При крещении меня нарекли Эулалией, – с громким смехом сказала она, – но, когда я завела свое дело, пришлось подобрать другое имя. Американские имена ведь такие шикарные, верно?

– Оно вам подходит, – согласился он. В эту минуту они уже входили в кафе в новой части города, именно такое, как ей и должно было прийтись по вкусу, подумал Хилари. Мебель поддельного красного дерева так и слепит, блестит посеребренная посуда, в углу надрывается радио, и компания молодых людей в бордовых пиджаках и галстуках-бабочках в крапинку приветствует ее чересчур фамильярно, совсем не как просто старую знакомую.

Тут царил дух, который был ему особенно отвратителен, и однако отвращенье к месту, куда его привела Нелли, и к здешней публике вновь обострило его желание.

Чем низкопробней и вульгарней, чем более плотоядным животным она могла оказаться, тем уверенней он был бы, что его вожделенье никоим образом не будет освещено чувством. Он приглядывался к ней с презрительным восхищеньем, пока она пила его бренди и болтала с молодыми людьми о предстоящих на следующей неделе велосипедных гонках, путь которых проляжет через А…

Они оживленно болтали, а Хилари тем временем размышлял о странных превращеньях красоты парижанок, такой загадочно пикантной в молодости, однако воистину коварно бесстыжей в среднем возрасте, и о том, до чего редко удается наблюдать их, как он – Нелли, в краткий миг перехода из одной стадии в другую.

А та наконец вспомнила о его существовании.

– Что-то вас совсем не слышно?.. Мсье – англичанин, – с гордостью объявила она окружавшим ее молодым людям.

– Ваш первый, Нелли? – лукаво спросил один из них.

– Ну что за вопрос! – сказала она и громко захохотала, отчего под шелковой блузкой заколыхалась ее полная грудь.

Хилари встал из-за стола.

– Идемте, Нелли, – сказал он.

– Уже? – надулась было она, потом заглянула сбоку ему в лицо и сказала:

– Ну хорошо, идемте. До свиданья всем!

– Вы в цирк завтра идете? – крикнул кто-то ей вслед.

Цирк, обрадовался Хилари, значит, я смогу повести Жана в цирк!

– Пошла бы, если кто-нибудь меня пригласит, – вызывающе откликнулась Нелли, и под хор непристойных приглашений они вышли из кафе.

– Надо возвращаться, не то мои хватятся, – сказала она, надев пальто.

– А это имеет значенье?

– Да, имеет. Понимаете, мой муж все еще военнопленный – Бог весть, когда он вернется, и, если тетушка что-нибудь про меня узнает, с нее станется ему сказать, и тогда он может лишить меня довольствия.

– Итак, вы замужем.

Она пожала плечами.

– С тех пор, как его нет дома, прошло больше пяти лет. А ведь женщине надо жить нормальной жизнью.

Хилари молчал, и, желая привлечь его внимание, она подергала его за локоть и прибавила с беспокойством:

– Не подумайте, будто я неразборчива. Взять, к примеру, бошей – они чего только мне не сулили, но я не согласилась. Нет, сказала я, я не из тех, кто спит с немцами. И, можете мне поверить, никогда я с ними не спала.

Лжет она, чуть ли не ликуя, подумал Хилари. И с немцами она спала, грязная сука, и со всеми прочими, у кого было чем ей заплатить.

Они шли в эти минуты мимо разбомбленного храма, Хилари вдруг дернул ее в тень дверного проема, лишенного дверей, прижал всем телом к твердой каменной стене, сунул язык меж губами и с облегченьем, с жадностью упивался влажным лоном ее губ.

Наконец он оторвался от них, с глубоким удовлетвореньем вздохнул, чуть ли не простонал. Медленно повел руками по ее телу, и под его прикосновеньями ее забила дрожь. Он совсем потерял голову, вновь впился в ее губы, и она прильнула к нему, говоря своим телом, что ее желанье сровни его.

– Возвращаемся в отель, – хрипло прошептал он, прервав поцелуй. – Вы сможете пройти ко мне в номер.

Она подняла руку, погладила его по щеке и, прижавшись к нему, прошептала:

– Не могу я.

Он оттолкнул руку, прижал к ее боку.

– Почему не можешь? – резко спросил он. – Ты должна. Я хочу тебя.

– Не будь ко мне жесток, – ее губы были совсем близко к его лицу, он ощущал ее тошнотворно-сладкое дыхание. – Ты же чувствуешь, я хочу тебя, но рядом со мной спит тетушка, и, если выйду, она услышит. Ты не представляешь, как она меня сторожит.

– Но ты мне нужна. – Он обернулся назад, к темным глубинам разрушенной церкви, и вновь – к Нелли: – А почему не здесь? Сейчас? – прошептал он.

Она рванулась от него.

– Как вы могли такое предложить? – с гордым возмущеньем воскликнула Нелли. – Я что, цыганка?

– Но я хочу тебя, – в отчаянии настаивал Хилари. – Ты разве не хочешь?

– Но так непристойно. – И прибавила еще разгневанней: – Да к тому же в церкви! За кого вы меня принимаете.

Итак, она хочет строить из себя даму, утомленно подумал он. Хочет, чтобы я делал вид, будто влюблен в нее, льщу ей, предан, уважаю. Она отказывается играть в моей комедии, желает, чтобы я паясничал в ее.

Он вдруг ощутил усталость и отошел от нее, прислонился лбом к холодной каменной стене, хотелось только остаться одному и уснуть, ничего не решать, ни о чем не помнить.

– Вы в цирк меня завтра поведете? – с беспокойством бросила она ему вслед.

– Что? – он устало выпрямился и медленно направился к ней. – Что ты сказала?

– Вы в цирк меня завтра поведете? – взволнованно повторила она.

– Поведу тебя? Тебя? – Он засмеялся, хотя ему нисколько не было смешно. – В котором часу там завтра начало?

– Есть представление в три, – поспешно ответила она, – но в это время я не смогу, мне надо выйти с тетушкой. Потом есть второе представление, в половине восьмого. К нему я вполне могла бы освободиться. А потом можно было бы пойти на ярмарку, и ты бы выиграл для меня всякие призы, ты наверняка хорошо стреляешь. Все англичане хорошо стреляют. Ну, скажи, что поведешь меня, да? – Она подошла поближе, задрала голову и зазывно улыбалась, глядя ему прямо в глаза.

Но он думал не о ней.

– Значит, тут и ярмарка есть, – произнес он задумчиво.

– Ну конечно. – Ей это уже начинало действовать на нервы. – Так ты поведешь меня или нет?

Как жаль, что нет представления около шести, думал он, но тут спохватился, вспомнил о существовании Нелли.

– Да, разумеется, я бы рад тебя повести, – сказал он поспешно, – но, боюсь, к половине восьмого я освободиться не успею.

– Что ж, если ты не хочешь, мне ничего не стоит найти другого, кто с удовольствием пойдет со мной, – сказала она, повернулась к нему спиной, вынула из сумочки помаду и стала красить губы.

– Нелли, я правда хочу тебя повести, – взмолился он. – Но в здешнем приюте малыш, которого я должен навестить. Это малыш моего старого друга. Я освобожусь от него не раньше половины восьмого.

– Могли бы, конечно, освободиться от ребенка и чуть раньше, если б только захотели, – холодно сказала Нелли, захлопнула крышку пудреницы, сунула в сумку и пошла прочь.

Он поймал ее, схватил за плечи и резко повернул лицом к себе.

– Ладно, – сердито пообещал он. – В половине восьмого я тебя там встречу. Где это?

Она сказала, и, пока он шел рядом с ней, не в силах связать двух слов от гнева и неотступного желания, из головы у него не шла одна мысль: а ведь цирк не настолько далеко, чтобы сперва нельзя было повести туда Жана.

Глава четырнадцатая

Воскресенье

Итак, назавтра Хилари повел Жана на ярмарку.

Вначале ему пришло на ум, что можно было бы попросить разрешения взять мальчика на дневное представление, ведь сегодня воскресенье и занятий наверняка не будет. Потом подумал: нет, я не в таком восторге от цирка, мне не выдержать его дважды в один день. В конце концов, Жан ничего про это не знает, а ярмарка уже сама по себе несказанное удовольствие. Спустя некоторое время можно будет сколько угодно ходить в разные цирки – и Бертрана Миллса, и Королевский турнир, и к Мадам Тюссо, и на представления для детей.

– Посмотри, папа, посмотри, – горячая маленькая ручка ухватится за его пальто, большие глаза будут лучиться от возбужденья. Да, потом времени будет сколько угодно.

– Сегодня днем мы поезда смотреть не станем, – сказал он, когда они спустились со ступеней, в глазах Жана выразилось отчаяние, а Хилари, сердце которого готово было разорваться, поспешил прибавить: – Но мы займемся чем-то поинтереснее.

– А что это такое, мсье, скажите?

– Вот погоди и увидишь. Это нечто замечательное, но, – вспомнил он, – чтобы у нас было довольно времени, нам надо поторопиться, – и он взял малыша за руку и быстро зашагал к пустоши на окраине города, где разместился цирк.

Цирк оказался куда больше, чем Хилари предполагал.

Раскинутый посредине шатер был громадный, и вокруг него теснились караваны, балаганы, качели, чертовы колеса – все ярмарочное великолепие.

– Ой, что это? – воскликнул Жан, когда они подходили, а навстречу им неслись звуки медных инструментов и шум возбужденной толпы.

– Это цирк, – с гордостью сказал Хилари, и малыш повторил:

– Цирк! – и побежал рядом с Хилари, на его бледном личике восторг.

– Животных посмотрим? – предложил Хилари, и мальчик кивнул, онемев от изумленья. Они прежде всего зашли под тент, где в стойлах стояли лошади, крохотные угольно-черные шотландские пони, пегие кони с плоскими спинами, белые лошади с развевающимися гривами и хвостами, бледные арабские скакуны в крапинку, и Жан то и дело в неистовом восторге хватал Хилари за руку.

Потом они пошли смотреть обезьян и львов, и наконец, одинокого слона, который принимал у зрителей монеты и, послушный долгу, отдавал их смотрителю. Несколько минут они стояли и не сводили с него глаз, потом Жан вдруг отпустил руку Хилари и выступил вперед. Хилари тоже было двинулся, увидел, что Жан вытащил из кармана скомканные красные перчатки, положил в ищущий хобот слона, увидел, как слон неопределенно помахал в воздухе этим удивительным подношеньем, а потом, как и все прочее, положил в руку смотрителю.

Тот подошел к ним и предложил вернуть перчатки.

– Смотри, Жан, ты разве не хочешь получить обратно свои перчатки? – спросил Хилари, но малыш крепко прижался к нему и помотал головой.

– Хочу, чтоб остались у слона, – и он стал тянуть Хилари в сторону от искушавшего его свертка.

Как похоже на Лайзу, невольно подумал Хилари; он не противился, когда малышу захотелось увести его от слона, а потом был поражен, почему все-таки он так подумал? Причиной послужил не сам по себе поступок, необыкновенное великодушие, скорее заключенная в нем искупительная жертва: отдать то, что тебе дороже всего, чтобы иметь право сохранить счастье. Он вспомнил сейчас, что Лайза всегда боялась счастья, ей всегда чудилось, будто завистливые боги только и ждут, как бы отобрать его у тебя. Потом он решил, что, пытаясь понять поступок малыша, перемудрил – не было в нем ничего иного, кроме прелестного желания одарить.

– А ну-ка поглядим, не удастся ли нам выиграть какой-нибудь приз, – предложил Хилари, и они зашли в балаган, где в лунки, вырезанные в доске, надо было изловчиться загнать небольшие шары.

Они предприняли несколько попыток, несколько раз к ним вернулись их деньги, но ни одного приза не выиграли. Потом они кинули монеты на маркированную поверхность – и Жан выиграл чудовищную эмалированную пепельницу. Потом они остановились подле человека, который скручивал шарики из цветного сахара: набирал чайную ложечку сахара и быстро крутил палочку, так что на нее налипали цветные усики и образовывали цветные сладкие шарики. Жан облизал свой, и Хилари не без смущенья купил второй, для себя, и, как и Жан, облизал его дочиста. Потом Хилари бросил в цель стрелы и выиграл деревянную ложку, а еще купил Жану большую красную сумку, и так они постепенно продвигались к качелям и каруселям. Сажать Жана на качели Хилари не стал. После качелей его самого в детстве часто мутило, и он решил не рисковать.

– Мы будем кататься на автомобильчиках, – сказал он, взобрался в ярко-синюю машину и усадил мальчугана рядом.

Катанье Жану понравилось. Между ним и Хилари на сиденье были навалены его трофеи, и каждый раз, как на их машинку с треском наталкивалась другая, он отчаянно хватался за боковые стенки и вскрикивал в неподвластном ему радостном возбуждении. Заводной малыш, подумал Хилари, и, когда они прокатились на автомобильчике трижды, предложил:

– А не поискать ли нам карусель?

Он крепко взял Жана за руку, боялся потерять его среди множества шумного люда, который толокся вокруг, и принялся за поиски. Вскоре они набрели на небольшую карусель, что управлялась вручную; на ней в автомобильчиках и на мотоциклах с высокими, надежными боками сидели, замерев от изумленья, ребятишки в возрасте Жана. Хилари чувствовал, Жан тянет его за руку, явно стремится к этой карусели, но ему тоже хотелось разделить с ним удовольствие, и он повлек его к самой большой.

Когда карусель пришла в движение, оказалось, она к тому же даст всем остальным сто очков вперед. Она была заново расписана – с ее тента отовсюду улыбались маршалы Леклерк, Монтгомери, Жуков и Эйзенхауэр. Витые столбики блестели как золотые, и писаные красавцы кони, страусы, львы и лебеди еще и пританцовывали на платформе.

– Мы поедем на лебеде, – с удовольствием сказал Хилари. – Ну-ка, раз, – он подсадил малыша к лебедю на спину. И сам тоже оседлал его позади, обхватил малыша руками.

Механизм с лязганьем заработал, заиграла музыка, все быстрее, быстрее крутился лебедь. Чуть погодя Хилари ощутил, что малыша бьет дрожь, сотрясают конвульсии, и наконец сквозь пронзительные звуки оркестра услышал его тонкие перепуганные вскрики:

– Хочу слезть! Слезть хочу!

Хилари пришел в ужас, ведь из-за необузданных движений малыша им не миновать упасть с набирающего бешеную скорость, то и дело становящегося на дыбы лебедя.

– Угомонись, глупый ты мальчишка, – вырвалось у него, – утихомирься, кому говорят. – Но ничто не могло утихомирить теперь уже и вовсе впавшего в истерику ребенка, и Хилари, весь поглощенный тем, как бы им обоим удержаться верхом, почувствовал, что окончательно выходит из себя, и яростно прошептал: – Замолчи, кому говорят, замолчи!

Наконец карусель со скрипом остановилась, и теперь Хилари предстояло разжать и оторвать от шеи лебедя судорожно вцепившиеся в нее пальцы малыша.

– Разожми пальцы, – сердито, но тихонько побуждал он Жана, все яснее понимая, что снизу на них глазеет ожидающая своей очереди публика, и наконец пальцы малыша расслабились, и его удалось ссадить со спины лебедя.

Когда Хилари слез на землю с малышом, который неловко приткнулся у него под мышкой, какая-то пожилая женщина гневно выговорила ему:

– Пора бы знать, эдакому малолетке тут не место.

Он протиснулся мимо нее, онемев от смущенья, и наконец опустил малыша на землю в укромном уголке между двумя автоприцепами.

Потом они в смятении глянули друг на друга, малыш все еще всхлипывал, лицо сплошь в грязных брызгах слез.

Хилари не говорил ни слова. Он стоял молча, не спускал глаз с малыша, исполненный ненависти к существу, из-за которого попал в такое затруднительное положение, оказался в дураках. Трусоват ты, Жан, трусоват.

– Хочу назад мои красные перчатки, – шептал Жан.

Теперь будешь знать, счастье не покупается, холодно подумал Хилари. А вслух сказал:

– Раз кому-то сделал подарок, это уже навсегда.

Жан перестал всхлипывать, только стоял, весь дрожа, и не сводил с Хилари широко раскрытых глаз. Теперь будешь знать, что такое отчаяние, беспощадно подумал Хилари, поделом тебе; но за его гневом крылось возбуждающее его собственный интерес удовольствие – он знал, чем сильнее малыш расстроится сейчас, тем больше будет утешение, которое придется ему предложить.

– Я потерял свой шарик, – сказал Жан голосом, лишенным всякой надежды.

– Я куплю тебе другой, – нетерпеливо сказал Хилари, схватил Жана за руку и потащил к торговцу воздушными шарами.

– Вот! – протягивая свой дар, сказал он с такой, как сам понимал, неприемлемой суровостью, что не удивился, когда малыш выпустил веревочку из руки, шар упал наземь и был тотчас затоптан.

Ну и свинство, подумал Хилари; надо начать все сначала, и пусть опять радуется.

– Пойдем испытаем еще вон тот тир, – намеренно безучастным голосом сказал он, показывая на пестро разубранный балаган чуть в стороне, и Жан сказал так же безучастно:

– Ладно, пойдем испытаем.

Но Хилари вдруг спохватился, взглянул на часы – было семь; они уже на четверть часа опоздали в приют и на четверть часа в цирк тоже.

– Нет, мы не можем, – сказал он резко, – нам пора возвращаться, не то я опоздаю.

Теперь Жан превратился в обычного скулящего ребенка, он тянул его за руку.

– Ох, мсье, – канючил он, – очень хочу в этот тир, в этот тир. Пожалуйста, неужели нельзя в этот тир?

– Нет, не можем, – сказал Хилари. С ужасом он услышал свои слова: – Я привел тебя сюда, устроил тебе такое развлечение, а ты… посмотри, как ты себя ведешь.

Так вот что отцовство делает с человеком, подумал он в ярости на самого себя и зашагал к дороге, а скулящий малыш припустил следом, чтобы не отстать.

– Ты что, не можешь поспешить? – продолжал он торопить Жана, когда они поднимались в гору. – Ты что, не можешь идти быстрей?

– Нет, ой, не могу. Не могу быстрей, – противно скулил в ответ малыш. – Я так устал, – и он еще тяжелей повис на руке Хилари.

– Ладно, я тебя понесу, – сказал Хилари наконец, поднял его и держал на руках, как мечтал много раз; у него на руках малыш и уснул, измученный перевозбужденьем, огорченный несбывшейся надеждой и невозвратимой утратой.

Чем дальше, тем тяжелей стал казаться Хилари поначалу легкий груз и идти в гору было все трудней. Однако пока он шел, от его недовольства малышом не осталось и следа, осталось только недовольство самим собой, которое должно было или исчезнуть, или полностью им завладеть. Когда он поднялся по ступенькам приюта, при свете из фрамуги парадного он увидел, что малыш открыл глаза и, как любой только что проснувшийся ребенок, радостно улыбается в предвкушении непременной радости. Сам не зная, что делает, Хилари наклонил голову и поцеловал бледную холодную щеку ребенка, потом быстро спустил его с рук, втолкнул в холл и пошел прочь.