355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мамед Саид Ордубади » Подпольный Баку » Текст книги (страница 20)
Подпольный Баку
  • Текст добавлен: 16 октября 2016, 22:09

Текст книги "Подпольный Баку"


Автор книги: Мамед Саид Ордубади



сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

От Сергея Васильевича не укрылась эта загадочная улыбка дочери. Истолковав ее по-своему, он сказал ей:

– Да, Женечка, такова жизнь. Меняется быт человека и его прежняя жизнь начинает казаться ему чужой и нелепой. Понимаю тебя, дочка, понимаю. Бедное убранство нашего дома уже вызывает у тебя улыбку.

– Ошибаешься, отец, – ответила Женя. – Как может этот дом, мой родной дом, настраивать меня иронически?! Если что и достойно иронии и насмешки, так это жизнь богачей. Скучно они живут, папа, неинтересно, хотя и богато! Смешно спят, смешно едят, смешно одеваются, смешно раздеваются, смешно сидят, смешно разговаривают... Боже, как эти люди уродливы своей чванливостью и ограниченностью!..

Их жизнь подчинена особому этикету, особым правилам. На первый взгляд может показаться, что богачи свободны в своей жизни. Это наивное заблуждение. Они рабы своих привычек, своего этикета. Нет, скучно они живут! Чем ограничиваются все их жизненные интересы?.. Есть, пить, наряжаться, ходить в гости, сплетничать. Вот и все... Особенно смешны их жены. От праздности и скуки глупеют, совершают одну нелепость за другой. Им хочется обязательно чего-то необычного. Но и в этом стремлении им мешает их ограниченность. Жизнь моей хозяйки – яркий пример этому. Ее не интересует, что происходит в городе, как живут другие люди. Сейчас Сона-ханум увлечена жизнью средневековых дворцов. Бредовая затея! Она не знает, куда ей тратить деньги мужа-миллионера. Ей надоело убранство богатого дворца, принадлежащего миллионеру двадцатого века. Стремясь к чему-то необычному, с единственной целью избавиться от скуки однообразной жизни, она хочет идти не вперед, а назад. Боже, как глупы жены богачей! Мечтая о новизне, Сона-ханум возвращается к эпохе средневековья. Ей хочется жить, как жили богачи в эпоху халифа Харуна-ар-Рашида. Дикая, нелепая выдумка! Молодая взбалмошная женщина ни в чем не видит отказа со стороны своего старого мужа. Ах, если бы вы побывали в ее "зеркальном зале"! Сколько там бархата, шелка, золота! И сколько человеческого пота и крови за всей этой роскошью! Портные шьют ей наряды, которые стоят десятки тысяч рублей. В таких нарядах когда-то ходили халиф Харун-ар-Рашнд и его жена Зюбейда-хатун. По приказу Соны-ханум светловолосые, белолицые русские девушки мажут свои лица сажей, красят свои волосы в черный цвет, чтобы походить на негритянок. Сапожники шьют Соне-ханум туфли, отделанные алмазами и подбитые золотыми подковками. Удивительно, как Сона-ханум не понимает, что она смешна в этом стремлении сыграть роль жены халифа?! А теперь, отец, я объясню тебе, почему я улыбнулась, когда зашла к нам в дом. Только что на станции я видела Василия, который помогал нарядной молодой женщине подняться в вагон. Я улыбнулась, вспомнив эту пару. Очевидно, желая понравиться своей знакомой, Василий приоделся. И все-таки рядом с ней он выглядел там, на станции, худенькой изголодавшейся дворняжкой рядом с выхоленной болонкой, которую купают дома в молоке и кормят шоколадными конфетами. Не понимаю, зачем Василий появляется с этой богатой выдрой? Что ей надо от него? И что ему от нее?!

XXXI

– Забери свой лоток и проваливай отсюда!

– Куда?

– На ту сторону Парапета.

– Это почему же? Ты кто такой? Базарный староста?!

– Никто.

– Раз никто, катись своей дорогой!

– Я говорю это в твоих же интересах. На той стороне и покупателей больше. Убирай свои манатки!

– Чего привязался, проходимец! Или что-нибудь я должен тебе? Почему мешаешь зарабатывать на кусок хлеба?!

– Подойди ко мне!... Слышишь?... Хочу сказать тебе что-то... Ну!

– Что сказать?... Ты что, знакомый мой?

– Разве только в этом дело? Я хочу дать тебе полезный совет. Ты же выгадаешь, глупец! Говорю, иди сюда.

– Отстань от меня. Вот прилип, зараза... Почему мешаешь торговать?... Или не видишь, русские матушки расхваливают мой миндаль!.

– Подойди ко мне, говорят тебе, глупец!... У меня есть товар для тебя, отдам по дешевке.

– Какой товар?

– Да ты подойди!.. Отдам, можно сказать, за бесценок.

– Откуда я знаю, что ты продаешь. Говори прямо, что у тебя?

– Чудные фисташки.

– Откуда товар?

– Из Дамгана. Фисташки – высший сорт!

– Фисташки мне не нужны. У меня достаточно своих. Не нуждаюсь.

– Это почему же не нуждаешься? Ты подойди, приценись, такая цена тебе и во сне не снилась.

– Отстань от меня, не то позову городового.

– Эх, пустой ты человек! Отчего ты такой бестолковый?.. Или жить не хочешь?..

– Как это не хочу? Еще как хочу! Если бы не хотел жить, я бы не взялся за торговлю.

Этот спор происходил перед гостиницей "Метрополь" между лотошником, торгующим сухими фруктами и орехами, и худощавым смуглолицым армянином средних лет.

Худощавый то и дело поглядывал на часы и горячо уговаривал торговца-азербайджанца забрать, свой лоток и пойти торговать в другое место.

Круглолицый торговец, переругиваясь с надоедливым прохожим, перебирал сушеные фрукты, очищал их от сора, сдувал с них пыль.

Перед лотком остановились несколько женщин и куча ребятишек.

Худощавый армянин раздраженно сказал им:

– Это мошенник... У него неверные весы, я давно наблюдаю за ним. Обвешивает покупателей...

Женщины поверили и отошли.

– Клянусь аллахом, я сейчас позову городового! – вскипел торговец.

– Зови кого угодно, болван! Убирайся прочь отсюда, пожалей свою жизнь!

Круглолицый торговец и не думал уходить. Руки его бегали по лотку. Он наполнял ящички сушеными сливами, курагой, урюком.

– Подходи, покупатель, подходи!... Мимо не проходи. Вот фисташки-дурашки, родина их Дамган, хочешь, попробовать дам?! Фисташки, фисташки, фисташки!... Привезены из райского места, слаще, чем губы невесты!... Есть изюм, черный изюм! Черней, чем глаза возлюбленной, слаще меда!... А вот миндаль, кому миндаль? Сгодится каждому, у кого жизнь несладка!... Сливы для плова!... Сливы для плова!... Слаще са хара, честное слово!... Подходи, покупатель, не стесняйся!... Не купишь – глазами наешься!...

К гостинице подкатил роскошный фаэтон. Торговец закричал еще громче:

– Вот он – мой покупатель!... Эй, кому надо?... Подходи, не стыдись, мадам, миндаль задаром отдам!.. Есть каленый горох!

Неожиданно торговец узнал в человеке, подъехавшем на блиставшем новизной фаэтоне, бакинского губернатора Накашидзе. Подчиняясь обычаю предков, торгаш положил ладони на колени и склонил голову в низком поклоне.

Но ему не суждено было вновь поднять ее. Страшной силы взрыв оглушил не только всех, кто оказался в этот момент у начала Ольгинской улицы у Парапета, но и всех, находившихся далеко вокруг. На месте взрыва на тротуар посыпались осколки оконных стекол. Прохожие в панике заметались по Парапету и близлежащим улицам. В их памяти были еще свежи впечатления от недавнего кровопролития в городе.

Дым от взорвавшейся бомбы не успел рассеяться, как конные казаки, подскакавшие со стороны Набережной, уже оцепили место происшествия возле гостиницы "Метрополь".

Губернатор был смертельно ранен в голову. Он лежал на сиденье осевшего на бок от взрыва бомбы фаэтона, жадно хватая ртом воздух, – это была агония.

Майские забастовки 190-й года подтвердили, что большевикам удалось донести до сознания бакинского пролетариата несомненную истину: организатором армяно-мусульманской кровавой стычки в Баку был царизм, добивавшийся раскола в рядах сплоченного единством рабочего класса.

Несмотря на подстроенную царизмом провокацию, рабочий класс Баку единодушно присоединил свой голос к голосу всероссийского пролетариата. В России начинался новый революционный подъем.

Местные власти пребывали в растерянности. Итак, даже крайние меры провокации, разжигание национальной вражды – не принесли ожидаемых результатов.

Майские выступления бакинского пролетариата нанесли новый удар по буржуазии и стоящему на ее защите царизму.

Число бастующих в Баку предприятий росло с каждым часом. Бастовали все рабочие концессий братьев Нобель.

Вскоре, благодаря агитации большевиков, забастовки перекинулись на бакинские предместья. Остановились заводы Хатисова, Шибаева, Левинсона. Перестала работать городская электростанция. Начали бастовать многие предприятия на Биби-Эйбате. Район Раманов также был охвачен забастовками. Прекратили работу нефтяники промыслов Манташева.

Когда Гаджи Зейналабдин Тагиев узнал, что рабочие его текстильной фабрики не вышли на работу, он с досадой воскликнул:

– Ах, был бы жив покойный Накашидзе! Как мне недостает его сейчас! До чего обнаглели рабочие!... Собираются передать мне письмо со своими требованиями, которых ни много ни мало – двадцать четыре!

Власти начали принимать срочные меры. Прежде всего, по их мнению, следовало обезглавить рабочих, арестовать их вожаков.

Искали Монтина. Но безуспешно. Петр вел активную деятельность, живя в Баку с поддельными документами. Теперь он был не Монтин, а Чупатов.

Тем не менее и по следам Чупатова стали гоняться царские ищейки.

В начале мая начальник бакинской полиции получил донесение от начальника полицейского участка, расположенного в Кишлах:

"У нас имеются сведения о том, что Чупатов проживал во многих городах России, занимаясь почти исключительно революционной деятельностью. В настоящее время Чупатов ведет пропаганду зловредных большевистских идей среди рабочих Черного и Белого городов. Надо признать: любовь и уважение рабочих к Чупатову – безграничны. Они слепо верят ему и готовы выполнить все его требования".

Полицейские власти Баку решили во что бы то ни стало выследить большевика Чупатова и арестовать. Одиннадцатого мая это едва не удалось им.

Днем во дворе завода Шибаева состоялся митинг рабочих. Петр Монтин, выступив перед собравшимися, направился в кабинет управляющего заводом, чтобы заявить о требованиях рабочих. В этот момент во двор завода ворвались полицейские, которым было приказано арестовать Чупатова. Но сделать это было не так просто. Толпа в несколько сот рабочих осыпала полицейских градом камней. Через минуту те, придерживая шашки, трусливо бежали.

Спустя час Монтин выступал уже на митинге рабочих нефтяных промыслов братьев Нобель.

Через полчаса после взрыва бомбы на Парапете у гостиницы "Метрополь" Сона-ханум по приказу мужа велела всей прислуге и вообще всем обитателям дома собраться в большом зале.

Пришел и сам хозяин.

Личная портниха Соны-ханум развязала большой черный мешок, полный траурных повязок. Взяв одну из них, она подошла к Соне-ханум и повязала ей на правую руку. Затем траурная повязка украсила руку Гаджи. Через несколько минут все обитатели дома Гаджи имели на руках траурные повязки.

Гаджи, твердо веривший в искренние, дружеские чувства губернатора Накашидзе к бакинским мусульманам, отдавал покойному свой последний долг.

Траурные ленты появились также на руках обитателей многих домов бакинских богачей.

Находились даже глупцы, которые утверждали: "Бедный губернатор пал жертвой в борьбе за права и интересы мусульман!"

Простым, неискушенным в политике гражданам нетрудно было вбить в голову мысль, будто Накашидзе убили армяне, мстя мусульманам. Многие бакинцы еще не разобрались в истинной сути кровавых февральских событий. Сказалось в этом и вредное влияние на верующих армянского и мусульманского духовенства.

Бакинский комитет РСДРП, революционный актив делали все возможное, чтобы открыть рабочим глаза на сущность февральских кровопролитий. На пути агитационной деятельности большевиков было немало преград, им приходилось бороться не только против царских властей, но и против меньшевиков, гнчакистов, федералистов и прочих мелкобуржуазных партий.

Спустя два дня после убийства губернатора Накашидзе в газете "Каспий" появилось объявление, заключенное в траурную рамку:

"С глубоким прискорбием и болью сообщаем всем друзьям и близким о трагической кончине нашего дорогого, незабвенного друга генерал-губернатора Баку господина Накашидзе.

Желающие почтить память усопшего приглашаются в мой дом на Горчаковской улице.

Гаджи Зейналабдин Тагиев"

За день до появления этого траурного объявления в газете "Каспий" Гаджи известил по телефону общественность города о том, что "все честные, истинные мусульмане обязаны оказать последние почести своему покойному покровителю".

В тот же день друзья и близкие знакомые Гаджи собрались в его доме. Было принято решение пригласить на траурную церемонию представителей бакинского духовенства.

Алимардан-бек Топчибашев, исполнявший при особе Гаджи роль своего рода секретаря, начал составлять под диктовку хозяина дома список духовных лиц, чье присутствие на траурной церемонии было желательно.

После обеда гостей обносили чаем. Неожиданно Гаджи доложили о приходе представителей забастовочного комитета рабочих его фабрики.

– Мне известно, – сказал Гаджи, обращаясь к присутствующим, – зачем эти невежды пришли в мой дом. Они хотят подать мне петицию от имени рабочих. В петиции двадцать четыре требования... Пусть войдут. Послушаем забастовщиков.

В комнату вошла группа рабочих.

– Дети мои, – обратился к ним Гаджи, – ответьте мне, зачем вы покинули свои станки и пришли сюда?

Один из рабочих выступил вперед:

– Господин Гаджи, нас послали к вам наши товарищи.

– Чего они хотят? Может, они послали вас выразить мне соболезнование по поводу безвременной трагической кончины моего друга губернатора Накашидзе? Если так, то горячо поблагодарите от моего имени ваших товарищей. Передайте, что Гаджи весьма доволен ими.

– Наши товарищи не сказали нам ничего по поводу смерти бакинского губернатора.

– Зачем же тогда они прислали вас ко мне?

– Невозможно работать, господин Гаджи!... Трудно жить!...

– В каком отношении трудно? Говорите точнее.

– Трудно во всех отношениях.

– Например?

– Рабочие живут в грязных, тесных бараках. В каждом крохотном бараке ютятся шестьдесят душ. В комнатах вонь, духота. Некуда сливать нечистоты. Ежедневно болезни уносят человеческие жизни. Нет медицинской помощи. Хозяин, вам самому известно, что за короткое время рядом с фабрикой появилось огромное кладбище. Там – кости рабочих... Уже это одно доказывает, что жизнь рабочих ни во что не ставится. На всю массу людей, стоящих у фабричных станков, только один фельдшер, да и тот ничего не смыслит в болезнях, не может лечить. Заболевшие рабочие лишены возможности обращаться к городским врачам, так как у них нет на это средств. Оттого и смертность большая. Жены рабочих рожают без акушерок. Только за одну последнюю неделю во время родов умерло восемь женщин. Нашим роженицам помогают знахарки. При фабрике нет школ. Что ждет в будущем наших детей?.. Нищенство! Несчастные наши малыши мрут как мухи. Скудность заработной платы – вот первая причина многих бед рабочих. Во дворе фабрики открыта лавка, хозяин которой прямо-таки грабит нас, продает продукты вдвое дороже, чем на базаре в городе. Заработная плата выдается несвоевременно. Рабочие семьи вынуждены втридорога брать в долг продукты у лавочника. Пришел конец терпению рабочих, господин Гаджи! Люди не хотят подыхать с голоду. На вашей фабрике рабочий день на час длиннее, чем на многих других фабриках, а заработная плата рабочих на тридцать процентов ниже. Рабочие живут впроголодь. Тяжелые условия труда и жизни губят их. Господин Гаджи, наши товарищи просили нас сообщить вам обо всем этом. Мы уполномочены также вручить вам письменное обращение, в котором изложены наши требования. Рабочие верят, что вы, господин Гаджи, войдете в их положение и удовлетворите эти требования. В противном случае мы будем вынуждены прекратить работу. Мы не раз обращались к вашему управляющему, но это не дало никаких результатов. Поэтому мы решили обратиться к вам лично.

Гаджи утер рукой набежавшие на глаза слезы, пригладил рукой бородку.

– Садитесь, дети мои, – сказал он. – Выпейте с нами чаю. Если бы мусульмане были так же культурны, как армяне или другие нации, они, учитывая события последних дней, не принесли бы своему Гаджи этих требований. Подумать только, в траурный день, когда мусульмане всего мира оплакивают гибель нашего дорогого губернатора, мои братья по происхождению, мои единоверцы, пекутся о своих животах, не желают брать пример с других наций!... Позор! Вы знаете, какой сегодня день?!

– Вторник, – ответил один из рабочих.

– Я сам знаю, что вторник. Я спрашиваю не об этом. Я имею в виду другое. Я повторяю: сегодня день национальной скорби. Убит наш большой друг, губернатор Накашидзе. Тот, кто не понимает причины этого злодеяния, лишен национальной чести и национального сознания. Разве вы не знаете, что этот человек пал жертвой в борьбе за вас?! Я терзаюсь скорбными размышлениями о том, что теперь будет с мусульманами,

Как они смогут жить в Баку?! Убит наш друг!... На кого нам теперь опереться? Не знаю, не знаю... И в такой момент вы пришли ко мне со своими требованиями?! Хотите, чтобы я занимался какими-то пустяками?!. Неужели вам неизвестно, что армяне и другие нации стремятся сжить меня со света, так как я выступаю защитником мусульман?! Почему они добиваются этого? Да потому, что, уничтожив меня, они смогут в течение одного года уничтожить всю мусульманскую нацию. Я мешаю им в этом деле. Они знают: пока я жив, ни один волосок не упадет безнаказанно с головы мусульманина. Я не допущу оскудения мусульманской нации! Я потрачу все свое состояние во имя процветания мусульманской нации!

Пока Гаджи Зсйналабдин Тагиев жив, никто не посмеет обижать мусульман. Если бы не я, всякие там чужаки, пришельцы давно бы растоптали мусульман. Зачем я построил фабрику?.. Вам известна причина? Я потому построил ее, чтобы мусульмане не шли на поклон к чужакам и другим нациям и не перенимали бы их порочные идеи, их веру. Я хочу, чтобы у мусульман была своя фабрика. И вы должны стараться, чтобы таких фабрик становилось с каждым днем все больше. Тогда пришельцы и иноверцы придут к вам на поклон и будут просить вас взять их на работу на наши фабрики и заводы. Мне очень обидно, что вы оказались на поводу у инородцев и стараетесь погубить меня. Что ж, идите и подожгите свою фабрику! Сожгите также мои дома, мой "Пассаж", мой банк. Вы думаете, я потеряю что-нибудь от этого? Заблуждаетесь, Я ничего не потеряю. Потому, что все мое богатство принадлежит не мне, а мусульманской нации. Оно еще пригодится мусульманам на черный день. Все мое богатство, вся эта роскошь – гордость моих рабочих. Или я не отец рабочих-мусульман?! Много ли мне надо, чтобы насытиться?! Все остальное принадлежит вам, рабочим. Если бы рабочие знали, какой ущерб причиняет мне моя фабрика, они бы вели себя по-другому. Фабрика пожирает все мои доходы от домов, "Пассажа", рыбных промыслов, банка, пятидесяти тысяч десятин земли в Евлахе. Я вкладываю в фабрику кучу денег, стремясь, чтобы рабочие-мусульмане не были хуже иноверцев и пришельцев, живущих в нашем краю, чтобы никто не сказал, будто многотысячная мусульманская нация не в состоянии иметь хотя бы одну фабрику. Рабочие-мусульмане не должны слушать безбожников-большевиков. Русские большевики – это гяуры, которых покарает аллах, а азербайджанские большевики – это выродки, враги ислама, враги всего, чем славен мусульманский мир, враги наших жизней! Ступайте и передайте моим рабочим все, что я только что сказал вам. Я полон скорби, я страдаю, я трачу средства на рабочих, а иноверцы кричат, будто Гаджи ест и спит на деньгах. Пусть иноверцы бесятся, не обращайте на их слова внимания. Моя фабрика гордость мусульманской нации! Но если мои рабочие имеют, чем гордиться, то пусть они не жалуются иноверцам на свою долю, на свое житье-бытье. Пусть иноверцы думают, что я и вправду богаче их. Что же касается ваших требований, я постепенно выполню их. Ведь я уже сказал вам, что фабрику открыл не для дохода. Не забывайте, отцом мусульман меня прозвали не сами мусульмане, а иноверцы, ибо я взял под свое крыло весь мой народ и пекусь о нем. Я всегда свято выполнял свой долг и впредь буду выполнять его. Один из рабочих почтительно сказал:

– Мы выслушали вас внимательно, хозяин, и не собираемся возражать вам. Допустим, все, что вы говорите, правда. Но разве улучшится положение рабочих фабрики оттого, что мы передадим им ваши слова?! У рабочих нет больше сил жить так, как они живут сейчас. Мы уходим и оставляем вам письменные требования ваших рабочих. Мы будем ждать ответ до завтрашнего полудня. Если ответа не будет или если ответ не удовлетворит рабочих, фабрика объявит забастовку.

Представители рабочих ушли.

Гости, находясь под впечатлением красноречивых слов Гаджи, были уверены, что представители стачечного комитета вняли своему хозяину и, вернувшись на фабрику, успокоят рабочих.

Гаджи пожаловался друзьям:

– И это те самые люди, которые некогда работали, как волы, не поднимая глаз от земли! Общаясь с русскими и армянами, они потеряли совесть. Большевики вселили в них дух безумия. Как жаль, что губернатор Накашидзе так рано ушел от нас! Покойник при жизни часто говорил мне: "Я вскрою бунтарям черепа и вырву из их мозгов крамольные мысли!" Будем уповать на милость аллаха. Пусть он поможет нам осуществить мечты покойного.

Едва стало известно о дне похорон губернатора, Гаджи продиктовал секретарю две телефонограммы: одну – управляющему своей фабрики, вторую директрисе азербайджанской женской школы.

Не удовлетворившись этим, он решил лично позвонить управляющему фабрики Гаджи Мамеду.

– Алло, Гаджи Мамед. Это говорю я, Гаджи... Здравствуй, здравствуй! Похороны губернатора состоятся завтра... Да, конечно, надо... Завтра траурный день, поэтому фабрика не должна работать. Вы все, и ты, и инженеры, и мастера, и рабочие, и фабричные дворники, должны организованно явиться на похороны. Ты слышишь меня?.. Сделаешь так, как я говорю тебе. Только, чтобы был порядок!.. Как? Что?.. Выдадим, выдадим. Всем, кто пойдет, выдадим заработную плату... Что, что?... Слушай меня внимательно, Гаджи Мамед!

Ты должен навести порядок на фабрике!.. Нельзя пускать дело на самотек... Помолчи, помолчи. Послушай, что я тебе скажу. Ведь ты же знаешь силу денег! А коли так, нечего попусту языком молоть. Кто они такие – эти члены стачечного комитета?! Сколько их? Два-три человека... Да ты пойми, что я хочу сказать тебе... Ты слышишь меня?! Пойми, что я имею в виду... Постарайся сделать так, чтобы рабочие отошли от этих людей. Пусть стачечный комитет останется один на голом месте... Помолчи пока, не болтай. Сейчас я научу тебя, как поступить. Я всю мою жизнь только и делал, что заставлял рабочих трудиться. Не все рабочие такие умные и развитые, как некоторые... Тебе ясна моя мысль?... И слава аллаху, что это так... Ну так вот, два-три расторопных пройдохи могут сбить с толку сто человек, даже тысячу... Так вот... Не надо зевать, прибери к рукам тех, кто сбивает рабочих с толку. Я научу тебя, как это делать. Ты же знаешь, на моей фабрике русских и армян очень мало. Большинство рабочих – из Ирана. Я специально брал их на работу, чтобы в нужный момент использовать. Завтра составь специальный список, занеси в него имена рабочих из Ирана, тех, кто поавторитетнее и пользуется уважением у рабочих. Только список этот держи в секрете. Так вот, ты вызовешь их к себе и по секрету скажешь: "Гаджи увеличит вам заработную плату на тридцать процентов, но с условием, что никто не будет знать этого. В начале каждого месяца вы будете приходить ко мне тайком и получать от меня эти ваши тридцать процентов..." Ты понял, как надо действовать, Гаджи Мамед?... Уверяю тебя, забастовка будет сорвана и все члены забастовочного комитета будут посрамлены. Ты все понял? А этому лентяю молле Заману скажи: "За что тебе, бездельнику, Гаджи платит лишние двадцать пять рублей в месяц?! Почему ты не можешь наставить на путь истины кучку дураков, рабочих из Ирана?! Слушай меня дальше... Послезавтра, – не завтра, а послезавтра, ты освободишь все комнаты фабричной конторы и прикажешь устлать полы чистыми коврами, затем прикажешь купить в магазине двадцать пудов сахара... Да, да, сахара. Чему ты удивляешься?! Я сам вызову Мирзу Кямала и договорюсь с ним обо всем. Короче говоря, ты организуешь на фабрике поминки по имаму Гусейну. В конце дня вы не позволите рабочим идти на митинг, организованный большевиками. Объявите: каждый, кто придет на поминки по имаму Гусейну, получит по два стакана сладкого чая. Пусть рабочие займутся угодным аллаху делом. Вспомни: год тому назад я составил инструкцию, как вы должны вести мои дела на фабрике. Найди эту бумажку и делай все по ней. Ты слышишь?! Вот так!.. Если рабочего предоставить самому себе, он пойдет и станет большевиком. Ты ведь знаешь, у этих типов отлично подвешен язык, они хорошо болтают. Большевики кого угодно могут сбить с пути истины, не то что темных иранцев. Через неделю я приеду на фабрику и проверю вашу работу. Теперь о другом... Рядом с твоей конторой есть большое помещение, в котором эти типы предлагают открыть школу. Так вот, превратите это помещение в мечеть. Пошли людей к ахунду Ахмедали, возьмите у него старенький минбер, покрасьте его, подновите. Прибавишь молле Заману еще пять рублей, скажешь: так приказал я, Гаджи. Пусть он трижды в день выкрикивает с минбара азан сзывает верующих. А я хорошо заплачу ахунду Хадызаде, пусть два раза в неделю приходит и учит читать молитвы рабочих, совершающих намаз. Постарайтесь, чтобы дети рабочих ходили в вашу мечеть. Если бы вы приняли все эти меры заранее, сегодня невежественные рабочие не просили бы открыть школу для своих детей, не требовали бы от нас акушерок и докторов и возили бы больных не к докторам, а к сеидам и моллам. Однако и сейчас не поздно. Надо как можно скорее принимать меры. Ты слышишь меня, Гаджи Мамед? Эй, Гаджи Мамед!... Чуть было не забыл... Я послал на фабрику мешок с траурными повязками. Постарайся, чтобы все рабочие, которые придут на похороны губернатора, повязали на руку черные повязки. Это надо сделать таким образом: сначала вызови пять-шесть человек и сунь им в руки по двадцать-тридцать копеек. Рабочие – что бараны: куда один, туда и другой. Увидят черные повязки у одних – и тоже нацепят. Ты все запомнил, что я сказал тебе?!. Вот так!... Ну, раз запомнил, ступай, действуй!... Завтра жду твоих рабочих на похороны губернатора!...

Гаджи положил телефонную трубку, тяжело вздохнул, затем отправил в рот ложку варенья и запил остывшим чаем. После этого он опять поднял трубку и попросил соединить его с мусульманской женской школой.

– Алло, говорит Гаджи. Завтра состоятся похороны губернатора. Сначала все мусульмане города соберутся у моего дома, где будут читаться молитвы, затем все примут участие в похоронах – направятся к дому покойного. Завтра в час дня приведите всех учениц к моему дому. Пусть девушки вплетут в волосы черные ленты. Кроме того, у каждой на руке должна быть черная повязка. Составьте список учениц, которые откажутся подчиниться вашему приказу.

На следующий день к полудню движение на Горчаковской улице было приостановлено. К дому Гаджи пришли тысячи мусульман, начиная от лавочников, кончая носильщиками.

Кочи Гаджи Аслан со своими людьми метался по базару, отдавая приказания:

– Чего стоишь?!. Живей, живей!... Беги к дому Гаджи!... Эй, поторапливайся!...

Запуганные мусульмане покорно, как стадо овец, потянулись к дому своего "отца".

Молодчики Гаджи Аслана, угрожая расправой, бегали по городу и принуждали азербайджанцев идти на похороны губернатора. Лавочники, владельцы магазинов безропотно повиновались приказам кочи.

Шум толпы на Горчаковской улице не мог заглушить громких молитв, которые вырывались из широких окон парадного зала дома Гаджи.

В доме было полно пароду. Но впускали только тех, чье имя значилось в заранее составленном списке.

Гаджи ходил среди гостей, отмечал, кто пришел, кого нет.

Головорезы Гаджи Аслана стояли, выстроившись в один ряд, все в высоких, черных каракулевых папахах, в бархатных жилетах с посеребренными стеклянными пуговицами; из-под пиджаков выглядывали ручки пистолетов; у всех были лихо подкручены усы.

Рядом с ними, в три шеренги, стояли ученицы женской школы – с черными лентами в волосах, с траурными повязками на руках.

Кочи вели непристойные разговоры, вгоняя девочек в краску.

– Ах, похитить бы вот эту пташку!...

– Эх, попадись она мне в руки!...

– Да, схватить бы такую – и в фаэтон!... И без промедления в садик Нардаран!...

– Гаджи за такие вещи по головке не погладит! Вон видишь стоит женщина? Все зависит от нее. Она дала клятву выдать замуж всех этих девочек.

– Нам-то с тобой ни одна не достанется!

– Достанется и тебе, если такие, как Ашур-бек, не обесчестят всех этих девочек!

– Что верно, то верно. В кабинете директрисы каждую ночь веселятся...

– Говорят, девочки, которые позволяют развлекаться с собой, ходят в зеленых шляпках.

Болтовня необузданных, грубых кочи возмущала школьниц.

Появление в дверях зала кочи Гаджи Аслана положило конец этим разглагольствованиям.

От многих не укрылось: хозяин дома Гаджи Зейналабдин был не в себе. Он не переставал хмуриться. Поговорив с кем-то по телефону, раздраженно бросил трубку на аппарат.

– Подлецы!... Смутьяны!... Вероотступники!... Вчера я целый день втолковывал им по телефону, как надо действовать. Так нет же, ничего не смогли сделать!... К Гаджи подошел Алимардан-бек:

– Что-нибудь произошло?

– Вот именно, произошло.

– Большая неприятность?!

– Что может быть хуже?! Вчера звонил на фабрику, даже отправил им телефонограмму. Распорядился, чтобы сегодня фабрика не работала и все рабочие организованно явились в город на похороны губернатора. В этом был бы большой политический смысл. Так что же вы думаете? Фабрика сегодня не работает, а в город никто не пожелал явиться.

Алимардан-бек изумленно смотрел на Гаджи.

– А почему?!

– Спрашиваешь!... Все очень просто. Этот проныра и вероотступник, большевик Мир Ага опять каким-то образом проник на фабрику и организовал митинг. Он болтал всякий вздор и подговорил всех рабочих. Дураки послушались его и разошлись по домам. Что мне делать?! Куда укрыться от этого шайтана?! Гонишь ублюдка в одну дверь, а он проникает через другую.

Молла начал громко читать коран, и Гаджи был вынужден замолчать.

Один молла сменял другого. Наконец чтение молитв закончилось. Пора было выходить из дома на улицу.

Гаджи Зейналабдин был человеком не робкого десятка, однако жизнью своей дорожил, считая, что осторожность никогда не повредит. В связи с этим кочи Гаджи Аслан заранее получил от него особые указания.

Когда моллы умолкли, Гаджи спросил своего главного телохранителя:

– У тебя все в порядке?

Гаджи Аслан усмехнулся:

– Гаджи Зейналабдин может чувствовать себя в полной безопасности. Все мои люди перед твоим домом. Я заранее составил список. Ребята явились все как один – Курбан из Раманов, Мустафаев Гасан из Кишлов, внук Дурсуна Акпер, сыновья моллы Касума из Крепости, внуки Шахгельди Таги, Садык с Чемберекенда, мороженщик Гусейн, Эль Аббас из Сураханов, Ших Балаев, Зафер Бабаев, сыновья Гаджи Зарбали из Нижнего квартала, Данасатан-оглы Сулейман, Мухаммед Абдурразак, Пальто Абаскули Гаджи-оглы, Мешади Салим-оглы Солтан, Паша из Нардарана и другие...


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю