Текст книги "Московский сыщик. 1903. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Максим Шаравин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Московский сыщик. 1903. Книга 3.

Глава 1

«Мясник» отступил на шаг, убирая стилет. А потом кинулся в угол, к старым тряпкам и мешкам.

С лестницы донёсся грохот: кто‑то с силой ударил в дверь, так что засов задребезжал. Ещё удар – и дверь распахнулась.

– Стоять! Руки вверх! – рявкнул Румянцев, и тут же прозвучал выстрел.

Архип дёрнулся в сторону. Лицо перекосилось от злобы. Он уже освободил от мешков и тряпок дверь в тайный ход, оставалось только юркнуть туда. В руках моментально появился револьвер. «Мясник» открыл беспорядочную стрельбу, лишь бы заставить преследователей отвлечься. Шаг назад. К двери. К спасительной двери тайного хода.

Выстрелы в подвале оглушали так, что звенело в ушах, а пули крошили кирпич прямо над головами Румянцева и городовых, которые ввалились следом за помощником начальника сыскного отделения. Он упал на одно колено, вскинул руку, пытаясь прицелиться в «Мясника».

Щеколда поддалась. Узкий проход в сырую черноту распахнулся. «Мясник» шагнул вперёд…

Раздался громкий сдвоенный выстрел.

Пуля городового вошла под лопатку Архипа. Вторая ударила в шею. Морозов захрипел, выронил револьвер и плашмя рухнул на грязный пол.

Румянцев отмахнулся от порохового дыма и кинулся к «Мяснику».

– Готов, – небрежно толкнув ногой тело, констатировал Фёдор Емельянович.

– Василий! – в подвал влетел Рябинин и кинулся к Белозёрову.

Василий висел на верёвках, уронив голову. Из груди текла тёмная, густая кровь, быстро пропитывая одежду.

– Режьте! Живо! – крикнул судебный следователь.

Городовой выхватил нож и стал быстро разрезать верёвку. Лезвие вгрызалось в пеньковые волокна, и те одна за другой лопались под напором стали. Ещё пара резких движений – и верёвка распалась надвое, а Василий тяжело осел на руки подоспевших людей.

– Держись. Слышишь? – Рябинин всмотрелся в бледное лицо Василия и сильно прижал свой платок к ране.

– Бесполезно, Аристарх Платонович, – тихо произнёс подошедший Румянцев. – Не успели.

– В пролётку! К Давиду Моисеевичу! Живо! – закричал Рябинин, не обращая внимания на слова Фёдора Емельяновича.

Городовые подхватили Белозёрова и понесли из подвала к пролётке. Рябинин шёл рядом, продолжая прижимать платок к ране.

Румянцев проводил их взглядом и вздохнул:

– Прости, Вася.

Потом посмотрел на оставшихся городовых:

– Двое здесь, остальные наверх. Проверить всю территорию. Ты, – он ткнул в ближайшего городового, – бери вторую пролётку и поезжай в город. Сообщи Ивану Макаровичу и Аркадию Ильичу, пусть берут Лужина и приезжают. Работы тут много.

Городовые сразу пришли в движение. Румянцев вернулся к телу «Мясника», наклонился и проверил пульс, ещё раз убеждаясь, что он мёртв. Встал и направился к выходу из подвала.

Василий парил в тёмном ничто.

«Интересно, я не помню, чтобы в прошлый раз, когда меня убили, со мной было нечто подобное», – посетила его мысль.

Темнота была мягкой. Уютной. Никакой боли, никакого холода. Только абсолютная пустота и лёгкость.

«Значит, всё? Конечная?» – мелькнуло в угасающем сознании.

– Рано тебе на конечную, Василий, – неожиданно произнёс сухой, скрипучий голос. Он прозвучал из ниоткуда. И сразу отовсюду.

Белозёров вздрогнул бы, если бы сейчас чувствовал своё тело. Этот голос он узнал сразу: Архивариус. Сидор Маркович.

«Сидор Маркович?» – удивлённо спросил Белозёров во мрак.

Темнота промолчала.

А в следующий момент темноту разорвал грубый толчок. За ним ещё один. И ещё. Тело ужасно трясло. Сквозь ватную пелену пробился срывающийся на крик голос Рябинина:

– Вася! Василий! Не вздумай умирать! Держись! Гони, чёрт тебя дери, гони!

Стук копыт. Грохот колёс по брусчатке мостовой. Боль полыхнула в груди, как будто в неё вогнали раскалённый железный прут, и вдруг… исчезла. Совсем. Дыхание оборвалось. Сердце сделало последний удар и остановилось. Василий окончательно провалился в непроницаемый, холодный мрак.

Пролётка подлетела к крыльцу частной лечебницы и резко остановилась. Рябинин с городовыми выволокли обмякшее тело Белозёрова, едва не уронив его на тротуар, и потащили внутрь.

– Давид Моисеевич! – заорал Рябинин, как только они внесли Василия в вестибюль. – Давид Моисеевич!

Доктор сразу выскочил из своего кабинета в коридор:

– В операционную! Быстро несите его туда! – начал командовать Давид Моисеевич, увидев, что происходит.

– Больше света! – рявкнул врач, глянув на медсестру.

Доктор склонился над бледным лицом Василия. Прижал пальцы к шее. Потом к запястью. Схватил стетоскоп, приложил к груди. Лицо его помрачнело. Он медленно выпрямился и опустил руки.

– Аристарх Платонович… – голос врача дрогнул. – Всё.

Рябинин, весь в крови Белозёрова, как и стоящие рядом городовые, посмотрел на Давида Моисеевича.

– Что «всё»? – переспросил судебный следователь.

– Он мёртв. Пульса нет. Дыхания тоже. Слишком много потерял крови, – ответил врач.

– Ищи пульс, Давид! Делай свою работу! – зарычал Рябинин и шагнул к операционному столу.

– Аристарх, пойми… – начал говорить Давид Моисеевич.

– Ищи, я сказал! – закричал Аристарх Платонович так громко, что зазвенела посуда в шкафчиках. Он схватил доктора за грудки. – Он живой! Проверяй снова!

Давид Моисеевич сглотнул. Спорить с рассвирепевшим Рябининым он не стал. Высвободился и послушно прижал два пальца к окровавленной шее Белозёрова. Просто чтобы доказать.

Секунда. Вторая. Третья.

Врач вздрогнул. Под кожей слабо, едва уловимо, толкнулась жилка. Ещё раз. А затем грудная клетка Василия чуть приподнялась, он слабо вдохнул и выдохнул.

Глаза Давида Моисеевича округлились.

– Невероятно, – выдохнул он. И тут же заорал на всю лечебницу: – Быстро раздеваем его! Марья, ножницы мне! Зажимы! Иглу! Нитки! Быстрее! Аристарх, помогай!

Рябинин подскочил к операционному столу и стал помогать Давиду Моисеевичу разрезать одежду на Белозёрове.

– Всё, отойди в сторону! – скомандовал врач. – Марья, свет!

Рябинин сразу отошёл к двери операционной.

Давид Моисеевич осмотрел рану и нахмурился. Снова схватил стетоскоп и прижал к груди, прислушался. Потом проверил пульс на шее.

– Давид, ну⁈ – не выдержал Рябинин.

– Тише! – отрезал врач, не оборачиваясь. Он быстро перевернул Василия на бок, прощупал спину между рёбрами, снова уложил. – Так…

Несколько секунд он молчал, сосредоточенно глядя на рану. Потом резко выпрямился и посмотрел на медсестру:

– Перекись, йод, шёлковые лигатуры, пункционную иглу, длинную!

Медсестра кинулась к шкафу.

– Давид Моисеевич! – Рябинин шагнул вперёд.

– Не мешайте, Аристарх Платонович, – врач уже мыл руки в тазу, не поднимая глаз. – Клинок прошёл между третьим и четвёртым ребром. Пробил грудную стенку и задел лёгкое. Задняя стенка – целая. Сердце не тронуто, крупные сосуды тоже. Рука у вашего душегуба дрогнула, клинок скользнул по ребру и пошёл под углом. Ещё бы сантиметр вглубь и всё было бы кончено.

Он схватил полотенце, вытер руки и склонился над Василием:

– Но это не значит, что он будет жить. Лёгкое пробито. Кровь скапливается в плевральной полости, давит на лёгкое. И ещё Василий потерял столько крови, что сердце остановилось от шока. То, что оно снова забилось… – врач замолчал и, взяв у медсестры длинную пункционную иглу, ввёл её между рёбрами Василия, чуть ниже раны. Потянул поршень шприца. Тёмная, густая кровь хлынула в цилиндр.

– Гемоторакс, – произнёс врач, опорожняя шприц в таз. – Кровь давит на лёгкое. Откачаю, попытаюсь расправить.

Он сделал ещё два прокола, откачивая кровь из плевральной полости. Василий слабо закашлял, лёгкое начало расправляться. Врач кивнул сам себе и взял иглу с шёлковой лигатурой.

Склонившись над раной, он ловко накладывал швы на межрёберные мышцы и края раны лёгкого. Пальцы двигались быстро, точно – так, будто он делал это не впервой. Василий лежал неподвижно, только грудная клетка едва заметно вздымалась.

– Теперь нам нужна кровь, – Давид Моисеевич выпрямился и посмотрел на Рябинина, который молча стоял в дверях. – Сделаем, как учил Василий, Аристарх Платонович. Так у него больше шансов.

Врач повернулся к замершей медсестре:

– Марья! Нужна фарфоровая тарелка, пробирка и физраствор!

Медсестра кинулась к шкафу, сразу доставая всё, что просил Давид Моисеевич.

Он выхватил из её рук чистую пробирку и взял шприц с кровью Василия, которую не слил в таз. Наполнив пробирку, отставил в сторону на край стола.

– Пусть сворачивается. Нам нужна сыворотка, – пробормотал он.

Прошло пятнадцать бесконечно долгих минут. На дно пробирки осел тёмный сгусток, а сверху отделилась прозрачная желтоватая жидкость. Сыворотка.

– Готово, – выдохнул врач. Он обернулся и ткнул пальцем в крепкого молодого городового, который всё это время молча стоял в углу операционной возле дверей. – Ты. Иди сюда. Давай руку.

Парень растерянно моргнул, но спорить не стал. Сделав несколько шагов, протянул руку Давиду Моисеевичу.

Врач действовал как заведённый механизм, повторяя всё, что показывал ему Белозёров. В голове зазвучал голос Василия: «Если сыворотка склеит эритроциты донора – смерть».

Давид Моисеевич уколол городскому пальцу. Выдавил каплю на белую фарфоровую тарелку. Следом капнул физиологический раствор, чтобы эритроциты разошлись. Затем взял пипетку, аккуратно набрал сыворотку Белозёрова из пробирки и добавил в разведённую кровь городового. Перемешал уголком предметного стекла.

Схватил лупу и низко склонился над тарелкой. Секунда. Две. Три. На белом фарфоре, прямо на глазах, в розовой капле начали проступать мелкие красные зёрнышки. Эритроциты намертво слипались в видимые хлопья.

– Склеивается, – выдохнул Давид Моисеевич и посмотрел на Рябинина. – Не подходит! Нужен другой донор. Здоровый мужчина! И быстро!

– Берите мою, – Рябинин подошёл к врачу и протянул руку.

Давид Моисеевич уколол палец судебному следователю. Капля крови на чистый край фарфора. Капля физраствора. И снова сыворотка Василия. Тщательно всё перемешал.

Опять схватил лупу и склонился над тарелкой.

Секунда. Две. Три. Пять. Десять.

На белом фарфоре капля оставалась идеально ровной, розовой и однородной. Никаких красных зёрнышек. Никаких хлопьев. Агглютинации не произошло.

– Подходит! – чуть не сорвавшись на крик, сказал Давид Моисеевич, и в его голосе прозвучало настоящее торжество. – Аристарх Платонович, ложитесь рядом с ним на кушетку! Живо!

Рябинин в два шага оказался у кушетки и лёг, посмотрев на бледного Белозёрова.

Сначала стали возвращаться звуки. Скрип половиц, приглушённое хлопанье дверей, тихие голоса. Потом в нос ударил больничный запах. А следом появилась тупая ноющая боль в груди.

Белозёров с трудом открыл глаза. Белый потолок моментально поплыл, голова закружилась, и Василий сразу зажмурился.

– Очнулся… Слава тебе, Господи, – где-то справа раздался тихий женский голос.

Через несколько секунд хлопнула дверь.

Прошла минута, а может, все пять, когда дверь снова хлопнула и Белозёров услышал топот.

– Василий, – голос Рябинина прозвучал совсем рядом.

Белозёров открыл глаза. Аристарх Платонович склонился над его лицом. Под глазами судебного следователя залегли такие чёрные тени, словно он не спал целую неделю.

– Воды… – еле прохрипел Василий.

Лицо Рябинина сразу исчезло. Через пару секунд голову Белозёрова осторожно приподняли. К губам поднесли стакан. Обычная вода показалась Василию самым вкусным напитком на свете. Сделав несколько глотков, Белозёров закрыл глаза. Его голову аккуратно опустили на подушку.

– «Мясник»? – едва слышно прошептал Василий.

– В прозекторской у Семёна Лукича, – ответил Рябинин, поправляя подушку под головой Белозёрова. – Румянцев его застрелил. Всё, Василий Игнатьевич. Кончился «Мясник».

Дверь распахнулась, и в палату влетел Давид Моисеевич. Он бросился к кровати, бесцеремонно отодвинул судебного следователя и вцепился в руку Белозёрова, нащупывая пульс.

Потом взял стетоскоп, немного откинул одеяло и приложил к груди Василия. Спустя десяток секунд снова укрыл Белозёрова:

– Василий, – позвал он.

Белозёров, приоткрыв глаза, посмотрел на Давида Моисеевича.

– Хорошо, у тебя теперь всё будет хорошо, – прошептал врач, вглядываясь в лицо Василия. – Тебе повезло. Клинок прошёл между третьим и четвёртым ребром. Пробил грудную стенку и задел лёгкое. Как будто сам Бог отвёл руку душегуба. Аристарх Платонович рассказал мне про «Мясника» и что он всегда бил без промаха.

– Гемоторакс? – вдруг спросил Белозёров.

– Да, я откачал кровь, расправил лёгкое и всё зашил. Переливание… – Давид Моисеевич на мгновение замолчал. – Я сделал всё так, как ты показывал. Проверил доноров. Нашёл ту, где не возникло агглютинации.

– Чья? – прошептал Василий.

– Аристарха Платоновича, – сразу ответил врач.

Белозёров скосил взгляд на Рябинина, который стоял рядом.

Рябинин улыбнулся, пытаясь спрятать за этой улыбкой усталость:

– Кровь городового не подошла. Так что теперь мы с вами, Василий Игнатьевич, можно сказать кровные братья.

Василий попытался улыбнуться, но губы слушались плохо.

– Спасибо, Аристарх Платонович. За всё. – Голова снова закружилась, Белозёров закрыл глаза и стал проваливаться в темноту.

– Отдыхай, Василий. Набирайся сил. Мы будем приходить, – произнёс Рябинин.

Но на этот раз темнота была тёплой и спокойной. И в ней больше не было чужих голосов. Не было мыслей.

Время в больнице тянулось очень медленно. В первые дни Василий в основном спал и пил куриный бульон, который медсестра по указанию Давида Моисеевича вливала в него чуть ли не силой. Рана затягивалась слишком медленно. Стоило глубоко вдохнуть или неаккуратно повернуться – в груди вспыхивал огонь.

Но постепенно молодой организм брал своё. Рана заживала. Дышать с каждым днём становилось легче. Через неделю, когда медсестра вышла из палаты, Василий с трудом спустил ноги и сел на кровати.

– Да что ж вы такое делаете? – вскрикнула девушка, когда, вернувшись в палату, застала Белозёрова сидящим. – Быстро ложитесь, иначе Давид Моисеевич ругаться будет!

Ещё через три дня Василий под присмотром пришедшего в гости Воронова сделал первые шаги по палате.

– Василий Игнатьевич, хватит, – сказал Воронов, придерживая Белозёрова под руку.

– Спасибо, Иван Макарович, – произнёс Василий, опускаясь на кровать. – Скоро будет намного лучше.

Давид Моисеевич, пользуясь моментом, превратил палату в настоящий кабинет для допросов. Когда у него появлялось свободное время, он расспрашивал Василия про кровь: про то, как определять группы, как ставить пробу с сывороткой и что за скрытый белок – резус‑фактор, из‑за которого повторное переливание может стать смертельным. Василий объяснял, но избегал любых вопросов о том, откуда ему известны эти вещи. Каждый раз доктор выходил из палаты ошарашенный.

– Если бы я не видел этого своими глазами… – бормотал врач, делая пометки в пухлой тетради. – А потом не сделал это своими руками, я бы никогда не поверил. Но такое переливание сработало со стопроцентной вероятностью. Вы живы. А ведь вас не было, Василий Игнатьевич. Вы умерли в той пролётке. Когда вас привёз Аристарх Платонович, у вас не было пульса и вы не дышали. Я точно могу сказать: вы были мертвы.

Василий молчал, вспоминая голос архивариуса в темноте. «Рано тебе на конечную, Василий». Это не было бредом. Белозёров точно это знал. Сидор Маркович каким-то немыслимым образом был там, вместе с ним. И возможно, именно он не дал ему умереть.

Через две недели к Белозёрову пришли неожиданные гости. Дверь открылась, когда Василий сидел на кровати.

– Доброе утро, Василий Игнатьевич, – произнёс Менахем Лейбович, первым входя в палату. Следом вошёл Арон Абрамович. За ними, неся в руках чехлы для одежды и коробки, зашли Моня и Лёва.

– Доброе утро, – удивившись такому визиту, произнёс Василий.

– Аристарх Платонович нам всё рассказал, – начал говорить Арон Абрамович. – И мы с братом решили сделать вам подарок, так сказать, на новый день рождения.

– Лёва, Моня, – скомандовал Менахем Лейбович. – Начинайте. Сначала костюм, потом ботинки, пальто, шляпа, перчатки и трость.

Лёва с Моней сразу засуетились. Арон Абрамович и Менахем Лейбович стали помогать Василию одеваться.

– Ну как? – портной обошёл Белозёрова, оглядывая со всех сторон.

– Всё отлично, как и в прошлый раз, – улыбнулся Василий.

– Это было просто. Я всё сделал точно так же, даже выбрал такие же цвета и ткань, – ответил Менахем Лейбович. – Лёва, Моня, помогите Василию Игнатьевичу раздеться и всё аккуратно повесьте на вешалку.

– Спасибо, Менахем Лейбович, Арон Абрамович. Это как нельзя вовремя. Моя-то одежда полностью уничтожена, – произнёс Белозёров.

– Знаем, Василий. Всё знаем. Давид Моисеевич тоже участвовал в финансировании этого подарка, – улыбнулся Арон Абрамович. – Сказал, что он вам тоже должен за ценные уроки.

Василий улыбнулся.

В конце третьей недели Белозёрову окончательно осточертел больничный запах. Он дождался, когда к нему с утра зайдёт Давид Моисеевич, и, встав с кровати, начал одеваться:

– Я ухожу. Рана зажила. Чувствую я себя прекрасно.

– Но, Василий Игнатьевич, как же так, – растерялся врач. – Я должен так много ещё у вас спросить, а вам бы не мешало ещё недельку побыть здесь.

Белозёров застегнул пальто, надел шляпу, перчатки и, взяв в руки трость, посмотрел на Давида Моисеевича:

– Я и так рассказал вам слишком много. А что касается моего здоровья, то у меня всё хорошо. Долечусь дома. Да и работать надо.

Давид Моисеевич вздохнул, потом встал и протянул руку:

– Василий Игнатьевич, заходите, когда будет возможность. Я начал ставить опыты, используя всю информацию, которую вы мне рассказали. Я даже заказал микроскоп и центрифугу.

– Хорошо, будет время – буду заходить, – согласился Василий. Пожав руку врача, он вышел из палаты.

Утро было холодным и ветреным. На улице прошёл дождь, и на мостовой кое‑где стояли небольшие лужи. Василий плотнее запахнул пальто и поднял воротник. В груди ещё тянуло, но Белозёров уверенно двинулся в сторону окружного суда, решив прогуляться впервые за три недели. Не спеша шагая по тротуару, опираясь на трость лишь для вида, Василий наслаждался новой жизнью.

Здание окружного суда встретило его привычным гулом, стуком каблуков по лестницам и запахом сургуча. Белозёров глубоко вдохнул, стоя в вестибюле, и направился в архив.

Спустившись на цокольный этаж, он толкнул тяжёлую дверь. Заперто. Василий несколько раз постучался. Не дождавшись ответа, он отправился в кабинет судебного следователя Рябинина.

Рябинин сидел за столом, зарывшись в бумаги. Увидев Василия, он отложил перьевую ручку и широко улыбнулся.

– Василий Игнатьевич! Живой, худой, бледный, но на ногах! – Аристарх Платонович вышел из‑за стола и крепко пожал Василию руку. – А мы с Вороновым и Румянцевым собирались к тебе сегодня после обеда. А ты сам явился.

– Мне уже настолько осточертел больничный запах, что я решил уйти, – усмехнулся Василий, присаживаясь на стул. – Решил сначала к вам зайти, узнать, как дела. Потом поеду в сыскное отделение. Пусть Воронов привлекает к работе.

– Можешь не ездить. Он сам приедет сюда. Тем более, что Иван Макарович прикрепил тебя ко мне, – произнёс Рябинин.

– Что с Морозовыми? – задал вопрос Василий, на который уже три недели не мог получить ответ. Ни Рябинин, ни Воронов, ни Румянцев не желали на него отвечать, пока он лечился.

Аристарх Платонович вернулся на своё место. Лицо его стало серьёзным. Он выдвинул ящик, достал папку и положил перед собой на стол. На обложке большими буквами было написано: «Мясник».

– Всё, Василий Игнатьевич. Точка поставлена. Дело уже у министра внутренних дел. А что там с ним дальше будет, меня не интересует, – ответил судебный следователь.

– Морозов шум поднял? – Белозёров посмотрел на папку.

– Ещё какой, – поморщился Рябинин. – Старший Морозов всех на уши поднял: градоначальника, генерал‑губернатора, даже до министра внутренних дел дошёл. Грозил нам карами, требовал всех уволить, а Румянцева за убийство «достойного гражданина» отправить на каторгу. Но против фактов не попрёшь. Мы собрали всё. Улики из подвала помогли объединить все дела «Мясника». А ещё Бортник его опознал. На опознании даже министр присутствовал. Потом Бортник показал, куда тело «Фили Хромого» скинул. Конечно, самого тела найти не удалось. Река верно унесла его. Но этого хватило.

– И что в итоге? – поинтересовался Василий, надеясь, что всё обошлось.

– Замяли. Тихо, без огласки. Министр внутренних дел вызвал Морозова‑старшего и популярно ему объяснил, что, если он не хочет позора для своей семьи, то пусть молчит и забудет обо всём. Тело «Мясника» тайно похоронили. Все дела закрыли в связи со смертью обвиняемого. «Мясника» больше нет, – Рябинин подвинул папку к Василию. – Можешь ознакомиться, если хочешь.

Василий посмотрел в окно:

– Нет. Хочу забыть.

Рябинин кивнул и убрал папку назад в стол. Потом открыл другой ящик и достал новую папку:

– Ознакомься. Новое дело. И дело, я тебе скажу, слишком странное…