Текст книги "Оператор (СИ)"

Автор книги: Максим Искатель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 19. Восточный рукав

Круглая камера оказалась теснее, чем я думал.

Сырым бетоном тянуло в нос. Под потолком горела одна лампа в решётке. Справа шла старая заслонка аварийного сброса. Слева – металлический мостик над чёрной водой. А у дальней консоли действительно стояла Анна.

Живая.

В грязном служебном плаще. Волосы кое-как убраны. На рукаве кровь – неясно, своя или чужая. В руке пистолет. Рядом с ней сидел на полу молодой парень в форме техслужбы и прижимал ладонь к боку.

Анна увидела меня и выдохнула так, будто только теперь разрешила себе не держаться железом.

– Ну слава богу. А то я уже начала думать, что ты и тут умудрился вляпаться не туда.

– Это был бы не я, – сказал я.

– Очень смешно. Двигай людей. Шлюз открыт не полностью.

Голос внутри сразу отозвался:

Внешний сбросной шлюз активен.

Степень открытия – 34 %.

Стабильность низкая.

До повторной блокировки – ориентировочно восемь минут.

– Восемь, – сказал я.

– Уже семь с половиной, – сухо поправила Анна. – Я открыла раньше, чем ты появился.

Гера, втаскивая Коршунова в камеру, оглядел её с ног до головы и уважительно присвистнул.

– Ну надо же. А я думал, ты из связи, бумаги и красивых фраз.

– Я и есть из связи, – ответила она. – Просто иногда связь приходится чинить пистолетом.

– Всё. Мне всё больше нравится эта женщина.

– Не начинай, – сказала Вера.

Я подошёл к раненому парню у стены.

– Твой?

– Да, – сказала Анна. – Савин. Из третьего сектора. Он вытащил мне ключ от внешнего привода, а потом словил кусок железа в бок. Дышит. Матерится. Значит, пока живой.

Парень поднял на меня мутные глаза.

– Это и есть твой мертвец? – спросил он Анну.

– Угу.

– Выглядит хуже, чем по сводке.

– Спасибо, – сказал я.

– Да не за что. Ты тоже не красавец.

Нормальный парень. Жаль будет, если сдохнет.

Я повернулся к внешнему сбросу.

Это был не тоннель в нормальном смысле. Скорее широкий бетонный канал, по которому когда-то гнали охлаждение. Сейчас он был наполовину сухой. Внизу чёрная вода, над ней – ржавая сервисная дорожка шириной в полтора сапога. Дальше, метров через сорок, канал уходил под открытое небо. Оттуда тянуло ветром и мутным дневным светом.

– Идти по кромке? – спросил Борисыч.

– Да, – сказала Анна. – Другого выхода нет. Справа вода глубокая. Слева гладкая стена. В конце будет лестница к восточному рукаву. Там баржа. Если её ещё не сняли.

– А если сняли? – спросил Гера.

– Тогда импровизируйте. У вас это вроде неплохо получается.

– Хамка.

– Зато живая.

Сзади, из тоннеля, донёсся далёкий грохот.

Потом ещё один.

Значит, завал они уже начали жрать всерьёз.

Голос внутри сухо сказал:

Преследовательная группа возобновила движение.

До контакта – менее шести минут.

– Шесть, – сказал я.

Ильич кивнул.

– Значит, не стоим. Клим, ты впереди на дорожке, смотри опору. Федя, за каталкой. Остальные по одному. Не жмёмся. Не орём. Если кто сорвётся – не геройствуем всей толпой.

– Очень бодро, – пробормотал Гера. – Прямо отпуск на воде.

Мать на каталке тихо спросила:

– Меня тоже по этой красоте понесут?

– Да, – сказала Лиза.

– Прекрасно.

– Мам.

– Что “мам”. Я же не спорю. Я просто заранее ненавижу это решение.

– Мы тебя потом донесём до нормальной кровати.

– Вот когда донесёте, тогда и обещай.

Отец стоял рядом и всё смотрел на канал.

– Тут раньше шли две тележки, – сказал он. – Если мостик не сгнил до конца, пройдём.

Анна усмехнулась без радости.

– Если. Сегодня хорошее слово.

– У нас весь день на нём держится, – сказал я.

Пошли.

Сначала Клим. Потом Ильич. Потом двое с мешками и водой. Потом раненый Савин, которого Борисыч и Вера подняли под руки. Потом мать на полотнищах вместо каталки – её колёса тут ни к чему. Лиза и я спереди, отец и Федя сзади. Остальные змейкой.

Коршунова привязали отдельной верёвкой к Герe и местному старому хмурому мужику. Тот был из нулевого пояса и до сих пор ни разу не представился. Зато смотрел на пленного так, будто знал цену любой человеческой шее.

Мостик скрипел.

Под ногами местами была не решётка, а голая ржавая полоса. Вода внизу шла чёрная, медленная, неприятная. Свет сверху бил кусками через провалы в бетонном потолке. Сзади где-то глухо орал металл. Штурм не отставал.

Голос внутри дал:

Нагрузка на мостик допустима.

Участок на двенадцатом метре ослаблен.

Рекомендуется проход по одному.

– Стоп на двенадцатом, – сказал я. – Там слабое место.

– Ты как это понял? – спросила Анна.

– Он понял, – ответил за меня отец и ткнул пальцем себе в висок.

Она посмотрела внимательно. Без лишних слов. Просто запомнила.

На двенадцатом метре настил и правда был дрянь. Клим только ступил – и железо под ним просело со скрипом.

– Не дёргайся! – крикнул я.

Он замер.

– Правее, по ребру! Медленно!

Парень повёл носком вдоль балки, нащупал опору и перевёл вес. Настил выдержал. Все выдохнули.

Гера сзади сказал:

– Нет, я понимаю – сильный герой, заговор, древняя сеть. Но кто додумался тащить меня по этой нитке с этим мешком говна?

– Не ной, – сказал я.

– Я не ною. Я вслух удивляюсь.

Коршунов, шагающий с ним в связке, вдруг тихо сказал:

– Если я упаду, ты же не удержишь.

– Не удержу, – согласился Гера. – Но сперва дёрну так, что ты ещё и зубами о край приложишься.

– Псих.

– Хозяйственный.

В середине канала сверху посыпалась бетонная пыль.

Я задрал голову.

На верхнем краю, метрах в двадцати, мелькнули тени.

Штурм нашёл выходы к каналу раньше, чем мне бы хотелось.

– Вниз! – заорал кто-то сверху.

Потом ударил первый выстрел.

Пуля вбилась в стену рядом с Ильичом. Вторая щёлкнула по перилам. Третья ушла в воду.

– Быстрее! – крикнула Анна. – Они нас увидели!

– А я уж думал, обойдётся! – рявкнул Гера.

Вера мгновенно встала на колено прямо на мостике и дала короткую очередь вверх по теням. Те отпрянули. Борисыч добавил из-за её плеча. Сверху кто-то матюгнулся и залёг.

– Не стойте! – крикнул он. – Гони людей!

Мы потащили мать дальше.

Она терпела молча, только один раз сквозь зубы сказала:

– Если я после этого опять окажусь в какой-нибудь дыре, я вас сама убью.

– Записал, – выдохнул я.

– Не забудь.

Впереди уже был конец мостика. Там лестница вниз, в камеру перелива, и дальше выход к восточному рукаву.

И вот именно там нас ждал второй подарок.

Часть лестницы обрушилась.

Нижние три пролёта просто отсутствовали. Вместо них тёмный провал и скошенный бетон.

Ильич глянул вниз, потом на меня.

– Спуститься можно, но с руками.

– С матерью?

– Можно. Трудно.

Голос внутри подсветил схему:

Высота до нижней площадки – три метра восемьдесят сантиметров.

Рекомендуется спуск с использованием боковой трубы.

– По трубе, – сказал я. – Справа.

Там действительно шла толстая сервисная труба под углом, почти как перила в ад.

– Слушай, – сказал Гера, – а можно хотя бы один раз выйти через нормальную дверь?

– Нет, – ответили мы с Верой одновременно.

– Ненавижу вас.

Сзади сверху снова ударили выстрелы. Один из местных вскрикнул и сел на мостик.

– Рука! – крикнул он. – Сука, руку!

Марина тут же была рядом.

– Зажми! Не смотри! Работай ногами!

Молодец. Без истерики. Без “ах-ох”.

Анна глянула наверх, потом вниз, и впервые за всё время в её голосе прорезался чистый нерв.

– Шевелитесь! Я их южную связь уронила, но секторальные стрелки уже подхватывают картинку! Через минуту тут будет веселее!

– Ты всегда так поддерживаешь? – спросил я.

– Только дорогих гостей!

Спускались тяжело.

Сначала Савина. Потом детей. Потом раненого. Потом мать.

Мы с Лизой и отцом держали полотнище за края. Вера снизу направляла. Борисыч и Ильич сверху спускали вес по трубе.

Мать держалась хорошо. Только внизу, когда уже почти дошли, она тихо сказала:

– Тём.

– Что?

– Если сейчас отпустишь, я потом тебя найду.

– Вот ведь поддержка.

– Семья, – выдохнула она.

– У вас это заклинание, что ли, – пробурчал Гера сверху.

– Не твоё дело, – отрезала Лиза.

Мать спустили. Следом пошёл отец. Чуть не сорвался в самом конце, но я успел поймать за локоть.

Он виснул на мне секунду, тяжело дыша.

– Спасибо.

Я даже замер.

– Ты сейчас это серьёзно сказал?

– Не привыкай.

– Ну слава богу. А то я испугался.

Он хрипло усмехнулся и встал сам.

Сверху бахнуло громче.

Это уже не винтовка.

Это граната или светошум.

На мостике кто-то заорал.

– Они давят по верху! – крикнул Борисыч. – Ещё минута, и нас тут прижмут!

Голос внутри сказал:

Подтверждаю.

По верхнему борту движется не менее девяти целей.

Одна тяжёлая сигнатура.

Вероятен переносной щит или резак.

– Девять сверху, – сказал я. – И что-то тяжёлое.

– Прелестно, – отозвалась Вера. – Мой любимый размер.

Последним со спуска оставался Клим.

Он уже полез по трубе, когда сверху ударила очередь.

Пули прошли совсем рядом. Одна вгрызлась в стену у его плеча. Вторая, судя по звуку, попала в металл.

Третья попала в него.

Он коротко ойкнул, будто не понял, что это вообще с ним, и повис на одной руке.

– Клим! – рявкнул Ильич.

Парень держался. Держался честно. Но левая нога уже не работала.

Я рванул вверх по трубе навстречу.

– Тёма, назад! – крикнула Лиза.

– Держу!

Сверху опять били.

Вера и Борисыч дали ответ вверх по краю канала, чтобы пригнуть стрелков. Я дотянулся до Климовой куртки, схватил за ворот и рванул вниз.

Тяжёлый, зараза.

Живой, значит.

Клим зашипел мне прямо в ухо:

– Не отпускай, а?

– Очень своевременная просьба.

Ещё секунда – и мы были внизу. Я шлёпнулся на колено, парень рядом. Из бедра у него уже шла кровь.

Марина подлетела как хищная птица.

– В сторону! Живо! Дайте свет! Клим, на меня смотри! Не туда! На меня!

Он сглотнул и попытался улыбнуться.

– Нормально всё?

– Да вообще замечательно, – сказала она. – Полежишь спокойно – будет ещё лучше.

Ильич спустился следом и на секунду приложился лбом к плечу парня. Коротко. Почти незаметно. Потом сразу поднялся и снова стал жёсткий.

– Дальше. Все дальше. Стоять не будем.

Вот за это я его уважал. Он и о своих не забывал, и не превращал всё в сопли. В такой момент это дорогого стоит.

Восточный рукав был уже близко.

Свет впереди стал шире. Не аварийный, а дневной. Серый. Грязный. Городской.

Мы вышли из бетонного горла в длинную прибрежную камеру под открытым небом. Сверху нависал ржавый каркас старой погрузочной рамы. Справа шёл сам рукав – широкая тёмная вода между бетонных стен. Слева – полузатопленная баржа, та самая, о которой говорила Анна.

И на секунду я просто застыл.

Потому что город наверху уже не жил обычной жизнью.

По дальнему берегу шли сирены. По мосту выше стояли машины стражи. На одной из стен старого склада мигал большой наружный экран. И на нём – моя фотография из личного дела. Та самая, где я ещё нормальный, без этой ночи на роже.

Сверху шла строка:

РОЗЫСК. ОСОБО ОПАСЕН. АРТЁМ КРАЙНОВ ЖИВ.

Гера аж присвистнул.

– О. Смотри. Поздравляю. Ты официально воскрес.

Я смотрел на экран и чувствовал внутри странную смесь.

Злость.

Облегчение.

И ещё что-то.

Как будто тебя годами держали в яме, а потом выволокли на свет и сказали: на, держи, теперь ты враг уже официально.

Голос внутри сухо заметил:

Статус внешнего реестра обновлён.

Признан активной целью.

– Спасибо, – сказал я.

– Всегда пожалуйста, – ответила эта зараза у меня в голове.

Анна спустилась последней и встала рядом, тяжело дыша.

– Вот и всё. Теперь ты не мертвец по бумагам. Теперь ты проблема публично.

– Ты говоришь так, будто это подарок.

– Для тебя – да. Для меня – скорее конец тихой жизни.

– Была тихая?

Она посмотрела на экран, где снова крутился мой снимок, и усмехнулась без радости.

– Не настолько.

Баржа стояла у дальнего края камеры. Между нами и ней шёл узкий сервисный мост. Старый. Скользкий. А по противоположному берегу уже двигались фигуры в сером.

Они нас пока не видели точно. Но это был вопрос минут.

– На баржу, – сказал я.

– Погоди, – отрезал Борисыч.

Он показывал вверх.

По мосту над рукавом ехала ещё одна машина стражи. А за ней – чёрный бронекатер по воде. Небольшой, но быстрый. И шёл он как раз сюда.

– Не успеем, – сказала Вера.

– Успеем, – сказал я.

– У тебя это любимое слово.

– Потому что иначе всё совсем тухло.

Ильич уже командовал своими:

– Сначала мать и раненые! Потом старики! Остальные прикрывают! Живо, живо, не смотрим на небо!

Мать на полотнищах понесли к мосту. Клим, бледный как бумага, но ещё в сознании, ругался сквозь зубы, пока его тащили следом. Савин уже сам шёл, держась за Анну.

Коршунова я пнул в сторону баржи.

– Двигайся.

Он посмотрел на экран с моим лицом, потом на меня.

– Ну вот. Теперь ты не тень. Теперь тебя будут давить открыто.

– Знаю.

– И всё равно рад?

Я секунду подумал.

Потом сказал честно:

– Да.

Потому что лучше враг в полный рост, чем могила с печатью.

Сверху на мосту уже кто-то заорал в мегафон.

Слова не разобрать. Да и не нужно было.

Они нас нашли.

Вопрос был только в том, успеем ли мы уйти по воде раньше, чем нас положат тут, на этом мокром железе, под моим же лицом на экране.

Глава 20. Воздух

До баржи оставалось метров тридцать.

Тридцать поганых метров по мокрому железу, над чёрной водой, под сиренами и моим же лицом на экране.

Лучше бы там рекламу сапог крутили.

– Не стоим! – рявкнул Ильич. – Пошли, пошли!

Первой понесли мать. Потом Клим с простреленной ногой. За ними старики. Мы с Борисычем и Верой встали так, чтобы прикрывать мостик с двух сторон. Анна держала Савина и почти тащила его на себе. Гера с местным хмурым мужиком толкали вперёд Коршунова.

Тот шёл и смотрел на экран с моей рожей так, будто ему было даже интересно.

– Красиво получилось, – сказал он. – Теперь тебя не закопаешь тихо.

– Ты прям переживаешь за мой статус, – ответил я.

– Я просто люблю точность.

– Я тоже. Поэтому, если ещё раз откроешь рот не по делу, я тебе его сломаю уже ровно.

Он хмыкнул. Ничего не ответил. Умный стал. Не весь. Местами.

Сверху с моста ударил мегафон:

– Всем оставаться на месте! Бросить оружие! Лечь на настил!

Гера даже головы не поднял.

– Ага. Щас. Прямо бегу.

Потом сверху бахнули первые выстрелы.

Пули пошли по перилам, по воде, по краю бетонной стены. Одна с визгом ушла в ржавую раму прямо над матерью.

Лиза пригнулась над ней и заорала:

– Быстрее! Не тормозите, мать вашу!

– Не ори, – сказала мать с полотнища. – Я и так стараюсь лежать достойно.

– Мам!

– Что "мам". Если нас сейчас красиво убьют, я хотя бы не хочу выглядеть мешком с картошкой.

– Вот умеет человек выбрать момент, – пробормотал Гера.

Я дал короткую очередь по мосту, просто чтобы пригнуть стрелков. Вера добавила сразу справа. На мосту засуетились, кто-то залёг за дверью машины.

Голос внутри тихо сказал:

Бронекатер выходит на прямую линию.

До огневого контакта – сорок секунд.

Я обернулся к воде.

Катер шёл быстро. Чёрный, низкий, с щитом на носу и двумя фигурами за турелью. Небольшой, но нам такого хватит за глаза.

– Катер! – крикнул я. – Справа по воде!

Борисыч только коротко матюкнулся.

– Нам ещё этой радости не хватало.

– У нас сегодня комплект, – сказала Вера.

Баржа была уже совсем рядом. Полузатопленная, старая, с облезшим бортом и рубкой без стёкол. На вид – кусок ржавого железа, который давно должен был уйти на дно. Очень надеюсь, что вид обманывает.

Анна первой увидела главное.

– Трос! – крикнула она. – Она сидит на магнитном замке!

И правда. Баржу держал не только швартов. К борту шла толстая стальная лапа старого причального фиксатора. Пока её не скинешь, с места не двинемся.

– Ну конечно, – сказал Гера. – А то вдруг у нас всё будет слишком просто.

Голос внутри отозвался:

Причальный фиксатор активен.

Снятие возможно с панели на правой тумбе или вручную с аварийного рычага на борту.

Время ручного снятия – ориентировочно двадцать секунд.

– Двадцать секунд, – сказал я. – Панель справа.

– Я на панель! – сразу крикнула Анна.

– Нет, – сказал я.

Она даже не повернулась.

– Да, Артём. Потому что код у меня.

– А если тебя снимут?

– Тогда ты будешь злиться немного позже. Держи мост.

И рванула к тумбе управления.

Я хотел спорить. Не успел. Сверху с моста дали длинную. Бетон крошкой брызнул мне в щёку. Пришлось просто работать дальше.

– Все на баржу! – рявкнул Ильич. – Раненых и стариков внутрь! Остальные прикрывают!

Мы с Лизой и отцом почти вбросили мать на палубу. Савина уложили у рубки. Клим шипел сквозь зубы, но полз сам. Молодец. Держится.

Гера втолкнул Коршунова на борт и тут же дёрнул его за ворот вниз.

– Лежать. Я сегодня нервный.

– Ты всегда нервный, – прохрипел Коршунов.

– А сегодня у меня повод официальный.

Сверху снова ударили.

Один из местных, Федя, не успел присесть. Его дёрнуло назад, и он рухнул на настил как-то очень просто. Без красивого кино. Просто человек шёл – и уже лежит.

Ильич встал над ним, глянул одну секунду и крикнул:

– Дальше! Не тормозить! Федя, прости, брат.

И всё. Побежал дальше.

Вот это и есть правда про такие моменты. Потом поплачешь. Если доживёшь.

Анна уже стояла у тумбы управления. Открыла крышку, сунула внутрь какой-то ключ и заорала:

– Мне нужен ток! Главная линия мёртвая!

Голос внутри сразу дал:

Питание на тумбе отсутствует.

Резервная подача возможна через кабель на нижнем коробе.

– Снизу короб! – крикнул я. – Резерв там!

– Какой именно?!

– Нижний справа!

Она рухнула на колено, сорвала крышку и полезла рукой в грязь кабелей.

Катер был уже рядом.

Турель дёрнулась в нашу сторону.

– Ложись! – заорал Борисыч.

Очередь прошла по борту баржи. Металл завыл. Щепки, ржа, клочья краски. Мать зажмурилась. Лиза легла поперёк неё, закрывая собой. У меня внутри всё перевернулось на секунду.

Я увидел красное.

Не красиво. Не пафосно. Просто красное.

Голос внутри сказал:

На катере открыта верхняя линия охлаждения двигателя.

Уязвимость – кратковременная.

– Гера! – рявкнул я. – Катер! Верхний короб у мотора! Видишь?

– Чего?!

– Чёрная линия под турелью! Бей туда!

– Так бы сразу!

Он выкатился из-за кнехта, поймал угол, выстрелил раз. Мимо. Второй. Тоже мимо, но близко. Третий вошёл точно в тёмный короб под турелью.

Катер сразу окутался белым паром. Турель дёрнулась вверх. Очередь ушла в небо.

– Попал! – заорал Гера с таким счастьем, будто ему выдали медаль.

– Не ори, ещё живой! – крикнула Вера.

Катер и правда ещё шёл. Но уже криво.

Сверху с моста кто-то заорал:

– Не дать им уйти! Жмите правый борт!

И вот тут по нам пошли уже не просто стрелки. Там наверху высадилась ещё одна группа. По шагам слышно было. Тяжёлые, быстрые, с щитами.

– Анна! – крикнул я. – Долго ещё?

– Почти! Не мешай!

– Я и не мешаю!

– Ты существуешь рядом. Этого уже достаточно!

Нормально. Значит, живая.

Отец, который всё это время лежал за бортовым коробом и дышал тяжело, вдруг поднял голову.

– На корме! – сказал он. – Там аварийный сброс троса! Если замок не снимется, рубите швартов!

– Чем? – крикнула Лиза.

– Да чем угодно! Там старая ручная пила висела!

Гера уже рванул на корму.

– Если я там сейчас ещё и пилить начну, вы вообще мне памятник поставите!

– Поставим! – крикнул я. – Потом!

Мать с палубы устало сказала:

– Не врите человеку.

– Мам, – выдохнула Лиза, – ну ты можешь хоть тут помолчать чуть-чуть?

– Не могу. Мне страшно.

Лиза замерла.

Потом просто накрыла её руку своей.

– Мне тоже, – сказала она тихо.

И вот после этой фразы всё стало каким-то очень ясным.

Не “спасаем мир”.

Не “ломаем систему”.

Просто страшно.

И всё равно двигаемся.

Анна вдруг рявкнула:

– Есть! Отходите от борта!

Причальный фиксатор щёлкнул так громко, будто кто-то сломал огромную челюсть. Стальная лапа дрогнула и пошла вверх.

– Трос! – крикнул Гера с кормы. – Сука, трос ещё держит!

– Режь!

– Я и режу!

Я дал очередь по мосту, чтобы пригнуть щитников. Вера работала по ним же, коротко и зло. Борисыч бил по колёсам машины, чтобы не дали красивый прострел в борт.

Голос внутри отозвался:

Катер возобновляет ход.

До сближения – пятнадцать секунд.

– Он снова идёт! – крикнул я.

– Да вижу я! – огрызнулся Борисыч.

Анна влетела на палубу, схватила лежащего Савина за ворот и потащила глубже под рубку. Я на секунду увидел у неё на боку мокрое пятно.

Не кровь с рукава.

Новая.

– Тебя задело? – крикнул я.

– Потом! – отрезала она. – Живой пока! Работай!

Катер уже дошёл почти до нашей кормы. На носу поднялся стрелок.

И вот тут сзади раздался дикий счастливый вопль Геры:

– Отходи, железка старая!

Я обернулся.

Этот псих не просто резал трос. Он умудрился завести аварийный буксирный лебёдочный барабан вручную. Трос пошёл рывком. Баржу дёрнуло в сторону. Сильно. Почти с хрустом по шпангоуту.

Катер не успел.

Его нос вмазался в край бетонного пятака, где секунду назад был наш борт. Турель ушла боком. Стрелка швырнуло на щит.

– Есть! – заорал Гера.

– Всё, всё, ты герой! – крикнула Вера. – Потом напишем!

Баржу понесло в рукав.

Медленно. Потом быстрее.

Сначала казалось, что не отойдём. Что этот кусок ржавчины просто дрогнул для вида и сейчас снова встанет. Но нет. Вода подхватила. Старый корпус качнулся, пошёл носом вперёд, отлип от причала и поплыл вниз по рукаву.

С моста ещё били. Но уже хуже. Угол не тот. Дистанция растёт.

Одна пуля всё-таки вошла в борт рубки. Вторая ударила в кнехт у моих ног. Третья ушла в воду рядом.

Потом сверху кто-то заорал:

– Гранату!

Я не успел даже выматериться. С моста вниз полетело что-то тёмное.

Голос внутри сказал:

Угроза сверху.

Падение через две секунды.

Точка – правая половина палубы.

– Все влево! – заорал я.

Мы рухнули почти одновременно. Граната ударилась о край рубки, отскочила от ржавого поручня и улетела в воду.

Хлопнуло уже за бортом. Баржу качнуло волной.

– Нет, ну везёт же, – выдохнул Гера, лежа щекой в мокром железе.

– Это не везёт, – сказал я, поднимаясь. – Это она.

– Кто “она”?

– Неважно.

Голос внутри сухо ответил:

Поправка принята.

– Всё-таки ты жуткая.

Подтверждаю.

Баржу вынесло дальше, под старую ферму, и мост наконец начал уходить назад.

Сирены наверху всё ещё орали. По экрану на складе всё ещё крутили мою фотографию, только теперь она быстро уменьшалась и рябила сквозь балки.

РОЗЫСК. ОСОБО ОПАСЕН. АРТЁМ КРАЙНОВ ЖИВ.

Вот уж спасибо. Сам бы не догадался.

Я сел прямо на палубу и только сейчас понял, как у меня гудят руки. И плечи. И спина. И, кажется, всё остальное тоже.

Вера перезарядилась, оглядела берег и наконец убрала ствол.

– Пока ушли.

– Пока, – поправил Борисыч.

– Пока, – согласилась она.

Это слово сегодня было почти официальным.

На палубе стало слышно обычные вещи.

Кто-то стонет.

Кто-то кашляет.

Вода стучит в борт.

Мать тихо дышит под одеялом.

Савин матерится шёпотом, потому что ему больно.

И на этом фоне даже город сверху показался чуть дальше. Чуть ненастоящей.

Я поднялся и пошёл к Анне.

Она сидела у рубки на корточках и как раз пыталась затянуть ремень на боку потуже. Кровь там была. Не смертельно, но ощутимо.

– Дай посмотреть, – сказал я.

– Да ты ещё и доктор?

– Нет. Но умею отличать “царапнуло” от “сейчас упадёшь”.

– Очень полезный навык.

Я присел рядом.

Рана была скользящая. По ребру. Широкая, но не глубокая.

– Жить будешь.

– Спасибо, обнадёжил.

– Уже второй раз за ночь.

Она подняла на меня глаза.

Усталая. Бледная. Но в голове ещё всё работает.

– Тебя уже второй раз хоронят, а ты всё ещё шутишь.

– А что мне, плакать?

– Нет. Просто странно видеть, как человек после такой ночи ещё держится.

– А ты?

Она на секунду улыбнулась. Совсем краем.

– Я потом развалюсь. Когда будет можно.

– Честный подход.

– Лучший из доступных.

Савин у стены тихо простонал:

– Анна…

– Что?

– Если я сейчас сдохну, ты мою куртку не отдавай дяде. Он её всё равно испортит.

Она даже не повернулась.

– Не сдохнешь.

– Откуда знаешь?

– Потому что я устала тебя таскать. Сдохнешь – придётся тащить самому на том свете.

– Аргумент…

Нормальная у них связка. Живая. Сразу чувствуется.

Я встал и пошёл к своим.

Мать лежала у борта. Лиза сидела рядом. Отец – чуть поодаль, привалившись спиной к ржавой тумбе. Вид у него был такой, будто его три раза прожевали и один раз вернули назад. Но глаза ясные. Уже хорошо.

Я сел возле матери.

Она повернула голову.

– Ну что, капитан, – спросила она. – Это у нас уже отдых?

– Почти.

– Плохой у тебя отдых.

– Я в курсе.

– А поесть дадут?

Я даже моргнул.

– Что?

– Я, между прочим, живая. Мне после всей этой красоты есть хочется.

Лиза расхохоталась нервно и уткнулась лицом в ладони.

– Мам, ты вообще настоящая.

– А ты сомневалась?

– Я уже ни в чём не уверена.

– Это пройдёт. Наверно.

Гера подполз к мешкам, поковырялся и вытащил сухой паёк.

– Вот. Нашёл еду. Правда, на вкус как картон, но зато честно.

– Дай, – сказала мать.

Он протянул пакет с таким видом, будто вручает награду лично.

– Держите. Вы заслужили.

Она взяла, открыла зубами и кивнула ему с серьёзным лицом.

– Спасибо. Ты полезный.

Гера расплылся.

– Всё. Мне больше ничего от жизни не надо.

– Не ври, – сказала Вера. – Тебе надо очень много.

– Но это тоже приятно!

Отец смотрел на мать долго. Не лез с нежностями. Не строил сцен. Просто смотрел, как она жует сухой паёк на ржавой барже посреди бегства.

Потом тихо сказал:

– Марин.

Она подняла на него глаза.

– Что?

Он помолчал. Видно было, что слова у него сейчас идут через такую же ржавчину, как эта баржа.

– Прости.

Тишина легла сразу.

Даже Гера притих.

Мать не ответила сразу. Доела кусок. Проглотила. Потом сказала:

– Ты сейчас за что именно просишь? Давай не валить всё в одну кучу.

Вот за это я её и любил.

Потому что правда. Без красивой слюни.

Отец выдохнул через нос.

– За то, что не вытащил вас раньше. За то, что тебя забрали после меня. За то, что дети жили на могилах, которых не было. За всё это.

Она смотрела на него спокойно. Очень устало. Очень живо.

– Хорошо, – сказала она. – Это потом обсудим.

– То есть не послала?

– Я ещё слишком слабая, чтобы посылать как следует. Не обольщайся.

Он закрыл глаза на секунду. Потом хмыкнул. Почти без звука.

– Справедливо.

Лиза сидела между ними и смотрела то на одного, то на другую.

– Я даже не знаю, мне сейчас реветь или смеяться, – сказала она.

– Не надо ни того ни другого, – ответила мать. – Лучше воды дай.

– Вот. Это уже по-нашему, – пробормотал я.

Голос внутри тихо отозвался:

Уровень внешней угрозы временно снижается.

Прямого преследования по воде не фиксирую.

Рекомендуется краткий отдых.

– Слышали? – сказал я. – Даже она разрешила выдохнуть.

– Кто “она”? – спросила мать.

Лиза глянула на меня.

Отец тоже.

Чёрт.

Вот этого разговора мы пока красиво обходили.

– Внутренний модуль, – сказал я. – Та штука из узла. Она у меня в голове живёт и умничает по делу.

Мать помолчала. Потом спокойно спросила:

– И давно?

– С семнадцатого узла.

– А раньше сказать было нельзя?

– Мам, у нас как-то всё время стреляли.

– Тоже верно.

Отец устало усмехнулся.

– Привыкнешь. Главное, чтоб не болтала лишнего.

Голос внутри сухо сказал:

Замечание принято.

Лишняя болтливость снижена.

Мать моргнула.

– Она сейчас со мной разговаривала?

– Нет, – сказал я. – Это мне.

– Понятно. Тогда передай ей, что если начнёт командовать детьми, я её тоже построю.

Лиза захлебнулась смехом. Я закрыл лицо ладонью.

– Всё. Нет. Хватит. Я не вывожу.

Голос внутри после паузы ответил:

Угроза зафиксирована.

Новый приоритет: не раздражать Марину Крайнову.

Теперь уже даже Вера усмехнулась. А это дорогого стоит.

Баржу несло вниз по восточному рукаву.

Город по правому борту уходил медленно. То склады, то стены, то старые кран-балки. Сирены где-то ещё жили, но уже далеко. Над водой висел серый день. Холодный. Настоящий. И после всего подземного мне этот воздух казался почти чужим.

Гера сидел у кормы, держал связанную верёвку Коршунова и жевал найденный сухарь.

– Слушай, – сказал он пленному, – вот чисто из интереса. Тебя в детстве били? Или это ты сам таким вырос?

Коршунов смотрел на воду.

– Отстань.

– Нет, мне реально интересно.

– Гера, – сказала Вера.

– Что?

– Отстань.

– Ладно. Но я потом всё равно продолжу.

Я подошёл к Борисычу. Он стоял у края и смотрел на уходящий берег.

– Что думаешь? – спросил я.

– Думаю, что мы пока живы.

– Это я тоже заметил.

– И думаю, что теперь Романов не будет играть в тишину. Ты у него вылез в люди. С семьёй, с поясом, с архивом. Значит, дальше он будет давить уже не как канцелярская крыса. А как власть.

– Знаю.

– А ты?

Я посмотрел на воду. Потом на экран, который уже почти не видно. Потом на свою руку. Чёрт знает какая по счёту кровь за ночь успела засохнуть в сгибах пальцев.

– А я думаю, что устал убегать, – сказал я.

Он кивнул.

– Вот это уже дело.

– Но сначала выдохнем.

– Да. Сначала выдохнем.

И вот на этом месте баржа вошла под старый пролёт, где ветер наконец не бил в лицо так зло. Люди чуть осели. Кто-то присел прямо на палубу. Кто-то пил воду мелкими глотками. Кто-то просто смотрел на небо, как будто впервые за вечность.

Это не был покой.

Это была только щель в нём.

Но нам хватало и щели.

Потому что после этой ночи даже она казалась роскошью