Текст книги "Оператор (СИ)"

Автор книги: Максим Искатель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Связь оборвалась.

В зале стало тихо.

А потом мать очень спокойно сказала:

– Ну что встали. Открывайте.

И вот после этого всё пошло без лишней суеты. Как надо.

Голос внутри снова был на месте и дальше уже никуда не денется.

Глава 17. Насосная тринадцать

До насосной мы шли быстро.

Точнее, все шли быстро, насколько можно быстро идти по мокрому тоннелю с каталкой, стариками, ранеными и одной связанной мразью, которую очень хотелось оставить где-нибудь в луже. Но нет. Коршунов пока был нужен живым. Сам от этого бесился, и меня это грело.

Тоннель вёл сначала ровно, потом пошёл под уклон. Воздух стал холоднее. Сырость полезла под воротник. Где-то далеко справа шумела вода. Не ручеёк. Нормальный такой поток. Значит, к каналу уже близко.

Я шёл в хвосте с Борисычем и всё время оглядывался назад.

Пусто.

Слишком пусто.

Голос внутри отозвался сразу:

Тыл чист.

Прямого преследования нет.

Вероятность обхода – высокая.

– Спасибо, успокоила, – пробормотал я.

Борисыч покосился.

– Опять с ней говоришь?

– Ага.

– И что она говорит?

– Что у нас сзади пока тихо. Значит, впереди будет веселей.

– Ну это и без неё понятно.

– С ней как-то официальнее.

Он хмыкнул.

– Очень нужное чувство.

Впереди колонна замедлилась. Ильич поднял кулак. Все встали.

Я быстрым шагом пошёл вперёд. Там тоннель расходился надвое. Левая ветка была сухая, с кабелями по потолку. Правая – ниже, темнее, с водой по щиколотку.

Ильич стоял посреди развилки и хмурился.

– По памяти – влево, – сказал он. – Но память у меня сейчас не та, чтобы на неё молиться.

Отец подошёл сбоку, опираясь рукой на стену.

– Не влево. Там тупик после обвала. Через правую.

– Ты уверен? – спросил я.

Он посмотрел на меня как на идиота.

– Я тут три года кабели гонял. Если и забыл, то не это.

Голос внутри сухо добавил:

Подтверждаю.

Левая ветка непроходима через сто двадцать метров.

Правая ведёт к насосной 13.

– Правая, – сказал я. – И быстро.

– Ну раз вы оба такие умные, – буркнул Ильич и махнул своим. – Колонна, вправо! Только аккуратно, там скользко.

Гера, который вёл Коршунова за ворот, сразу возмутился:

– А нельзя было выбрать дорогу, где не надо тащить эту падаль по воде?

– Можно, – сказала Вера, не оборачиваясь. – Но ты бы тогда ныл в сухом тоннеле. Какая разница?

– Есть разница. В сухом тоннеле я ною эстетичнее.

Коршунов, мокрый, связанный, с разбитой рожей, тихо сказал:

– Если бы вы меня просто пристрелили, всем было бы проще.

– Не переживай, – отозвался я. – Мы всё ещё это обсуждаем.

Мать на каталке вдруг хрипло сказала:

– Не сейчас.

Мы все непроизвольно обернулись.

Она лежала с закрытыми глазами, но в сознании. Голос слабый. Всё равно это был тот самый голос, от которого у нас с Лизой в детстве ноги сами шли домой вовремя.

– Что не сейчас? – спросил я.

Она приоткрыла глаза.

– Не стреляй его сейчас. Сначала вытащи нас. Потом уже развлекайся.

Гера уважительно кивнул.

– Очень мудрая женщина.

– Я знаю, – сказала Лиза и поправила одеяло на матери. – Поэтому ты рот закрой и иди ровно.

– А что все сегодня командуют?

– Потому что ты мешаешься.

– Ну спасибо.

Правую ветку мы прошли медленнее. Вода и правда мешала. Колёса каталки скользили, местами её опять приходилось поднимать. Пахло старой ржавчиной и чем-то химическим, как в давно заброшенной прачечной.

Я всё время держал в голове карту, но карта в голове – это хорошо, пока на стене не появляется что-то новое.

И оно появилось.

На втором повороте я увидел на бетонной стене свежую царапину. Не ржа. Не старый скол. Металл по камню недавно.

Присел.

Провёл пальцем.

Мелкая металлическая крошка.

Голос внутри отозвался:

Обнаружен след сервопривода или тяжёлого оборудования.

Давность – менее тридцати минут.

У меня внутри сразу всё стянулось.

– Стоп, – тихо сказал я.

Колонна встала.

Отец посмотрел на стену и выругался себе под нос.

– Они уже тут были.

– Обходом? – спросил Борисыч.

– Или заранее, – сказал я.

Вера шагнула ближе.

– Что за след?

– Железо прошло недавно. Тяжёлое.

– То есть Анна могла дать нам окно, а кто-то другой уже полез вперёд, – сказала она.

– Или окно настоящее, а у Романова просто длинные руки, – ответил я.

Коршунов хрипло рассмеялся.

– Доходит понемногу, да?

Я подошёл к нему близко. Почти вплотную.

– Слушай внимательно. Ещё один умный смешок – и ты пойдёшь остаток дороги без одного уха.

Он посмотрел мне в лицо и, к моему большому удовольствию, понял, что я не шучу.

– Ладно, – сказал он. – Не смешу.

– Молодец.

Мать с каталки вдруг тихо сказала:

– Тём.

– Что?

– Когда ты так говоришь, у тебя лицо как у деда.

Я даже завис на секунду.

– Это сейчас было оскорбление?

– Это было наблюдение.

Лиза фыркнула. Гера заржал в голос. Даже Борисыч улыбнулся в усы.

– Семья, – буркнул отец и отвёл взгляд.

– Очень смешно, – сказал я. – Все прям ждали момента.

Но внутри, прямо под этим коротким смехом, стало легче. На мгновение. Чуть-чуть. Иногда и этого достаточно.

Дальше пошли ещё осторожнее.

И не зря.

Насосная тринадцать встретила нас не дверью.

Запахом.

Горелая изоляция. Сажа. И лёгкий кислый след свежего дыма.

Потом был сам зал. Широкий, низкий, с двумя огромными насосами по бокам и рельсой под потолком. Половина света мёртвая. Пол мокрый. Слева лестница вверх к погрузочной раме. Справа техническая комната с выбитой дверью.

И тишина.

Такая тишина, после которой обычно бывает нехорошо.

Голос внутри сказал сразу:

В помещении недавно были люди.

Количество – от трех до пяти.

Прямой активности сейчас не фиксирую.

– Недавно, – повторил я.

Ильич поднял руку.

– Никто не растягивается. Все внутрь. Раненых к стене. Двое на лестницу. Двое к боковой двери. Быстро.

Люди пошли, но уже с явным нервом. Его я понимал. Когда место для выхода слишком тихое, любой нормальный человек начинает ждать подлянку.

Анны пока не было.

И это мне не нравилось всё сильнее.

– Где люк? – спросил я у отца.

Он показал на дальний угол под ржавой рамой.

– Под платформой. Там бетонная плита с двумя кольцами.

– Вижу.

– Но раньше она открывалась только изнутри узлом. Вручную не брали.

– Сейчас попробуем.

Марина устроила мать у стены. Положила ей под голову свернутый плащ. Пощупала пульс, потом глянула на меня.

– Далеко ещё до “вышли и зажили”?

– Ну… пока не очень.

– Я так и думала.

– Как она? – спросил я.

Марина кивнула в сторону матери.

– Живая. Голова ясная. Давление скачет. Сама не встанет. Но если не начнётся новая пляска с контуром, дотянем.

– А отец?

– Держится на характере. Это плохой источник питания, если честно.

– Сама такая, – буркнул он со стены.

– Конечно, – ответила Марина. – Но я хотя бы не вру, что мне нормально.

Вот за это я её тоже начал уважать ещё сильнее.

Я подошёл к плите под рамой.

Две железные петли в бетоне. Шов по краям. Старый служебный знак сверху.

Положил ладонь.

Ничего.

Потом пришёл сухой толчок в висок и схема проступила.

Насосная 13.

Погрузочный люк.

Внешний шлюз заблокирован.

Причина: ручная перехватка.

– Вот это уже плохо, – сказал я.

– Насколько? – спросила Вера.

– Люк заперт не системой. Вручную. Кто-то уже был тут и посадил его на перехват.

Борисыч тихо выругался.

– То есть нас здесь ждут.

– Или ждали, – сказал Ильич.

Голос внутри добавил:

Вероятность засады – 68 %.

Вероятность наблюдения – 82 %.

– Спасибо, родная. Очень вовремя.

Отец, услышав меня, сказал:

– Слева техкомната. Оттуда может быть доступ к приводу люка. Если не спалили всё к чёрту.

– Я схожу, – сказала Вера.

– Я с тобой, – сказал я.

– Нет, – отрезала она. – Ты нужен у люка. Если там живой привод, ты его поднимешь быстрее меня.

– А если там мина?

– Тогда ты мне всё равно уже не поможешь.

Говорит спокойно, без бравады. Просто как есть. Не люблю такие аргументы. Работают слишком хорошо.

– Ладно. Только не геройствуй.

Она даже бровью не повела.

– Это ты сейчас мне сказал?

– Я пытаюсь расти как человек.

– Продолжай.

Она ушла в техкомнату вместе с Борисычем. Я остался у люка. Отец подошёл ближе. Тяжело, но сам.

– Слушай, – сказал он тихо. – Если Анна не выйдет на связь в ближайшие пять минут, считай, окно либо схлопнулось, либо его не было.

– Понял.

– Тогда наверх не лезем. Тогда ищем второй путь по каналу.

– Есть второй?

– Есть. Плохой.

– Хороший мы, видимо, уже пропустили.

Он посмотрел на меня искоса.

– Ты злой.

– Угадай почему.

– Понимаю.

Мы замолчали.

Рядом у стены Лиза что-то тихо говорила матери. Не сюсюкалась. Просто рассказывала, что сейчас будет. Куда двинемся. Кто рядом. Что всё под контролем. Хотя никакого контроля там, конечно, не было. Но голос у неё был такой, что даже я бы послушал и успокоился.

Мать слушала и время от времени кивала.

Потом вдруг сказала:

– Лиз.

– Что?

– Ты похудела.

– Мам.

– Я серьёзно.

– Сейчас прям отличный момент.

– А другого мне не дали.

Лиза замерла, потом засмеялась в нос. Коротко. На грани.

– Вот как с тобой ругаться, а?

– Потом поругаешься. Когда выйдем.

Лиза наклонилась и осторожно прижалась лбом к её руке.

– Договорились.

Я отвернулся.

Не потому что нельзя смотреть.

Просто когда смотришь на такое после всего, внутри начинает ехать то, что ты так долго держал на скобах.

Из техкомнаты донёсся голос Веры:

– Артём! Сюда!

Я рванул сразу.

Там было тесно. Шкафы, пыль, старый привод, и воняло горелой проводкой так, что нос резало. Борисыч стоял у вскрытой панели. Вера держала фонарь над внутренностями.

– Что у вас?

– Кто-то уже лазил в привод, – сказала она. – Вот.

Я глянул.

Внутри на основном блоке стоял тонкий чёрный штырь. Небольшой. Почти незаметный. Но знакомый. Очень.

– Закладка, – сказал я.

– Да.

– Коршунов?

– Или его техи, – ответил Борисыч. – Смысл один.

Голос внутри подтвердил:

Внешний блок управления.

Канал ожидания активен.

При запуске люка возможен сигнал на верхний контур.

– То есть если мы просто откроем люк, наверху тут же узнают.

– Не только узнают, – сказал отец от двери. Он, конечно, опять пришёл сам. – Если блок живой, он может ещё и замок повесить обратно в момент открытия. И вы останетесь под огнём прямо в проёме.

– Прямо праздник какой-то, – сказал Гера, заглянув из коридора. – Я всё не могу привыкнуть, насколько у вас тут заботливые люди.

Я присел у привода.

– Можно снять.

– Уверен? – спросила Вера.

– Нет. Но можно.

– Честно.

– А зачем вам врать, если и так всё видно.

Я поддел штырь ножом. Не лезет. Значит, не просто вставили. Посадили глубже.

Положил пальцы на корпус. Схема вспыхнула сразу и выдала всю мерзость:

Перехватка связана с удалённым каналом.

Ручное извлечение вызовет аварийный сигнал.

Рекомендуется обратный сброс по линии источника.

– Нужен источник, – сказал я.

– Какой? – спросил Борисыч.

Я обернулся к двери, где как раз стоял Коршунов под охраной и делал вид, что ничего не слышит.

– Такой.

Он сразу понял, что ему сейчас опять станет хуже.

– Нет, – сказал он. – Даже не думай.

– Почему? – спросил я. – Больно будет?

– Ты не умеешь с этим работать.

– А вот это мы сейчас проверим.

Двое местных подтащили его к приводу почти волоком. Он попытался упереться. Зря. После всего, что было, на жалость тут уже никто не разменивался.

Я присел перед ним на корточки.

– Смотри. Сейчас ты или сам снимешь свою закладку и откроешь люк тихо, или я втыкаю твою руку в линию и смотрю, как система сама находит в тебе источник. Мне, честно, второй вариант даже интереснее.

Он молчал.

Я ждал.

Вода капала с трубы на пол. Где-то наверху глухо ухнуло. Весь зал слушал.

Коршунов поднял на меня глаза.

– Если я сниму закладку, нас всех достанут у канала.

– Не нас. Тебя точно достанут. Нас – посмотрим.

Он криво усмехнулся разбитым ртом.

– С тобой тяжело разговаривать.

– А мне легко?

Мать из зала вдруг сказала достаточно громко, чтобы услышали все:

– Да что вы с ним церемонитесь.

Я обернулся.

Она лежала у стены, бледная, укрытая, с живыми злыми глазами.

– Мам, не начинай.

– А я и не начинала. Я просто удивляюсь. У тебя под рукой готовая сволочь, а ты всё ещё надеешься на беседу.

Гера захлопал ладонью по колену.

– Всё. Нет, всё. Я официально ваш фанат.

– В очередь, – не поднимая головы, снова сказала Лиза.

Коршунов скривился.

– У вас весь род такой?

– Тебе-то что, – ответил я. – Снимай закладку.

Он смотрел ещё секунды три. Потом выдохнул.

– Ладно. Но если люк наверху уже под прицелом, это вам не поможет.

– Сам разберусь.

Он кивнул на привод.

– Боковую пластину открой.

Я открыл.

– Теперь дай руку.

– Свою дай.

– Сдурел?

– Ты хочешь обратный сброс по моей подписи или как? Тогда мою.

Логично. Ненавижу, когда он логичен.

Я схватил его за запястье, приложил ладонь к боковому контактному пятну и сказал:

– Даже не дёргайся.

Голос внутри сразу отозвался:

Источник найден.

Подтверждение внешней подписи: Антон Коршунов.

Доступен обратный сброс.

– Запускай.

Подтвердите болевую нагрузку на источник.

Я поднял глаза на Коршунова.

– Что? – спросил он, уже понимая по моему лицу, что ничего хорошего там нет.

– Подтверждаю, – сказал я.

Его выгнуло так, что двое мужиков едва удержали.

Не насмерть. Не надолго. Но очень неприятно.

И очень полезно.

В приводе щёлкнуло. Чёрный штырь мигнул и сам вылез из гнезда на сантиметр.

Я тут же выдернул его плоскогубцами.

– Готово, – сказал я.

Коршунов, белый как штукатурка, повис на руках у местных и прохрипел:

– Ненавижу тебя.

– Взаимно, – ответил я.

Голос внутри добавил:

Перехватка снята.

Удалённый сигнал не отправлен.

Люк доступен к открытию.

– Ну вот. А ты переживал.

– Ты вообще не человек, – прохрипел Коршунов.

– Да ты сам меня таким и делал, – сказал я и встал.

Из динамика в зале вдруг зашипело.

Все разом обернулись.

Связь.

Потом голос Анны.

Сбивчивый впервые за всё время. Уже без того ровного запаса.

– Слушайте меня внимательно. Окно схлопнулось быстрее. У меня мало времени. На насосной сверху уже не одна группа. Там люди Романова и военная стража вместе. В лоб вы не выйдете.

Мы переглянулись.

– Тогда что? – спросил я.

– Под насосной есть аварийный сброс в охлаждающий канал. Он должен быть затоплен, но сейчас сухой наполовину. Если успеете пройти по нему двести метров, выйдете в восточный рукав ниже постов.

– Откуда знаешь? – спросил Ильич.

– Потому что я только что открыла вам этот маршрут из старого техархива и уже почти уверена, что меня сейчас за это очень сильно не похвалят.

Вот теперь это звучало совсем по-человечески. И намного убедительнее.

– Где вход? – спросил я.

– Под люком, который вы сейчас пытаетесь открыть. Там будет лестница, потом круглая камера, потом сброс.

– Что сверху? – спросил Борисыч.

– Много людей. И ещё больше злых приказов. Не лезьте наверх. Вообще. Ни при каких условиях.

– Принял, – сказал я.

Пауза.

Потом она добавила уже тише:

– И ещё. Если сможете… не дайте им забрать Сергея и Марину обратно.

Отец и мать переглянулись.

Даже после всех лет, даже в таком виде это был настоящий взгляд между двумя людьми, которые слишком многое понимают без слов.

– Не дадим, – сказал я.

– Хорошо, – ответила Анна. – Тогда шевелитесь. Я ещё попробую ослепить им восточный контур. Но это уже как выйдет.

Связь оборвалась.

В зале стало тихо.

А потом мать очень спокойно сказала:

– Ну что стоим. Открывайте.

Глава 18. Сброс под насосной

Люк открывался тяжело.

Не потому что старый. Потому что кто-то до нас уже успел влезть в привод, поковыряться в нём и наколхозить. Такое железо всегда чувствует чужие руки. Скрипит иначе, злее.

Я стоял на колене у панели, держал ладонь на корпусе и чувствовал, как старый механизм подо мной нехотя приходит в чувство.

Голос внутри отозвался сухо:

Погрузочный люк.

Ручной привод активен.

Аварийный сброс доступен.

Время безопасного открытия – девятнадцать секунд.

– Девятнадцать? – переспросил я.

– Что? – сразу отозвался Борисыч.

– У нас девятнадцать секунд, пока всё не начнёт скрипеть и орать на весь район.

– Ну так не тяни.

– Очень полезный совет.

Я дёрнул рычаг.

Где-то под плитой щёлкнуло. Потом пошёл гул. Бетонная крышка дрогнула и медленно поползла в сторону. Из щели сразу пахнуло холодом, ржавой водой и старым камнем.

Отец подошёл ближе и кивнул вниз.

– Там лестница. Крутая. Сначала спускаем людей. Потом каталку.

– А если внизу уже ждут? – спросила Вера.

Голос внутри ответил раньше отца:

Прямой активности в шахте не фиксирую.

Влажность высокая.

Видимость низкая.

Опасность не исключена.

– Очень бодро, – пробормотал Гера. – “Не исключена”. Прямо жить захотелось.

Ильич уже включился.

– Первая группа вниз! Быстро! Старики, дети, раненые! Клим, Федя – на лестницу! Приняли перед! Живо!

Люди пошли без лишнего шума. Это меня радовало. Паника – штука заразная. Тут её пока не было. Тут пока все делали дело.

Я глянул на мать.

Она лежала на каталке, бледная, но в сознании. Глаза ясные. Упрямые. Наши.

– Как ты? – спросил я.

– Как будто меня переехали и не извинились.

– Значит, бодро.

– Не наглей.

– Даже не думал.

Она слабо, но очень узнаваемо скривила губы.

– Врёшь.

Лиза поправила ей одеяло и посмотрела на меня.

– Дальше я с ней.

– Да.

– И без твоих “останься тут”.

– Уже выучил.

– Вот и молодец.

Отец стоял рядом, держась за стойку так, будто та ему денег должна. Я видел, что ему тяжело. Видел и то, что он скорее язык себе откусит, чем скажет это вслух.

– Пап.

– Что?

– Ты сам вниз пойдёшь или тебя тоже нести как ценное имущество?

Он посмотрел на меня исподлобья.

– Иди к чёрту.

– Значит, сам.

– Пока да.

– Хорошо.

В этот момент на стене зашипел динамик.

Все в зале непроизвольно обернулись.

Связь.

Потом голос Анны. Быстрый. Уже на адреналине.

– Слушайте внимательно. Я посадила южную связь на шесть минут. Повторяю: на шесть. Потом у меня её отожмут обратно. После этого в район пойдут две дополнительные группы с верхнего кольца.

– Спасибо, – сказал я. – Очень вовремя.

– Не благодари. Лучше двигайся быстрее. И ещё. У вас по каналу впереди может быть завал. Старый. По архиву он числится как частичный, но архив врал и до меня.

– Замечательно.

– Я стараюсь.

Гера тихо сказал:

– Вот люблю, когда девушка умеет поддержать.

Анна, похоже, услышала.

– Я вообще много чего умею. Только не уверена, что доживу и покажу.

Мне этот тон понравился. Без позы. Без сахарной героики. Человек реально на своей стороне баррикады рискует и не делает вид, что это не так.

– Не сдохни раньше времени, – сказал я.

Небольшая пауза.

Потом она ответила уже тише:

– Постараюсь.

Связь оборвалась.

Голос внутри сразу напомнил:

Время безопасного открытия – двенадцать секунд.

– Всё. Вниз, – сказал я. – Сейчас.

Первыми ушли двое местных с фонарями. За ними старики и пацанва. Потом раненые. Лестница оказалась действительно мерзкой. Узкая, мокрая, крутая. Такая, на которой хороший сапог легко становится плохим сапогом.

Каталку опускали втроём. Ильич впереди, Лиза справа, я сзади. Мать молчала ровно до середины спуска. Потом сказала:

– Если уроните, я вам всем устрою.

– Мам, – выдохнула Лиза. – Ты можешь хоть сейчас не угрожать?

– Могу. Не хочу.

– Нормально, – сказал я. – Значит, в порядке.

– Я просто лежу, – ответила она. – Угрожать мне пока легче, чем вставать.

Гера сверху хохотнул.

– Вот это правильный настрой.

– Рот закрой и придержи низ! – рявкнул Ильич.

– Уже держу!

Мать спустили. Следом ушёл отец. Сам. Хоть и медленно. Коршунова спихнули вниз почти пинками. Он матерился сквозь зубы, но тихо. Умнеет.

Я оставался последним у люка вместе с Борисычем и Верой.

– Закрываем? – спросил Борисыч.

Я положил ладонь на край привода.

Голос внутри ответил сразу:

Частичное закрытие возможно.

Полная блокировка невозможна без времени.

Рекомендуется аварийный клин.

– То есть?

– Клин, – перевёл я. – Надо, чтобы люк не захлопнулся сразу, но и не дал им быстро полезть следом.

– Понял, – сказал Борисыч.

Он схватил старую рельсовую скобу и вогнал её в боковой паз. Вера добила сверху молотком. Металл сел криво. Хорошо. Теперь тем, кто пойдёт за нами, придётся сначала попотеть.

– Сойдёт, – сказала она.

– Сойдёт, – согласился я.

Мы полезли вниз.

Лестница кончилась круглой камерой. Внизу стояла вода, холодная и чёрная. По пояс не доходила. Всё равно неприятно. В стене шёл широкий сбросной тоннель – тот самый выход к охлаждающему каналу.

Отец уже стоял у его входа и всматривался в темноту.

– Что там? – спросил я.

– Пока тихо.

– Ключевое слово “пока”, – буркнула Вера.

Голос внутри отозвался:

Температура впереди понижена.

Течение слабое.

На расстоянии ста восьмидесяти метров – нарушение геометрии прохода.

Вероятен завал.

– Завал впереди, – сказал я.

– Большой? – спросил Ильич.

– Пока не знаю.

– Ну хоть не скучно, – сказал Гера.

Коршунов, мокрый по колено и злой как собака, тихо выдохнул:

– Вы всё равно не успеете.

Я повернулся к нему.

– Слушай, я начинаю думать, что ты вообще без перерыва мечтаешь получить в лицо.

– Да я просто реалист.

– Ты просто зараза.

– Это тоже.

Мать с каталки сказала:

– Хватит трепаться.

Мы все обернулись.

Она лежала, смотрела на Коршунова и говорила совсем спокойно.

– Ты мне и так надоел. Помолчи хотя бы дорогу.

Он открыл рот.

Потом передумал.

– Вот, – сказал Гера. – Учись. Я же говорил, великая женщина.

– Тебя кто спрашивал? – отозвалась Лиза.

– Никто. Я от души.

Колонна двинулась в тоннель.

Шли цепочкой. Вода по голень. Потолок низкий. Стены в потёках. Под ногами местами мелкий мусор и старые болты. Свет только от фонарей и редких аварийных полос под потолком. Из-за этого всё вокруг казалось или ближе, или дальше, чем есть на самом деле.

Я шёл впереди с Ильичом и одним местным по имени Клим. Отец держался в двух шагах позади меня. Он всё время молчал. Это мне не нравилось больше, чем если бы он ругался.

– Пап.

– Мм?

– Держишься?

– Иду же.

– Это не ответ.

– А ты любишь правильные ответы? Не замечал.

– Сейчас люблю.

Он помолчал, потом всё-таки сказал:

– Хреново, если честно.

– Вот. Уже лучше.

– Это тебе лучше. А мне не очень.

– Потерпи.

– Ты мне как врач сейчас сказал?

– Нет. Как сын.

Он усмехнулся.

– Тогда ладно.

Через минуту из задней части колонны донёсся тихий мат.

Я сразу обернулся.

– Что там?

– Колесо клинит! – отозвалась Лиза. – Не идёт по шву!

Я вернулся к каталке. И правда. Одно колесо попало в ржавую выбоину и село намертво.

Марина уже стояла на колене у оси.

– Не дёргай, – сказала она мне, даже не поднимая головы. – Если сейчас рванёшь, сломаешь крепление.

– Тогда что?

– Тогда дашь мне две секунды не мешать.

– Справедливо.

Она вынула нож, поддела намотанную проволоку, вырвала её из оси и стукнула по колесу ладонью.

– Всё. Поехали.

– Спасибо.

– Потом спасибо скажешь. На нормальном свету.

Мать, которая всё это время молчала, вдруг тихо сказала:

– Марин.

Марина застыла.

– Что? – очень осторожно спросила она.

– Ты всё ещё очень командная.

Марина подняла голову. Посмотрела на неё и вдруг улыбнулась. Не широко. Но по-настоящему.

– А вы всё ещё не умеете лежать спокойно.

– Не люблю.

– Я помню.

Всё. Этого хватило, чтобы у Лизы опять дрогнуло лицо. Она сразу отвернулась, будто свет проверяет. Я сделал вид, что не заметил.

Голос внутри прервал эту минуту:

Верхний люк вскрыт.

Преследование началось.

До входа в сбросной тоннель – две минуты двадцать секунд при текущем темпе противника.

У меня всё внутри сразу стало собраннее.

– Они уже внизу, – сказал я.

Ильич коротко выругался.

– Быстрее! Все быстрее! Не жмёмся!

– Не бежать! – сразу добавил отец. – Вода. Упадут.

– Не бежать, но шевелиться! – поправил Ильич. – Всё, пошли, пошли!

Колонна прибавила. Насколько могла.

Мы дошли до завала через четыре минуты.

Он оказался хуже, чем я надеялся.

Часть потолка села на проход. Не наглухо. Но так, что людям нужно было пролезать по одному. Каталка не проходила вообще.

Гера посмотрел на это и долго молчал.

Потом сказал:

– Нет. Ну это уже хамство.

– Сколько? – спросил я у голоса внутри.

Высота прохода в узком месте – пятьдесят шесть сантиметров.

Каталка не пройдёт.

Обхода нет.

– Ясно, – сказал я.

– Что ясно? – спросила Лиза.

– Каталку оставляем. Дальше на руках.

Она сжала челюсть.

– Хорошо.

Мать услышала и сразу сказала:

– Я сама скажу, когда меня уроните.

– Мам.

– Молчи и поднимай.

Мы с Лизой взялись за неё первыми. Осторожно. Она была легче, чем должна быть. Это мне не понравилось. Совсем.

Отец подошёл с другой стороны.

– Я тоже.

– Ты еле стоишь, – сказала Лиза.

– И что теперь? Уйти погулять?

– Пап.

– Я сказал, тоже.

– Ладно, – сказал я. – Только без глупостей.

Он посмотрел на меня в упор.

– Это ты мне сейчас говоришь?

– Да. Получай удовольствие.

Вера уже перелезла через завал и приняла у нас оружие и мешки. Ильич протаскивал людей по одному. Дети проходили легко. Старикам помогали руками. С раненым мужиком возились дольше всех. Коршунова вообще пропихнули как бревно. Я от этого внутренне порадовался.

Когда дошла очередь до матери, завал за спиной вдруг отозвался эхом.

Не просто шагами.

Металлом.

Тяжёлым.

Голос внутри дал:

Преследовательная группа вошла в тоннель.

Количество – не менее шести.

Есть тяжёлый инструмент.

– Они уже близко, – сказал я.

– Насколько? – спросил Борисыч из-за завала.

– Очень.

– Тогда не целуйтесь там, двигайтесь!

– Сам не тормози!

Мы провели мать через узкое место почти на весу. Она ни разу не пискнула. Только один раз стиснула мне запястье так, что я понял: больно ей очень. Но молчит.

– Ещё чуть-чуть, – сказал я.

– Ты в детстве тоже так говорил, когда в речку меня тянул, – выдохнула она.

– И что?

– И я тогда тоже зря согласилась.

– Неправда. Тебе потом понравилось.

– Врёшь.

– Да.

Лиза не выдержала и коротко хохотнула прямо на нервах.

– Нормально, – сказала она. – Абсолютно нормальный семейный разговор в канаве.

– А у вас всегда так? – спросила Вера с другой стороны.

– Нет, – ответил я. – Иногда ещё хуже.

Мать протащили. Следом пролезли отец и я.

Едва мы поднялись по эту сторону завала, сзади бухнуло.

Первый удар в обрушенный проход.

– Они уже здесь! – крикнул Клим.

– Вижу! – рявкнул Ильич. – Все дальше! Живо!

Голос внутри сказал:

Структура завала нестабильна.

Возможен контролируемый обвал при точечном ударе в верхний правый шов.

Я поднял голову.

И правда. Над завалом, чуть справа, шёл старый треснувший стык. Если его добить, можно посадить ещё кусок потолка прямо им на головы.

– Борисыч!

– Что?

– Верхний правый шов! Если врезать туда, он сядет!

– Чем врезать?

Гера уже поднимал с пола кусок старой трубы.

– Ну точно не добрым словом!

– Давай! – крикнул я.

Он замахнулся и влепил трубой в шов. Раз. Второй. Третий.

С той стороны в завал уже били резаком.

Металл орал. Камень сыпался.

Голос внутри выдал:

Разрушение возможно.

Ещё один сильный удар.

– Ещё! – крикнул я.

Гера ударил четвёртый раз.

Потолок над швом дёрнулся.

Потом пошёл вниз.

Большой кусок бетона сел прямо на завал и добавил туда ещё тонну хорошего настроения. С той стороны сразу заорали.

– Есть! – рявкнул Борисыч.

– Красота! – отозвался Гера, переводя дух. – Я сегодня прям художник.

– Не расслабляйся, – сказала Вера. – Их это не убило. Просто задержало.

– Спасибо. А я-то уже хотел праздновать.

Мы пошли дальше.

Сбросной тоннель после завала стал хуже. Уже. Сырая вонь пошла сильнее. Вода под ногами стала холоднее. Воздух тянуло сквозняком. Значит, до выхода в канал недалеко.

Голос внутри подтвердил:

До круглой камеры – семьдесят метров.

До аварийного сброса – сто двенадцать.

– Уже близко, – сказал я.

– Наконец-то, – выдохнула Лиза.

И в этот же момент впереди раздался выстрел.

Один.

Потом второй.

Колонна встала.

Ильич сразу заорал:

– Все вниз! На пол! Тихо!

Я пригнулся и всмотрелся вперёд.

Из круглой камеры у выхода шёл свет фонаря. Чужой. И чья-то тень мелькнула по стене.

Голос внутри коротко сказал:

Впереди люди.

Минимум двое.

Вооружены.

– Ну конечно, – выдохнул я. – А я уже почти начал надеяться.

– Кто там? – шепнула Вера.

– Сейчас узнаем, – сказал я.

Из темноты впереди раздался женский голос:

– Не стреляйте! Это свои!

Все замерли.

Я узнал голос не сразу. Только на второй секунде.

Анна.

Только в нём сейчас не было никакого запаса. Только усталость и спешка.

– Артём! – крикнула она уже тише, но жёстче. – Если ты живой, шевели людей быстрее! У меня тут не окно, а щель! И она уже почти захлопнулась!

И вот на этом месте стало понятно: спокойно выйти нам никто не даст. Мы только-только добрались до горла бутылки. Теперь надо было ещё из него вылезти.